Ларьята и Рось

Бывает, выберешь профессию, а душа к ней не лежит. Вот и Ларьята, Хранительница Лунного Леса, не любила. Всё-то у неё не выходило, не получалось. Теория — пожалуйста, вызубрит так, что от зубов отскакивает, и наставники торжественно чертят «А» в экзаменационном ведомственном свитке. И назначают на важную должность – охранять лес на границе Распределья в течение пятидесяти лет. Это вам не бродить без распределения, будто троечнице, от селенья к селенью, картишки на любовь раскидывать, эликсирами со шпанской мушкой из-под полы торговать, перебиваться с чёрствого хлеба на колодезную воду. Тут грамотной надо быть. Или со знакомствами-протекциями, или со способностями, которые сам Повелитель Тьмы отметил. У Ларьяты способностей не было. Она вообще магии боялась, чёрных сил страшилась, жертвоприношений всяких на дух не переносила. Все эти лягушачьи потроха, в которые её сокурсницы по локоть закапывались, гадания на поеденных червями плохо вываренных костях – да её тошнило от подобных перегибов. Но всё же пошла в ведьмы в своё время. Женщине ведь в их тёмные времена куда дорога? Особенно круглой сиротинушке, без крова и родни? Или в публичный дом, пока плохая косметика да грубые мужицкие руки не поистаскают нежную девичью красу. Или третьей женой к зажиточному крестьянину или купцу, на манер служанки подавать-прислуживать старшим жёнам, да ещё и нагоняй он них получать, да ещё бесплатной подстилкой мужу престарелому, не дай боги, служить. Или на жертвенный алтарь в качестве бесплатного подношения в надежде умилостивить Повелителя Тьмы, что лезет в их богатые земли из голодного перенаселённого нечистью Распределья. Или вот в науку. Науки той — с гулькин нос. Да, знала Ларьята, как пентаграмму начертить, какие свечи выставить, какие снадобья рассыпать. Знала, что в какой день и сезон года угодно Повелителю в жертву получить. Знала в теории, чем полить-окропить и какие слова произнести, чтобы вырвавшихся из Распределья тварей загнать обратно за Грань или даже загасить — если Грань уже далеко, а тварь хищная. Знать знала, а применять боялась. Так, оттарабанит по мелочи пару заклинаний, тощий столбик дыма от сожжённых трав пустит с краю Лунного Леса – чтобы и крестьянам было видно, и Повелитель учуял, слова Договора повторит обязательно, чтобы помнил, Тёмный, какие условия ему на заре веков поставили, чтобы сидел он в своём Разпределье, властвовал вечно и в человечий мир не выходил, — и ходу, ходу, обратно в хижину, домой. Успокоительные отвары пить, тёплые носки вязаные из крапивы пополам с овечьей шерстью носить. Ибо от всей этой волшбы у Ларьяты так руки-ноги мёрзли, что просто кошмар. Во-первых, в ночи стой колдунствуй, что особенно зимой казалось скрытым издевательством, во-вторых, от страха зуб на зуб не попадал. Распределье — оно ведь не просто так. Оно сперва в мозг бьёт, самые потаённые страхи воплощая. И оттуда, изнутри, забирая энергию ужаса человеческого, уже становится вещественным, физическим, обретает силу воздействовать телесно. Допустим, боится девица лягушек, мерзкими они ей кажутся, склизкими, кожа у них холодная. Так Распределье покажет ей такого лягуху-монстра, что лучше бы сразу на нож иль в петлю, чем жить потом с воспоминанием о фантоме, который гонится за тобой с полуметровым хером наперевес, чтобы снасильничать, до крови порвать, холодным склизким лягушачьим ядом покрыть снаружи и изнутри, будто мужчина — своим семенем. Брр, гадость. Или, например, ежей боится кто. Тому Распределье пошлёт траву-бамбук сказочную, что за минуту на метр вырастает, пронзая насквозь и печень, и селезёнку, и желудок насквозь разорвёт так, что кишки наружу змеящимися петлями полезут. Укусы насекомых страшат? Так Распределье нагонит под кожу и в уши тараканов, шмелей мохнатых в живот, мокриц ползучих под юбку — справится ли ведьма с такими наворотами, если от страха горло пережмёт, да из головы все слова Силы выбьет? Не справится. Вот и Ларьята справляться не хотела. Конечно, по молодости лет она всякого насмотрелась. И лягух было в её детстве в достатке, и тараканов, и ежей. Не боялась она природы. Людей боялась больше. Страшно ей было, когда голос на неё повышали, когда высокие сильные мужчины — а выше маленькой соплюхи-сироты любой мужчина в деревне будет — поднимали на неё руку, чтоб прогнать с дороги, чтоб не попрошайничала еды и не просила погреться у остывающего очага. Ещё боялась Ларьята темноты. И ещё - монстров Распределья, что в Книге Исхода были изображены на гравюрах. Так красочно и в таких подробностях изображены, что к седьмому курсу Ларьята поняла: зря боится; Книгу Исхода иллюстрировали художники-извращенцы, и к настоящим монстрам эти страховидлы отношения не имеют. Ну разве что ты себе настойчиво представишь двухметрового зеленокожего гоблина с членом на лбу, тогда Распределье действительно тебе его вышлет — и воюй после этого с ним. Лучше было не представлять ни-че-го. Тени — они и есть тени, не надо питать их энергией собственного страха. Но увы, даже на опушке Лунного Леса бывало страшновато. Бывало, нападали бестелесные тени на Ларьяту, пытались на испуг взять. Но тут уж или слова Силы молвить надо было, или бить заготовленными амулетами. Если уж и амулеты не помогали, то в ход шли топор или острый ведьмовской нож. Смотря, что под рукой было. Ведь не только тени алкали ведьминской плоти, бывало и люди нападали, или зверь дикий голодный. Так что если за дровами да хворостом Ларьята в лес заходила, то топор с собой брала. Если за травами и кореньями для волшебных декоктов, значит — нож. Ещё были у неё в арсенале заклятья оборонительные, но они били совсем насмерть, и их Ларьята не любила. Холодное железо и заклятья — это совсем на людей уже, не на тварей. Тем-то достаточно просто Слов и амулетов. Ларьята не любила убивать. Не смогла привыкнуть к смерти за всё обучение. У них была практика на последних годах. Наставники выкупали осуждённых на смерть душегубов или смертельно больных заключённых и ставили их против своих учеников и учениц. Большинство справлялось. Ларьята тоже каким-то чудом смогла отбиться на том единственном практическом занятии, когда плотный высоченный, заросший чёрным кучерявым волосом детина зажал её в углу арены. Тут бы ей и конец, и отчисление обратно в деревню, но будто кто толкнул под локоть, и пальцы сами сложились в нужный символ, а губы сами выкрикнули: «Игни-ра»! а потом ещё вдогонку каркнула сорванным горлом: «Крио-ра»! Громко визжала, звучно. Наверное, если бы того детину сперва не поджарило огненным потоком, а после не пронзило ледяным шипом, он бы просто оглох. Ну, наставники ей «А» поставили. Зачли самооборону. Но смерть Ларьяте не полюбилась. Слишком уж безжизненные глаза сделались у трупа. Стеклянные. Неприятные. Хотя некоторые ведьмы специально просили себе места для работы поближе к кладбищам да погостам. Лепили себе из мертвецов кадавров и химер, служить себе заставляли. Ну и ладно. Всё-таки лучше быть ближе к природе, чем к смерти. Когда Ларьяту в Лунный Лес назначили распределением, она сперва подумала, что не справится, но после поняла, что в одиночестве лучше и быть не может — ну, не совсем в одиночестве, конечно, всё-таки жители окрестных деревень нет-нет да и заходили к ней с просьбами, боялись, уважали, потому ходили редко, да одаривали богато. Кто козлёночка, кто курочку, кто медку пчелиного в сотах. У Ларьяты даже своё хозяйство постепенно завелось. Молока с козы надоит, яйцо из-под птицы с утра заберёт — и тем рада. Лишь бы без людей, да без мертвецов. Сыта, здорова, силой какой-никакой в теории владеет — и хорошо. Жива главное. В город очень большой конкурс был. Конечно, придворной магиней ей без протекции было не стать, пусть она хоть десять раз отличницей себя зарекомендует. А в городе приходилось деньги зарабатывать, держа аптеку или подрабатывая травником. А успокаивать — городские кладбища, прилегающие парки да пустыри за выселками бедноты. В городе ведьме никто забесплатно даже маленькой краюшки хлеба не подаст, потому как городские знают, что ведьма должна людской покой охранять. Вот и охраняй, раз должна. А на еду, небось, сама наколдуешь. Крестьяне в этом отношении Ларьяте больше нравились. Сирые убогие люди, всего непонятного боятся и заранее сторонятся. Пустила морок, нагнала ветру и туману — и всё, уже уважают. Не любила Ларьята крестьян, потому что сама среди них детство провела и натерпелась знатно, голод и побои никого любить не заставят. Так что Ларьята, зная, какого зла от таких людей может ожидать бессильный и бесправный ребёнок, не могущий дать сдачи, — жила поодаль и за чужой счёт просто кормилась. Эта двойственность её, конечно, и саму подбешивала. Мол, ненависть ненавистью, но подачки от них приму — что за двуличие, спрашивается? Однако раз уж ведьма соприкасается со злом, то и зло соприкасается с ведьмой. И, решила Ларьята, будет она злой ведьмой. Будет ругать крестьян, ненавидеть и при этом использовать. Настало время очередных больших жертвоприношений. То ли пир во дворце Повелителя Тьмы в это время года, то ли слишком близко к людским землям придвигались Разломы, но надо было еженощно в течение двух недель возжигать не только сборы трав и шерсть животных, но ещё и дичь, и мясо, и овощи с хлебами. И Ларьята разослала вещие сны по всем окрестным деревням старостам да управляющим. А к тем, кто не прошибаем оказался и снам её не внял, отправила земляных сильфов пострашнее, чтоб предупредили: собрать оброк для ежегодного Нощестояния. Стоять полагалось ей, перед огромной алтарной плитой с пентаграммой. Крестьянам полагалось только принести дары. Конечно, можно было остаться и посмотреть, только не такие уж люди дураки, оброк приносили днём и тут же сбегали. Ларьята только рада была тому. Уж устраивать для любопытного сельского быдла красочные представления она была не готова. Сбегают — и ладно. На очередной вечер Нощестояния Ларьята как всегда отправилась к алтарю, чтобы в тускнеющем солнце, заваливающемся за горизонт, успеть установить свечи в фонари, разложить кострище, поверху уложить дары для владетеля Распределья. И ещё издалека услышала детский плач. Прибавив шагу, она почти выбежала на поляну перед алтарной плитой и увидела, что у могучего дуба среди мешков и корзин валяется связанный ребёнок в тонкой крестьянской дерюжке. Видимо, замотали во что попало — всё равно же в жертву, так наденем, что не жалко. Пускай ведьма сироте кровь пустит, своего Тёмного Властелина потешит. А вот руки мальчонки связаны были накрепко, верёвка уже врезалась в запястья, пальцы посинели от холода и оттока крови. Да, то был мальчик. — Люди дебилы, — выругалась Ларьята и кинулась к мальчику. За то, что он сирота, говорило и отсутствие родового амулета на шее, и плохонькая одежда — как минимум, нежеланный отпрыск, — и синяки, виднеющиеся в прорехах дерюги. Ларьята как себя со стороны увидела. И пока разрезала верёвки на тоненьких, как ветки, запястьях, пока отогревала дыханием пальчики — не перемёрз бы, мелочь тощая, — всё не переставала ругаться. Ух, попадись ей только эти крестьяне, она бы их так отделала! Прокляла бы как минимум! Ишь, чего удумали, человеческие жертвоприношения творить, да ещё и из малых детей!! — Мама… — мальчонка кинулся в слёзы и — к Ларьяте на шею. — Я не твоя мамка! Дурак! — рыкнула Ларьята от неожиданности, но ребёнка обняла. Заодно прочла заклятье обнаружения. Если серьёзные повреждения или болезнь, то заклятье поможет их выявить. Но ничего кроме застуженного мочевого пузыря и пары ушибленных ребёр не выявилось. Здоров оказался сирота. И липучий, как репей. — А ну, отпустил меня! Сиську не трогай, мля! Дебил мелкий! Чего липнешь? Колдовать мешать будешь! — А-а-а-а, мааааамааааа, — ревел пацанёнок. То ли перенервничал, то ли, и правда, Ларьята была на его мать чем-то похожа. Она ж без морока на поляну выскочила, не в образе старой карги с бородавкой на носу, а как была, с молодым лицом, длинными светлыми волосами, в плаще, подбитом мехом, и тёплой одежде. Кстати. Она расстегнула фибулу и сняла плащ, замотала мелкого сиротку в тёплую ткань. Подняла на руки. Кажется, мальчонка весил почти столько же, сколько козлёнок, которого в прошлом году подарил Ларьяте староста Жёлтых Липок за помощь со сложными родами его дочери. Да, тощий недокормыш. Наверное, отдали ведьме на заклание, потому что зима готовится прийти лютая, а лето выдалось неурожайное. Самим еды не хватит, чтоб ещё всяких сирот подкармливать. Ну хоть пастухам бы тогда отдали в обучение, следить за общинным стадом. Остолопы. Идиоты. Хуже тварей Распределья. Бормоча под нос ругательства, Ларьята, удерживая на руках мелкого, прошла к алтарной плите. В принципе, всё готово, свечи только запалить, свежих дров из сложенной рядом поленницы взять да утиную тушку из корзины рядом прихватить. И вот ещё картошечки. И репы. А остальное Ларьята себе, конечно же, возьмёт. Не пропадать же добру. Придерживая ребёнка одной рукой, Ларьята продолжала устраивать пентаграмму. Потом взмахнула рукой в специальных пассах, прочла нужные Слова. Вспыхнул сперва костёр по центру, потом свечи по краям. Контур замкнулся, засветился золотистым светом, линии налились силой. Звезда зажгла свои лучи, и столб мерцающего света поднялся к небесам. Хоть и говорили, будто простейший ход в Распределье открывается под землёй, пентаграмма всегда светила вверх. Мальчонка внезапно затих. Уснул? Ларьята отогнула край плаща и увидела, что малец неотрывно смотрит вверх, на свечение. Ларьята хмыкнула. Дело в том, что у детей магические способности не проявляются раньше полового созревания. Дети невинны, и всё такое. Целые магические трактаты об этом написаны. Целые километры свитков и килограммы гримуаров. А этот — гляди ка. Видит. — Что там, мелочь? — Ниточки. Светятся. — Мля. Ну и хер с тобой, — буркнула Ларьята. Стало ясно, что ни в какой деревню она после ритуала не пойдёт и возвращать сироту не станет. Сгорел малец, да. В жертву принесён, точка. Если явится кто обратно его забирать, так Ларьята и скажет. Пацан-то невиданной силой обладает. Придётся его… ну… ну хотя бы для начала понаблюдать. А дальше видно будет. — Холодно, мам, — протянул малец и поёжился. — А то я не знаю! На тебе мой плащ, между прочим! — Писать хочу. — Сука, я не твоя мамка, сказала уже! На, иди к деревьям! — Ларьята спустила мальца с рук, и тот встал босыми ножками прямо на промёрзшую опавшую листву. — Делай свои дела! — Ма… — умница, заткнулся. — Тёть, мне одному страшно! «Мне страшно». В Лунном Лесу такие слова произносить было опасно. Если страшно, то значит скоро придут тени, подпитанные твоим страхом. А уж если малец магию видит, то и выходцы из Распределья должны были почуять его сразу, как только сиротку бросили под деревом. Но не почувствовали. И сейчас не пришли. — А что именно тебе страшно? — вкрадчиво спросила Ларьята. — Деревья. У них там как будто руки, — малец взялся за подол её кожаной юбки и прижался к ноге. Эге. Значит, страх есть, а посланников Распределья нет. Они его что, не чуют вообще? Однозначно точно, наблюдать и изучать! Такими свойствами ни один знакомый Ларьяте ребёнок не обладал. И ни один взрослый — тоже. — На, мелочь. Нет там никаких рук. Иди ссы спокойно, — проворчала Ларьята и пульнула в сторону кустов пригоршню боевого огня. Тот полыхнул, осветил полянку. Малец осмотрелся, радостно кивнул, отпустил её одежду и побежал поливать ближайшее дерево.