Cura te ipsum (часть 2)

      Ян все понимал: супруга наверняка его немного дичилась — да и немудрено: как тут прикажешь расслабиться, когда вместо пира на собственной свадьбе пришлось брать в руки кинжал — и не для того, чтобы разрезать поросенка? Но традиций — дьявол бы их побрал! — не избежать: и так откладывал сколько мог; счастье еще, что из-за переполоха все пройдет без свидетелей.       Помнится, в юном возрасте Ян потешался над этим обычаем: стоят под дверью все те несчастные, кто своих жен уж давно не любил на супружеском ложе, и прислушиваются: хороши ли в постели новобрачные? Им-то откуда знать, старым хрычам? Или так, в образовательных целях? Так оно им уже и без надобности: мак отцвел, так сказать; тридцатилетним мужам бы уже не о девке молоденькой думать да о том, как ее молодой супруг оприходует — а заняться делами поближе к земле; о душе уж пора бы подумать, да о завещании — а все туда же.       Еще и советы под дверью выкрикивают! Ян был убежден — ни один громкий совет, что дают, не спросясь, не стоит и половины ломаного гроша. Будь неравнодушный советчик так мастеровит, как выставлялся, проводил бы время со своею женой, да воспитывал бы пятнадцатого байстрючонка — не под дверью подслушивал.       Держа в уме мысль, что, как бы смешон ни был обряд, этот день однажды настанет, Ян предпочитал свое образование в этой сфере получать не в теории, а на практике: в учителя были взяты самые распутные мыльщицы. Отработку, правда, пришлось проводить уже на девушках поскромнее: банщицы все же были оплачены — за горстку грошей любые дифирамбы споют.       Так или иначе, в себе Ян не сомневался: уж из его постели ни одна дева обиженной не ушла. Значит, и на супружеском ложе проблем не предвидится — достаточно только, чтобы Житка доверилась, а дальше он справится. Супруга же отходила шаг за шагом прочь от него, пока не уперлась спиной в подоконник: стоит, обняв себя руками и наверняка размышляет, не стоит ли сброситься прямо с башни Пиркштайна. Так не пойдет — напряжение делу никак не поможет.       В конце концов, разве не в этом — его несомненный талант? От этой мысли Ян воспрял духом.       — Милая, послушай меня, — начал он, — раз уж ты здесь и готова скрепить делом наш брачный союз, мне есть, что тебе предложить, — он поднял руки в примирительном жесте — как будто сдаваясь, оставляя пространство для бегства, — Не смотри на меня так, будто бы мы совсем друг другу чужие, прошу.       На лице Житки проступила ухмылка.       — Ну, быть может, и вправду не совсем уж чужие, пан Птачек, — взгляд ее чуть смягчился и озарился веселыми искорками, — Помнится, за одну из ваших побед я была вам должна поцелуй.       Замерла, смотрит хитро: не вопрос, утверждение — согласишься ли, пан, на такой приз? Согласишься.       — Помнится мне, мы о другом уговаривались, — протянул Ян лукаво, — но такой приз много дороже секрета: так что закрою глаза на наш прежний уговор.       Улыбка на лице Житки расцвела еще краше: вдруг показалось, что с ее плеч сняли груз весом в несколько пудов. Щеки порозовели, дыхание выровнялось — странно: обыкновенно с девами было наоборот — близость редко кому добавляла спокойствия.       "Надо бы все же вызнать, что же там за секрет," — про себя отметил Ян, — "Раз его открыть страшнее, чем отдаться самой."       Супруга, тем временем, подалась ближе, преодолев расстояние длиной в шаг, что еще минуту назад казалось огромной пропастью. Лицо ее оказалось так близко, что Ян мог рассмотреть все прожилки в зрачке: темно-карие, если всмотреться внимательно — вот откуда этот магнетический взгляд!       Невесомое прикосновение на плече отдалось эхом другого — недавнего, совершенно иного. Грубые пальцы, мышцы, вжатые в кость, следы на белой коже, что сейчас были скрыты под плотной рубашкой. Другие руки держали крепко, отчаянно. Следом стена под спиной, под затылком; очерствевшие губы: не просящие — требующие, нехватка дыхания, снова руки, губы, кровать…       Картины той ночи проносились перед глазами одна за другой, подобно пейзажу, летящему мимо всадника на обезумевшей лошади: с каждым шагом скорость все больше, падение все реальнее. Ян отшатнулся, выдернул руку.       — Что-то не так? — в изумрудных глазах читалась обида.       Изумрудных, не синих? С легкой смешинкой, и теперь даже — с укором. Алые губы на тонком лице чуть припухли, блестели от влаги. Она что же, поцеловала его?       — Нет, я… Извини, — как он мог это вообще пропустить? Сам придвинулся ближе, — Не бери в голову.       — Ну уж нет, — тихий выдох, — Не могу так над тобой — и над собой! — издеваться. Мы оба знаем, кому твое сердце принадлежит. Если уж тело придется насиловать, так хоть душу не тронь, — на лице Житки проступила жалость вперемешку, кажется, с отвращением. В глазах свечной отблеск выдал задрожавшую влагу — или Яну почудилось?       Обойдя его сбоку и задев рукавом, супруга деревянной походкой дошла до постели и потянулась к завязкам на юбке.       — Погасите свечу, — распорядилась она, — и представляйте, кого вам угодно. Покончим с обрядом и сможете, наконец, вернуться к делам: помнится, у вас их по горло.       Не смея ей возразить, Ян отвернулся к столу.

***

      Когда Индро спустился во внутренний двор, то обнаружил себя последним из делегатов. Вот ведь ирония: двое суток сильней всех торопиться, чтобы в итоге проспать время сбора. Впрочем, припозднился он не так уж и сильно: возле конюшен у открытых ворот загона стоял хмурый Ульрих — и его коня еще не было видно: видать, снаряжали.       — Доброе утро, — поздоровался Индржих, остановившись на почтительном расстоянии.       — Добрее видали, — буркнул в ответ Ульрих, смерив собеседника тяжелым взглядом.       Индро только вздохнул: старый вояка на память не жаловался, и нанесенных обид не забывал. Словами тут вряд ли делу поможешь: извинялся уже, и не раз. Правда, было и что-то еще в его взгляде, и в том, как Ульрих держался: настороженно, словно ждал из ниоткуда подвоха — так на новую лошадь смотрит жокей: до поры та не сбросила всадника, но кто знает, как она поведет себя в бурю?       Выдвигались на север. Кратчайший путь — через реку, а значит, выходить следовало из южных ворот. Провожатых у них не случилось: и то правда, не подниматься же панам до петухов. В груди больно кольнуло, и Индржих сразу же сам на себя разозлился.       "А ты ждал пана, что помашет небесного цвета платком тебе вслед?" — горько огрызнулся его внутренний голос, — "После… всего? После такого предательства? Да твое счастье, что он в объятьях супруги забыл о тебе: потому как колодками за свои преступления ты бы не отделался — по тебе плачет петля."       Веревка и впрямь плакала — только, стараниями самого Индро, в Скалице. Одинокая и покинутая своим владельцем — и неудавшейся жертвой. Даже последний поступок, последнее, что он мог совершить по собственной воле — и то испортить сподобился.       "Потянул бы еще дольше: глядишь, вместе с пани пришли бы бандиты помельче — шакалы, что подбирают за теми, кто был посмелей и успел разжиться в деревне добром: авось пару завалявшихся грошей те пропустили или лезть под трупы побрезговали," — думал Индро, — "Мало грехов у тебя за душой: еще и супруги бы Яна лишил — по своей неосмотрительности: кто мешал уходить из Ратае бесшумно? Ничегошеньки, Индржих, ты не можешь сделать, как человек."       Эта мысль была новой: ведь и вправду могло приключиться худое — и все из-за его безрассудства! Индро похолодел: счастье, что его неосторожность не закончилась плохо для всех. Зная Яна… Ох, ладно — он-то навряд ли супругу за любопытство накажет: не в его духе запирать в клетке вольную птицу. Но Гануш по-прежнему принимает решения — и уж он-то устроит, чтобы пани впредь не сунулась в незнакомые земли одна. Хорошо, что хоть кто-то будет думать о Яне, если он, Индро… "Что значит «если»? Когда ты Прокопа найдешь, ты все сделаешь так, как должно — но если Господь и расположит тебе выйти живым — кто доверит тебе защищать пана так же, как прежде? С таким слугой, Индржих, и врагов никаких не потребно."       Никто не доверит. Ян — в первую очередь: не повезло ему увидеть воочию, на что способен его верный защитник. И прогнал его — счастье, счастье, что сам догадался! Значит, не будет об Индро жалеть. Найдет утешение в добрых женских руках и забудет, дай Бог, о своем бывшем друге.       Индржих вздрогнул: ночные видения предстали перед мысленным взором чересчур ярко. Холеные женские руки на любимых плечах, алые губы красавицы — слишком близко к лицу, на котором — тот самый взгляд: тот, что ранее предназначался ему одному — обращенный к другой.       Картина быстро сменилась другой: Ян, в луже собственной крови, под его, Индро, кинжалом, смотрит прямо в глаза — как тогда — и по-прежнему не понимает, за что. Почему его предал самый близкий, самый доверенный — тот, кто клятву давал защищать от беды — и сам стал бедой?       Затошнило. Мелкими вдохами Индро ловил стылый утренний воздух, устремил взгляд в небо над городом. Помогало постольку-поскольку: хоть открывай глаза во всю ширь, что прикрой — ночной кошмар все преследовал, и утренний холод ему не был помехой.       Выезд из Ратае он проморгал — очнулся от мыслей только тогда, когда стены замка остались за плечами двух путников. Обернулся: Ульрих, по-прежнему хмурый, моментально отвел взгляд — или ему показалось? — и принялся созерцать дорогу перед собой.       Ехали мимо садка, чьих-то шатких домов; уже близко показались купальни. За ними — еще один перекресток, проехать прямо, обогнуть мельницу и… Мельница. Индро выпрямился так резко, что верная Сивка, почуяв оторопь хозяина, встала сама.       — Что, приехали, что ли, по-твоему? — мрачно обернулся на него Ульрих. Сам он лишь чуть натянул поводья у своей лошади — та замедлила шаг, но продолжила путь.       — Я… должен зайти. Попрощаться. — выдохнул Индржих. Как, интересно, он вообще об этом забыл?       "Известно, как — вечно весь в своих мыслях," — пропел внутренний голос, — "О Яне, о мести, еще Бог знает, о чем. А еще бедной девушке пел, что ее сильно любишь — больше жизни, больше всего — ну, за исключением одного лишь мужчины."       "Ян — другое. Здесь долг, верность службе." — парировал Индро, надеясь, что не произнес этого вслух. Хорош бы он был — сам с собой разговаривать на виду у того, кто и так насторожен к нему.       "Долг, говоришь. Это каким долгом ты руководствовался, когда в его опочивальню зашел? Или то была верность службе?" — голос не унимался, едкие замечания, подобно отравленным стрелам, били в самое сердце.       Индржих поднял глаза. Его спутник недобро прищурился:       — Раньше времени не было — только сейчас сподобился к милой зайти? Два дня от него было ни слуху — пропадал где-то, черт его разберешь! И сейчас надумал навестить свою девку? Мне прикажешь ждать здесь, у ворот? Может, вам еще из купален чего поднести, услужить господину? — проворчал Ульрих.       Так и вправду негоже: разговор мог и затянуться, но Индро не мог так уехать: Тереза заслуживала объяснений — уж хотя бы это Индро мог ей предложить.       — Ты езжай, а я — за тобой следом. Пришпорю коня — разойдемся на каких-нибудь полчаса. Выпьешь пива пока, отдохнешь с долгой дороги, — примирительно улыбнулся Индро, — обернусь мигом, и не заметишь отсутствия.       — Дорога недолгая, — едко усмехнулся старый солдат, — Ну что ж, ежели ты так скор в общении с девками, то смотри — самому же виднее, — хмыкнул он и, больше не оборачиваясь, пустил лошадь дальше.       "Пусть," — подумалось Индро, — "Уж лучше такая молва, чем соглядатай под дверями."       Спешившись, он пересек знакомый до боли двор и подошел к двери дома. Только занес руку над деревянными досками, как его взгляд привлекло движение справа, в сарае. Обернулся — чуть резче, чем нужно; рука привычно дернулась влево и вниз — и Индро моментально ее опустил, тронув пояс — всего лишь поправить!       — Индро? Ты здесь… так рано? Что-то произошло? — голос был обеспокоенным, с несвойственной ему хрипотцой.       — Собираюсь в дорогу — не хотел уезжать, не простившись. Я… — он прочистил враз пересохшее горло, — я хотел извиниться. За то, что тогда наговорил. Переживал за тебя, сдуру лишнего ляпнул — ты прости дурака: знаешь ведь, что не имел то в виду.       — Знаю, — тихо ответила Тереза и опустила глаза.       Может, это вина утренних сумерек, может, и Индро начал все видеть в чересчур темных тонах — но показалось, что под глазами ее залегли темные тени, а припухлость бледных — обыкновенно розовых! — щек показалась чрезмерной.       — Здесь не место, дядя может проснуться, — прошептала она, — пойдем со мной, поговорим.       Не найдя нужных слов, Индржих молча повиновался.       В сарае все было как прежде: густой запах свежего сена смешивался с влажным утренним воздухом, навевая воспоминания о другом дне — также дождливом, но куда как счастливее и теплее. Тогда все было проще — выбирать было не нужно, судьба, хоть и подарила своему подопечному кошмаров на долгие годы вперед, казалось, повернулась к Индро светлой своей стороной. Даже месть — и та казалась осмысленной: впереди была цель, и шаг за шагом Индро к ней приближался — и, если отомстить за родителей, в мире наконец воцарит справедливость, ведь так? Так?       Казалось, что так. И чудесный, отзывчивый мир подарил ему передышку — прекрасная девушка — и как он ее раньше не замечал! — воздух свободы, возможности… Да, мелкие неприятности оставались — вроде обязанности быть на побегушках у самодовольного индюка, что в Ратае почитался за пана, но какова жизнь без них?       Индро вздохнул: конечно, он себе врал. В то время Тереза да различные пьяные удовольствия были отдушиной — это верно; но отдушина потому и нужна была, что окружающий его мир не блистал счастьем. Он по-прежнему как наяву видел день, когда убил Коротышку — впервые так хладнокровно, без тени сомнений. О таком хорошо говорить «сам не помнил, что делал». Только вот Индро помнил, и не мог, не покривив душой — себе самому, что ли, врать? — говорить, будто все как в тумане.       Не было никакого тумана. Решимость была, желание отомстить, взять верх над противником, что однажды смеялся над ним, занеся над лежачим отцовский меч — тоже было на месте. Индро мог в точности описать каждый удар, что он обрушил на Коротышку своими руками — вспоминая потом каждый свой промах, каждую брешь в защите, которой противник чуть более ловкий бы не преминул воспользоваться.       Ему тогда несказанно повезло, что враг был застигнут врасплох. Это сейчас он бы смог обратить разницу в весе и прочности доспеха к своей пользе — тогда же, надо быть честным, это была удача чистой воды. Как там Ян говорил? Удача сопутствует смелым? Так и вышло — в тот раз.       Индро тряхнул головой: воспоминания были непрошеными, не о том надо думать сейчас. Подтянувшись на руках, Тереза уселась на высокий стог сена; оглядевшись, Индро занял место пониже, напротив нее.       — Ты сказала — поговорить? — начал он.       — Верно, — ответила после недолгого молчания девушка, — Нам давно стоило. Но прежде — Индро, ты как?       Спросила и смотрит прямо в глаза — без страха, без злости. Так мягко и ласково, что казалось, моргнешь — и окажешься дома, в лучах солнца, что ласкают лицо сквозь окно — под любящим взглядом: таким, от которого в сердце теплело, а все колкости, что готовился произнести, застревали на языке.       — Я… пожалуй, в порядке. — не слишком уверенно соврал он, — Мы собираемся в путь…       — Я не о планах спросила, а о тебе, — в голосе послышалась даже смешинка.       — Да что я? Вот, приехал…       — Не хочешь сказать, значит? Ладно, не буду мучить. Просто знай, что если будет нужно поговорить…       — О чем говорить? — Индро поднял непонимающий взгляд. И правда, о чем? Кому ты такое расскажешь?       "Любимой? Той, на ком собрался жениться и с кем провести свою жизнь?" — мерзкий внутренний голос в этот раз прозвучал тише и будто печальней.       — Обо всем, что угодно. — ответила девушка, — Я буду рядом.       — Я даже… Спасибо, — спохватился Индро, — Не знаю, о чем ты говоришь, но спасибо. Я буду знать.       — Вот и славно. Индро, послушай: я хотела сказать… видит Бог, знала, что просто не будет, — пальцы Терезы сжались на стоге сена, взгляд уперся в носки башмаков, — Я люблю тебя, — на этих словах взгляд ее, влажный и горький, обратился вновь к Индро, — И буду всегда, верь мне — столько мы пережили, что и не описать: могут ли люди после такого быть безразличны друг к другу?       — Тереза, я… — Индро опешил: с чего вдруг признание? Вроде и говорили о том много раз — к чему она клонит? Тревожное чувство поселилось в груди.       — Не перебивай, умоляю: мне и так нелегко. — и не продолжила.       Ну что же, Индро и просьбы, и приказы слышать умел. Исполнять — через раз, но ради нее можно и постараться. Повисло молчание; Индржих ждал.       — Я не смогу… Не смогу… — вдох: такой глубины, что должен был выпить весь воздух в сарае, — Не смогу за тебя выйти, Индро, прости.       Зеленые глаза теперь смотрели прямо в его — потемневшие от блестящей в них влаги, горящие сожалением и решительным светом. Не так, как в прошлый раз было — ни страха, ни немого упрека — нельзя было решить, будто сказала сгоряча, не подумав — не обмануть себя, даже на миг.       — Я… ожидал, — сказал он и с удивлением понял, что говорит чистую правду. Ведь не ждал же он, право, всерьез, что он достоин ее — после таких откровений? — Есть кто-то другой на примете?       — Другой? — брови напротив нахмурились: Тереза явно силилась понять, о чем речь — на чужом наречии он, что ли, сказал? — Что ты, нет! Когда-нибудь — может, позже: но не сейчас — не до того, как мы с тобой все проясним. Твоя жизнь — война, служение делу — и пану… — она вновь опустила глаза.       — Я понял. Не объясняй. — Индро оперся о колени руками и поднялся на ноги, — Не держи зла на меня, умоляю. И — ты ведь знаешь, что тоже можешь прийти, если что? Я имею в виду — случись какая беда, или просто… ну, знаешь? Поговорить.       — Знаю, Индро. Я знаю, — сказала Тереза и легко соскользнула со своего стога сена, отряхивая платье одним движением, и потянулась к переднику. В ладони ее блеснул — в тон глазам — изумруд. — Вот. Оно очень красивое, Индро — и однажды, возможно… — она вдруг смутилась.       — Не думаю. Нет. Такого не будет, — покачал он головой.       — Ну да, — протянула она. — Все же, Индро…       — Оставь. Сохрани — на добрую память. Опять же, случись беда — может выручить.       — С таким камнем — скорее навлечь беду. Индро, возьми. Все равно мне его не носить. Нехотя Индржих протянул руку. Ладонь чуть качнулась, принимая увесистый камень в тонкой оправе. Он поспешно закрыл его пальцами — не хотелось смотреть — и опустил руку в нагрудный карман.       Они обнялись. Говорить более было не о чем, и Индро отправился прочь со двора.       Ульриха он нашел уже в Ледечко — у корчмы, где когда-то было им самим брошено много — возможно, слишком много — костей. Солдат, видно, только что спешился с лошади — смотрел угрюмо на вывеску, но внутрь заходить не торопился.       Завидев приближающегося всадника, он было скривился в усмешке, но, подняв взгляд на лицо Индро, растерянно замер. Слова, не успев оформиться и найти выход, так и остались — заглохли в седой бороде да в усах. Вздохнув, он махнул рукой в сторону входа и, не дожидаясь ответа, направился внутрь — под вывеску с весело стекающей с кружки пеной.

***

      Найти лагерь наемников было несложной задачей — как Индро помнил, Куно почитал скрытность ниже своего достоинства, и оттого поиск скорее напоминал прогулку в выходной день — по широкой дороге, без каких-либо препятствий. Точнее, напоминал бы, если бы не компания старого Ульриха: промолчать-то он промолчал, завидев выражение на лице Индро — уж точно не как у героя-любовника — но продолжал путь с таким видом, будто отправлялся на каторгу — а к нему еще и дитя за каким-то лядом приставили.       Впрочем, переживать за не ладившиеся отношения с напарником Индро было недосуг: кольцо, лежавшее в обыкновенно пустом нагрудном кармане, будто силилось прожечь дыру в ткани — забыть о его присутствии было никак невозможно, переложить, да еще незаметно — тоже нельзя, терпеть — невыносимо. Вдобавок после разговора с Терезой меч, казалось, прибавил в весе в три раза и теперь оттягивал пояс, заставляя то и дело его поправлять.       "Такова каторга в аду для таких, как я, видно," — думалось Индро. Хотя куда уж — его наказание должно было быть в разы хуже. Разговор не шел у него из головы: нет, все и вправду прошло как нельзя лучше — согласись вдруг Тереза на помолвку, он был бы обязан ей все рассказать. Повиниться, как в прошлый раз — все выложить как на духу: мало девушке было горя, так теперь пусть узнает, что жених ее мало того, что содомит, так еще и… Индро даже и в мыслях не мог назвать это слово: не о себе, не сейчас.       "Трус проклятый," — ругал он себя, — "И себе признаться не можешь. Хорошо, как же славно, что она за тебя не пошла. Будет хоть у нее шанс на счастье — подальше от такого… такого, как я."       Ульрих его не расспрашивал: за кружкой пива, что они все же выпили в той корчме, он не проронил в его сторону ни единого слова. Молча выпили, молча отправились в путь.       За мрачными размышлениями он не заметил, как впереди показались крыши шатров: холщовые, грубые — с заметными дырами по бокам. Кажется, средства у Куно были совсем на исходе — не найти возможностей, чтобы залатать ткань, не говоря уж о том, что она целиком на ладан дышала — верный признак истончающегося кошеля. Мысль пугала: как Куно останется без последнего гроша, понятно, в какую сторону его мысли пойдут. Как бы охотник на Радциговом поводке не обратился в дикого пса.       Подъехать к самому лагерю не удалось: вдвоем, на конях да в полном доспехе — навстречу им, разумеется, вышли. Повеса, само собой, в авангарде, братья-медведи — по обеим сторонам от него и чуть позади. Чуть поодаль от остальных встал Булыга — сложил на груди руки и делал вид, будто он знать не знает эту компанию — но напряженные плечи под кольчужным звеном выдавали позицию зверя, затаившегося перед прыжком.       — Кто такие? — без лишних церемоний гаркнул Повеса.       Прежде, чем Индро успел отозваться, ответил Ульрих:       — Я ожидал бы чуть более уважения к десятнику пана Гануша, — мрачно произнес он, угрожающе положив руку на пояс.       — Да мне как-то посрать, пусть хоть сам Сигизмунд! — прозвучало в ответ вместе с задористым хохотом — роль угрюмого телохранителя явно не подходила Петру. Булыга, закатив глаза, покачал головой.       — Где тут главный? — прогрохотал Ульрих, и Индро вновь вспомнил, почему под его командованием солдаты ходили один тише другого — а ну как каждый день на тебя по нескольку раз будут так гаркать — тут и… кхм… по нужде ходить по команде начнешь.       — Мы тут все главные, — из-за спины Повесы вышел второй брат Медведь, — так что ежели надо чего, то можешь говорить с нами. А если шел мимо, так и иди своею дорогой, пока мне поразмяться не захотелось. А, брат Петр, — он обернулся, хрустя костяшками на своих кулачищах, — нет ли желания проучить мирных путников?       — Так уж и мирных, — отозвался тот с ухмылкой, — Такие не носят доспехов с гербами, да и лошади у них победнее снаряжены. Ох, а лук-то каков — посмотри, братец! — протянул он с деланным восхищением, — Может, и впрямь их Господь нам послал? Нас двое, их четверо…       — Обязательно передам пану Радцигу, в какой ранг его произвели, — Индро криво усмехнулся, сам себе удивляясь, — Так у вас принято встречать старых друзей?       — Индржих! — грохнул Повеса, и направился к всаднику с раскрытыми руками, — Здорово же тебя жизнь потрепала, — он выразительно уставился на идеально подогнанный гамбезон и шоссы ему в цвет, — В последний раз, когда виделись, верный слуга пана Радцига носил что придется, да что в поле смог подобрать. Это так людей красит долгая служба? Или все сливки — родне? — он многозначительно поиграл бровями.       — И ты, что ли, знал? — тяжело выдохнул Индро. Не сказать, чтобы это его сейчас всерьез беспокоило — но чтоб люди Куно узнали первее его самого — то был, пожалуй, уже перебор.       — Знал, еще как. Когда Цуля разбили, Куно первому мне рассказал, — выпятил он грудь колесом, — Но тебя уж и след простыл — даже не поиздеваться нормально, — он с явным сожалением выдохнул.       Индро только махнул рукой — дело прошлое, что теперь о том говорить.       — Обсудили все сплетни? — раздался нетерпеливый голос со стороны. Ульрих перевел угрюмый взгляд с людей перед ним на Индро. Близкое знакомство последнего с шайкой маловоспитанных мужиков, походящих скорее на разбойников, чем на секретный отряд на панской службе, кажется, его впечатлило — только не так, как того бы хотелось. Похоже, по завершении миссии об этом братании будет доложено «куда надо».       "Да и черт бы с ним," — подумал про себя Индро, — "Уж не знаю, чем можно подпортить мой послужной список больше. Дружба с шайкой разбойников — меньший из последних грехов."       Да и дружбой назвать это можно было с натяжкой: боевые товарищи на несколько дней — да, вместе сражались, да, Индро не пошел против них и решил дело мирно — напомнив Куно о чести и долге. Но не о том ли и был прозвучавший упрек? Не стоит обманываться — разбойники без гроша в кармане дружить будут готовы как девушки в бане — за серебро.       — Ох, Индро, прости: твой соглядатай недоволен, — рассмеялся себе в усы Ян Медведь, — пойдем, проводим дедулю: поди, он от долгой дороги устал.       Явственный скрип зубов оповестил Индро о том, что эти препирательства закончатся только с их отъездом — даст Господь, очень скорым.