Избалованная девица

На рассвете они поднялись на борт. Судно было низкое и узкое. Ни кают, ни лавок не было. Во всю длину палубы была раскатана циновка, на которой бок о бок ютились пассажиры. На носу устроилась кучка рыбаков с переливавшимся серебром в корзинах ночным уловом. Какой-то солдат дремал, прислонившись к канатной бухте. Лидия опустилась на влажную от мороси циновку и крепче закуталась в плащ. Судно покачивалось на октябрьской крупной зыби, в латаный парус задувал сырой колючий ветер. Тяжелые облака слились в единую серую массу, а случайные брызги с моря обжигали ледяным холодом. Лидия свернулась в клубок, обхватив себя руками. Она то погружалась в темноту, то рывком выплывала из нее на качающуюся палубу. Каждый раз, когда рядом останавливались сапоги купившего ее торговца, она замирала, задерживая дыхание и готовясь к тому, что сейчас ее вздернут на ноги. И каждый раз он проходил мимо, наклоняясь только для того, чтобы взглянуть. А однажды поставил рядом плошку с разведенным водой кислым вином, и всунул в руку кусок хлеба. И сказал: "Пей". Он к ней ни разу пальцем не прикоснулся. Каждый раз, когда он уходил, ее накрывала волна облегчения: ее опять оставили в покое! В это почти невозможно было поверить. Вокруг, то и дело отворачивая лица от брызг, прятались под грубым сукном курток другие пассажиры. Она старалась сжаться, старалась затаиться под жестким плащом. Временами она погружалась в глубокий сон, временами дремала, неизменно пробуждаясь, когда к ней приближались тяжелые шаги. День и ночь слились в единый серый туман, только что к рассвету становилось холоднее всего. Наконец парус спустили, и послышались новые команды. Застучали весла, и в воздухе запахло сушей. Лидия, моргая, смотрела как из тумана проступает крепостная стена в свежих проломах, над которой поднимались шпили почерневших от пожара церквей и обвалившиеся крыши домов. Судно скользнуло в гавань, переполненную такими же малыми судами. В воздухе висел уже знакомый запах дегтя и рыбы, к которым прибавился новый — горелого дерева. Над серым морем с криком метались белые птицы. — Идем! — коротко распорядился торговец, кивком указывая дорогу. Он закинул на плечо сумку и двинулся к трапу. Лидия с трудом поднялась на затекшие ноги, крепче прижала к себе грубую ткань плаща и поковыляла следом. За спиной остался плеск воды, впереди — грохот колесок. Со всех сторон звучала скороговорка чужой речи. Она не знала, как назывался этот город, и ей было все равно. Под босыми ногами была не качающаяся палуба, а булыжники мостовой. Это была суша, а не море. Торговец вел ее за собой, ни разу не оглянувшись, и она брела за ним по пахнущим гарью улицам мимо полуразрушеных домов, зиявших пробоинами окон. * * * Торговец заговорил, только когда они тряслись в повозке по изрытой колеями дороге. Он небрежно бросил: "Будешь при Сорок Пятом. Парни хорошие, не обидят". Она не поняла, о чем он, только что ее участь уже решена. Она тупо кивнула и плотнее завернулась в плащ. Их повозка была простой подводой, с парусиной, натянутой на дуги. Каждый толчок отызвался режущей болью в истертой за неделю на корабле промежностью. Дорога шла вдоль берега бурной широкой реки, а вокруг из тумана поднимились зеленые холмы. В воздухе пахло мокрой землей и древесным дымом. То тут, то там виднелись груды камней, из которых торчали почерневшие балки. Навстречу им попалось несколько человек. Все они замирали и быстро крестились. На судне Лидии удалось немного отоспаться, и сейчас она сидела на телеге и воспаленными глазами вглядывалась в проплывающий мимо речной берег. Уже смеркалось, когда за поворотом показалась деревня, на удивление целая в этом мире пожарищ и развалин: приземистые каменные дома с блестящей от дождя красной черепицей, церковь с невысокой колокольней, загоны с гусями и курами прямо у каменных стен. Вечерние улицы утопали в грязи. И повсюду сновали солдаты. Потрепанные мундиры, на правом плече мушкет дулом вверх, через плечо — белый ремень, на бедре — черная прямоугольная сумка. Сапоги облеплены глиной и навозом. За последними домами открылось поле, заставленное рядами парусиновых палаток. Один ряд сливался с другим, с одного края били барабаны, с другого отзывались тонкие звуки горнов. Тут и там стояли до отказа нагруженые телеги. У перевязей вяло переступали с ноги на ногу понурые лошади. Дым от множества костерков сливался в единую пелену. Со всех сторон звучали грубые голоса. Язык был родной, английский, но она понимала едва ли половину слов. "Гляди-ка, новое мясцо подвезли!" — прозвучало почти над ухом. "Занимай, ребята, очередь!" При слова "очередь" она вздрогнула. Торговец даже бровью не повел. Они проехали почти весь лагерь, и оказались на окраине, где за цепью телег сгрудились разномастные палатки — большие, поменьше и совсем маленькие. Парусина была в пятнах, веревки провисли, глина вокруг истоптана множеством сапог. В самом дальнем конце стояла большая палатка. Изнутри раздавлись звуки разгульного веселья: басовитый мужской смех, женские визги и вскрики, топот ног и звон бутылок. У откинутого полога в мутном свете стоявшего на земле масляного фонаря неподвижно застыла на раскладном стуле тучная женщина. — Приехали, — пробормотал торговец. Он стащил Лидию с телеги и подтолкнул к входу. — Агнес, привез тебе новенькую. Прямо с корабля.