Oui

«Драгоценный Тарас Петрович! Я держу в руках перо несколько дней и не нахожу, что написать.  Я хочу попросить прощение,  что не нашла в себе силы заехать попрощаться с Вами. Ваше признание отозвалось в моем сердце большими переживаниями, о которых я не могла молчать, ежли бы мы увиделись, но и говорить о них — дело совершенно затруднительное и бессмысленное.  В Париже стоит теплая погода, если Вы когда-то посетите меня, лучше выбирать именно этот сезон! Я покажу Вам величественный Нотр дам де пари, познакомлю с вузом, над которым столько раз Вы изволили шутить, и , самой известной в узких кругах кондитерской Луи де Норта, там невероятные сладкие пирожки, только называются круассаны. Нет-нет, не просто круассан! Он первый придумал класть в них джем! Магнифик!» Тарас не плакал, Тарас всегда делал дело, чтобы не впадать в уныние, но сейчас его глаза увлажнились от безысходности и нежности, которая рвала его сердце. Ну какой Париж, Анастасия, какой Париж! За стенкой громыхал мокрушник, за окном клубился снег. Стоп. Какая теплая осень?  — Перетрухин! — высморкался Тарас в скомканный платок, —  какая сейчас погода в Париже? — Не могу знать, Тарас Петрович! Путешествовать изволите? — Тьфу, дурак! Поди и узнай! Осень там?! «Папа привыкает к праздной жизни, но ему совершенно не нравится здесь, говорит, что все театральное и неживое, хотя я искренне надеялась, что ему полегчает на сердце.  Должна признаться, я скучаю по расследованиям, по шуму набережных и вечерним огням, беседам за завтраком с Михаилом Львовичем и Владимиром, по седьмому участку, а больше всего по Вас.  Пишите пожалуйста, если не сердитесь, о новых расследованиях, о неразгаданном и волнующим Вас. Письма из Парижа приходят самым срочным отправлением в течении 7 дней, я обещаю помогать и поддерживать ваши начинания. С нежностью к вам, Настя» Тарас погладил последнюю фразу. С нежностью. Встал к окну. Также когда-то он стоял, а Анастасия тянулась к нему губами, охотно отвечая на его ласку. Тогда он узнал,  что называется такой поцелуй французским. Нежно. Настя. — Тарас Петрович, в Париже второго дня было дождливо и не по сезону снежно! — Второго дня значит? То есть неделю назад теплой осени могло и не стоять. — Перетрухин! Когда письмо пришло? — Не могу знать, Тарас Петрович! — А ну отвечай, пока половым не отправился на Сенную! — Так, то не я нашел, Ухов! — Ухов! А ты чего почтальоном заделался тогда?  — Так я увидел, что письмо у него на ваше имя лежит, бумаги сегодня по делу Чегодаева искал! И к вам прямиком новость-то сообщить, порадовать! —Порадовать. А Ухов что?  — Недоволен. — Недоволен, говоришь? А ну его ко мне быстро! — Ты чего скрытничаешь, голубчик? Когда письмо получил? Молчишь. А чего молчишь? Уж не влюбился ли?  — Что вы, Тарас Петрович, как можно? — Ну так что тогда, кто надоумил? — Так вы об ней все думаете день и ночь, сердце кровью обливается! Письмо эвоное два месяца как пришло, но так я затаил, вы в ту пору хоть перестали метаться, как раненный кабан. — Что? Какой такой кабан?  — А вот и что, как есть, что вы себя бы видели!  — Обо мне заботился значит? — Так точно. — А что ежли помощь ей нужна была? Али ответ мне дала важный? — А какая отсюдава туда помощь, одна надежда вам, Тарас Петрович! Уж простите меня дурака, что надоумил вас! Страдание одно, коли знал бы… — Какая помощь? Да я за ней куда угодно, хоть в Париж — булки сладкие есть, хоть в Архангельск — лосей доить! Вот что Ухов: нет у меня другой дороги, одна она теперя. А не женюсь, значит так оно и будет! А пока помнит меня, пока могу говорить с ней, пока надежда есть — не отступлюсь я. Слово Смолокурова — до конца пойду! — Тарас Петрович, что ж вы крест-то на себе ставите! Ей богу! Видный мужчина, вон и купчиха Андронникова вчерась про вас спрашивала… — Иди, Ухов, отсюда! И свахой забудь быть! Уже сделал все, — прикрикнул пристав, надевая шинель.