Избалованная девица

Агнес была тучная, с широкими бедрами и обвисшей грудью, едва не выпадавшей из ее блузки. Грудь украшала нитка разноцветных стеклянных бус. Волосы отливали медью, что только делало ее старше. Поношенную шерстяную юбку прикрывал грубый холщовый фартук с большими карманами. Все это Лидия разглядела при свете поставленного на землю фонаря. А потом свет из палатки упал на лицо с жесткими складками вокруг рта и острым цепким взглядом - лицо все повидавшей и ко всему привыкшей женщины. Агнес медленно встала. - А ну-ка - сказала она хриплым, каким-то шершавым голосом, протянула руку, схватила Лидию за подбородок, подтянула к входу в палатку и стала пристально разлядывать синяки и ссадины на ее лице. - Сойдет, если не приглядываться. Как зовут, девка? Лидия сглотнула и сухими губами ответила: "Лидия". - Чего? Солдатикам такие барские имена ни к чему. Будешь Мег. Дошло? Мег кивнула. Жесткая рука продолжала сжимать челюсть. - Хорошо, коли понятливая. Я повторять не люблю. Тут вмешался все это время стоявший рядом торговец: - Помоешь, накормишь, дашь дня три отдохнуть. А то матросы ее измяли в конец, от нее все равно пока толка не будет. Агнес недовольно буркнула:

— Сама знаю. Выпустила щеку Мег и добавила уже для нее: - Отлежишься и пойдешь отрабатывать пайку. У нас тут не богадельня. Она повернулась и рявкнула в полог: "Кончита!" Через минуту у выхода появилась женщина. Молодая, темноглазая, довольно стройная, с распущенными черными волосами, и тоже в юбке с большим фартуком и блузке с глубоким вырезом. Только у нее грудь была крепкая, тугая, и кроме бус на шее висел маленький латунный крест на шнурке. Агнес хрипло произнесла что-то непонятное. Кончита кивнула, потом оглядела Мег и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость. Она быстро коснулась ее руки и сказала: "Ven conmigo!", и, видя, что Мег не понимает, добавила на ломаном английском: "Идти! Мыть!". И потащила ее за собой. В примыкающем к палатке довольно большом дощатом сарае тлел очаг. На огне стоял таз с водой. Из палатки по-прежнему раздавались мужские выкрики, хохот, топот и временами прерывистые стоны. Кончита забрала у Мег плащ, тихо цокнула языком при виде того, что оказалось под ним, достала откуда-то еще один таз, знаком велела Мег стать в него, вручила ей мягкую рваную тряпку и жестами изобразила мытье. Мег встала в таз и стала тереть себя тряпкой. Когда она окунала ее в горячую воду, по воде расходились бурые завитки: грязь, деготь и пот. Временами она морщилась, когда слишком сильно терла синяки, но упорно продолжала. Потом Кончита принесла глиняный горшочек, закупоренный обвитой веревкой пробкой. Она вытащила пробку, окунула в горшочек два пальца, и указала на собственную промежность. Потом передала горшочек Мег. Та, не колеблясь, сунула пальцы внутрь и растерла мазь по натертой и воспаленной плоти. Сначала сильно защипало, но потом наступило облегчение. Мег едва на заплакала от благодарности: чистая и боль унялась. Ей вручили блузку с вырезом, поношенную шерстяную юбку и фартук. Она торопливо натянула их на себя и по знаку Кончиты опустилась на скамью у грубо сколоченного стола. Та ненадолго вышла и вернулась с миской, в которой дымилось что-то вроде горячего жаркого. Остро пахло незнакомыми приправами. Мег, схватив ложку, накинулась на еду, наслаждаясь каждым глотком. Рядом с локтем появился стакан с кисло пахнущим вином. Кончита тоже опустилась на скамью, и молча смотрела на нее, слабо улыбаясь. Наконец Кончита указала на тонкий тюфяк у стены, на который было наброшено грубое одеяло. Мег медленно опустилась на него, и свернулась под одеялом. Из палатки продолжался доноситься крики, гогот и топот. Кончита сказала: "Duerme bien!". И ушла. В неровном свете очага Мег несколько минут рассматривала внутренность сарая: длинная скамья, такой же длинный стол, по углам - свернутые тюфяки и какая-то утварь, по стенам развешано разноцветное тряпье. А потом закрыла глаза. Уже три дня ее никто не бил, не отдавал приказов, не ставил в доступную позу и не использовал. И впереди были еще три таких же блаженных дня. Она заснула, бесконечно благодарная за все: воду, мазь, горячую еду, и тонкий тюфяк на полу. * * * На четвертый вечер Агнес заявила: "Хватит бездельничать. Тут даром не кормят!" Мег безмолвно поднялась с тюфяка, ощущая привычную тянущую боль между бедер. Оправила юбку, перевязала фартук, подтянула вырез блузки. Агнес тут же рывком сдернула его вниз со словами: "Скромница нашлась! Не в церковь идешь!" Веселье в палатке было в полном разгаре: грубый мужской хохот, мерные женские стоны и влажные шлепки тел на набитых соломой тюфяках. Она встала там, куда Агнес ее поставила, и застыла в ожидании. Первый клиент неуклюже и быстро кончил, бурча что-то себе под нос, пока завязывал пояс. Следом появился второй: высокий, широкоплечий, немолодой, с пересекающим щеку шрамом и перебитым носом. Кулаки у него были такие, что могли прошибить доску. Рот жестко сжат, взгляд пристальный и оценивающий. На рукавах - широкие белые полосы углом. "Сержант", - сообразила Мег, вспомнив Дербиширскую милицию. У нее перехватило горло. Он тяжело придавил ее к полу, вошел одним рывком и резко задвигался, получая свое. Закончив, встал, подтянул штаны и сплюнул на пол. Какой-то его приятель, сидевший за столом, окликнул: "И как тебе новенькая, Куп?" Широкоплечий сержант повернул голову и басовито заявил на всю палатку: "Не девка, а бревно. Пусть пользуют те, кому чужие обьедки по вкусу". Приятель загоготал. Сержант хмыкнул, пожал плечами и вышел.