Cura te ipsum (часть 2)

      Дождь, зарядивший еще пару суток назад, казалось, и не думал прекращаться. Бабье лето, обещанное было сентябрем, в этом году не явилось — подобно гостю, что оскорбился самим приглашением и не ответил даже запиской.       Житка стояла, облокотившись о перила верхнего замка и смотрела вниз, во внутренний двор. Говоря честно, смотреть было и не на что: размытая ливнем земля, очертания — смутные — забора вокруг ристалища, да редкие проблески факелов тут и там — свадьба окончена, гости разъехались: ни к чему сразу две смены стражников держать на посту. Можно было бы выскользнуть — неприметно одеться, да использовать потайной ход, обнаруженный ею на недавней прогулке…       Там тоже стража, конечно, но сколько их будет? Да и каковы шансы, что не спят на посту? Тихонько, без обуви — сколько у нее было практики в этом деле — проскользнуть мимо, спуститься к реке. Пройтись, размять затекшие ноги, успокоить весь тот пантеон голосов в голове…       Подумала и сразу же отказалась от мысли: поймай ее кто в этот раз — не оберешься проблем. Не то чтобы это само по себе так пугало, но нарваться на очередной спор с супругом сейчас казалось не лучшей идеей.       И то сказать — спор: она предпочла бы совсем с ним не сталкиваться; не после ночи, что он провел давеча в ее личных покоях. В себе Житка не то чтобы сомневалась: когда ты одна молодая пани на все поместье Кунштадтов, к мысли о собственной красоте да исключительной прелести привыкаешь легко. Было приятно себе говорить, будто ее это совсем не заботит: закатывать притворно глаза, заслышав очередные славословия в свою честь; в ответ на очередную неумелую — или даже продуманную! — лесть отвечать цитатой из Аристотеля; утверждать, что истинная красота не видна глазу: но если уж быть до конца честной, знать о влиянии на чужие сердца было приятно.       Хотелось бы ей иметь и сердечного друга? Конечно же. Хотелось вместе читать стихи под луной, днем обсуждать положение дел в неспокойной Богемии — и мечтать о реформах, что можно было бы предложить королю. Да хоть бы и с собственного дяди начать — да только тот, разумеется, от племянницы все отмахивался: и понятно — политика — дело не женское, кто бы стал ее слушать? Но мечтать ведь никто не мог запретить.       — Вам бы, пани, простите великодушно, в другом теле родиться, — говорил ей Далибор в те долгие ночи, что они сидели, склонившись над манускриптами, — Будь вы наследником рода, мужчиной — могли бы податься в университет, а затем… Бог его знает — может, и вправду на королевскую службу, советником. Или же сменить пана Бочека, когда придет время, — он поднимал в протестующем жесте руки, — нет-нет, он справедливый правитель, о большем и не прошу, но все же было бы славно…       — Было бы славно, мой друг, если бы ты не бросался такими словами, — отвечала ему Житка, тихо посмеиваясь, — да и будь я в другом теле, сидел бы ты тут со мной? — лукаво продолжала она, надеясь, конечно, на вполне определенный ответ.       — Да нет, пани, я же не то…       — Вот была бы мужчиной, ты мной любовался бы? — спросила она, усмехаясь. А что, сам поднял тему — теперь пусть сам и выкручивается.       — Да как можно, Житка, — залился он краской тогда.       — Ну как — как было у Ахилла с Патроклом: читали на днях, помнишь ли?       — Я… пани, зачем о таком даже думать! За такое, — он вдруг, кажется, осознал, что в ночной тиши библиотеки его голос разносился чересчур громко и перешел на едва различимый шепот, — За такое повесят, и не меня одного. Прошу, даже в шутку — не нужно.       Поняла ли она в тот момент? Конечно же, нет — и тот промах ей стоил… Всего он ей стоил, по правде сказать.       Сердце кольнуло болью, как каждый раз, когда воспоминание пробивалось сквозь сонм других мыслей. О привязанностях они не говорили — во всяком случае, не напрямую: так неприлично, даже если приличия те уже очень условны: но юное девичье сердце на что-то надеялось — само не понимая, на что.       Казалось бы, их свел интерес — к трудам мудрецов, к пыльным полкам и забытым на них источникам знаний. Не так уж и глупо было бы представлять, что за ночами, проведенными над пожелтевшими от времени страницами, интерес к книгам перерастет в другой — к собеседнице. Жаркие споры, чтение до утра — в тишине, в одиночестве: туда, где никто бы их не подумал искать — где, если не в подобном горниле разгореться искре нежных чувств?       Так Житке казалось: "дура, перечитала романов! Верно дядюшка говорил: иным страницам и вправду бы лучше гореть," — долгие, долгие годы с тех пор повторяла она себе в мыслях. Перед книгами, впрочем, всегда сразу винилась: "Нет в том вины рукописи, что оказалась в руках у глупца."       Далибор же после того разговора и впрямь отдалился: с чего вдруг, непонятно — только фразы его стали суше, ночные бдения над мемуарами — реже, а ту забавную книжицу с анекдотами самого разного толка, что Житка решила ему однажды невзначай подсунуть, он от себя с деланным отвращением отодвинул — и, помнится, даже лекцию ей прочитал: о том как пани не пристало интересоваться подобным.       — Уверен, что это попало на ваш стол по ошибке, — вздохнул он, едва открыв первый разворот, — Да и в эту комнату тоже — среди такого великолепия этому хламу нечего делать, — он захлопнул книгу — без доли того уважения, что обыкновенно проявлял к местным рукописям — и отнес ее на дальнюю полку, — Если б у вас, пани, такую нашли, мне головы на плечах не сносить — ваш же дядюшка и позаботится, — его голос звучал приглушенно из-за трех пыльных стеллажей, что теперь их разделяли.       Житка не вслушивалась. Все ее силы уходили на то, чтобы не разрыдаться — от стыда, от унижения — прямо над выскобленным дочиста столом. Рваные вдохи делу помогали не слишком: глаза защипало и дощатый узор покрылся предательской пеленой. Влага, собравшись в крупные капли, переполнила край — и вот расплылась пятном на светлом дереве. Она зло протерла поверхность рукой — не хватало еще показать свою слабость — и зашипела сквозь зубы: похоже, вычистить стол слуги сподобились, а вот зашлифовать сверху забыли.       Подняла руку к лицу и поморщилась: из ладони торчала заноза — и крупная, надо ж было так умудриться!       — Вернемся к трудам Цицерона? — прозвучал голос прямо над ухом: она и не заметила, как Далибор подошел, — Пани, что слу… Ох, покажите! — не заметив вялых возражений, он перехватил ее руку в свою, — Да у вас кровь!       — Пусть, не впервой, — и для чего подала голос: знала ведь, что он подведет.       — Житка, вы что же… — Далибор подсел рядом и вгляделся в ее лицо: как ни старалась его отвернуть, тут все уже и без слов было ясно, — Так болит?       Болит, как же. Только вот ледяная обида, засевшая где-то в горле, мучила куда сильней деревяшки, застрявшей в руке. Но пусть лучше думает, что она размазня, каких мало, чем узнает истинную причину девичьих слез.       Кивнула, сжав зубы. Собрав все свои силы, даже удержалась от того, чтоб отдернуть ладонь. Казалось, что защипало сильнее спустя пару мгновений: и сразу за этим почувствовалось касание ткани — чуть грубоватой, но почему-то унимающей боль. Подняв глаза, поняла, почему: ловкими пальцами вокруг бледной ладони Далибор туго оборачивал платок: обыкновенный, льняной — но видно, что чисто отстиранный: быть может, даже, и не касавшийся грязи за всю свою жизнь. На уголке, свисающем из крепко затянутого узелка, была вышивка — всего одна синяя буква.       — Покойная матушка вышила: очень давно — я тогда только отправлялся на службу, — вдруг смутившись, ответил Далибор на вопросительный взгляд.       — Хорошо у нее получилось, — вздохнула Житка, огладив пальцами левой руки выступающие на ткани нити: голос прозвучал совсем уж позорно — будто при сильной простуде. Моргнула на пробу — ну слава всем святым, хоть вода унялась!       — А платок вам подать уже не смогу, — грустно вздохнул ее собеседник, кинув быстрый взгляд на затянутую повязкой ладонь.       — Благодарю, — она взяла себя в руки — даже вышло изобразить на лице подобие робкой улыбки. Получилось жалко, наверное: но играть — так уж до конца, — Вы очень добры, Далибор, — произнесла Житка, запахнув голос в плотную ткань из благородных манер, и добавила чуточку мягче, — Вы истинный рыцарь: не оставите даму в беде.       Вернуть платок так и не вышло: в ближайшую неделю между ними и не было встреч — то ночной дозор на стенах, то саму Житку дядюшка видеть хотел. А спустя еще пару дней вышитая с любовью синяя буква уже не могла Далибору помочь: бывший друг, объект юных мечтаний безвольной куклой висел посреди главной площади и струи дождя стекали по его доброму, смиренному даже в тот миг лицу.       Житка, выдохнув и зажмурившись, крепко обхватила руками перила. Настанет ли день, когда пасмурное небо перестанет оживлять в памяти эту картину?       Нет, не настанет. Все врут в Священном писании об аду, ожидающем грешников: нет хуже котла, в котором кипят воспоминания смертных — и в него, как в бадью из купален, Житка, верная ритуалу, погружалась каждый Божий день с головой.

***

      — А я говорил, что не узнаете! — грохотал Куно под хохот товарищей, — Парень с тех пор возмужал, в люди выбился: тут впору дивиться, что за зелья он пьет.       — Да узнали мы, Куно, — отвечал Ян Медведь, — и еще на подходе. Одежка-то, может, и новая, да и держаться стал аки пан — а вот лошадь так и не сменил: все на той же хромой кобыле и ездит.       — А и правда, чего ты так, Индро? — встрял его брат, — Уж наверняка лишний грош за душой водится: можно и постатнее было найти. А коли в серебре дело, так ты скажи — мы недавно у конюхов в Нойхофе видели жеребца — загляденье: вороной, резвый — под стать знатному рыцарю, — он подмигнул залихватски, — хочешь, добудем за пол-цены.       — Чего сразу хромая?! — вдруг возмутился Индро: почему-то упрек в сторону Сивки кольнул больнее поддевок бывших товарищей насчет его «панского вида», — За своей бы походкой следил — не отошло, что ли, бедро от встречи с солдатами Цуля? — щеку свело в кривоватой усмешке.       — Чем же моя походка тебе нехороша? — прищурился Петр, — Вроде не девка, чтобы мной любоваться: да и те, веришь, не жалуются.       — Хлебом его не корми, дай похвастаться бабами, — пророкотал Повеса, — На моей памяти что-то тебе ни одна не дала — хоть хромому, хоть как. Хорош чесать языком, взял бы пример с Булыги, — он неопределенно повел головой в сторону последнего.       Все так же скрестив на груди руки, тот молчал, заведя глаза к небу: мол, одарил же Господь — и палач — немотой. Индржих не сомневался, что такой сомнительный дар учит все же смирению: прикусить, что ли, язык себе самому — может, так унимается нрав?       — Пан Куно, если обмен любезностями завершен, может, отправимся в путь? — вот чьей выдержке Индро завидовал по-настоящему. И язык на месте, а все равно Ульрих слова лишнего не проронит, когда речь о деле. Между делом ворчит постоянно — ну и пусть его: от нравоучений еще уши ни у кого не отсохли.       — Это оставь, — бросил тот, отмахнувшись, — Здесь панов нет — все товарищи.       Ульрих явственно поморщился: и то верно — случись кому из стражников в Ратае забыть об обращении к старшим, а тем паче — к господам, тот бы неделю в дозоре по струнке стоял: потому как ни присесть, ни прилечь у несчастного бы точно не вышло.       — Шайка, — тихо пробормотал он себе под нос: так, что кроме Индро, никто наверняка и не услышал — по крайней мере, Куно был уже занят обращением к братьям-Медведям.       — За старшего остается Повеса: вам все известно, и, как вернусь, желаю увидеть всех в добром здравии и с полным набором зубов, — выдавал он наставления, — О деле все помнят, надеюсь: через два дня расскажете новости.       Куно уже успел вставить ногу в стремя, когда Ян ответил:       — За то пусть у тебя душа не болит: уж что-что, а навести страху на городишко — задачка по нам…       — Какой городишко? — нахмурился Индро, — Помнится, был уговор, что в землях пана Радцига…       — Так то не его земли — пока, — хохотнул в ответ Петр, бросив многозначительный взгляд на Куно, — Ты, братец, давай, подь отсюда — надо передохнуть хоть пару часов. Нам с тобой еще ночью за «старшим» приглядывать, да учить его уму-разуму.       Ян недовольно прищурился и явственно скрипнул зубами, однако ни слова не вымолвил — ничего себе достижение, подумалось Индро. Это чего ж ради скорый на язык и на драку братец-медведь проявляет чудеса выдержки?       — Вот и славно. По коням! — махнул рукой Куно и вспрыгнул в седло своей лошади. На распустившихся братьев он даже не посмотрел.       Не болела бы так сильно голова да был бы разум свободен от своих невеселых мыслей, Индро следовало бы удивиться: не в правилах этой шайки молчать да утаивать — да и командиром Куно был, что старый волк: если кто-то зарвался, так его быстро поставят на место, не стесняясь ни в выражениях, ни в других проявлениях отеческой нежности — выхватили бы братцы по одинаковым — хоть и с чего бы? — лицам, да и запомнили, как не по делу болтать.       — В добрый путь, — важно кивнул Повеса и первым направился внутрь шатра.

***

      — Я вот что думаю: может, все же не стоило отправлять Индро на поиски? — Гануш не планировал поднимать эту тему еще раз, но хмель, так приятно разошедшийся по его телу, к голосу разума прислушиваться явно не собирался.       — Это я уже слышал, — скучающим тоном произнес Радциг, обращаясь, по всей видимости, к столу перед собой. Тот давно из обеденного превратился в рабочий — на деревянной поверхности аккуратными стопками росли сталагмиты бумаг — и с каждым днем их все прибавлялось. Ближе всего к пану, желтоватым углом под почти нетронутым кубком вина, лежал развернутый пергаментный свиток, который тот изучал уже битый час.       — Да-да, а я сотню раз говорил. Но и все же: неужели не боязно посылать свою кровь на верную смерть? — вопросил Гануш.       Не сказать, чтобы он особенно рассчитывал на принципиально новый ответ, но услышать хоть что-то помимо пустых отговорок хотелось бы. Ответом ему была тишина: лишь тихий шорох пальцев по краю пергамента да трение кубка о стол сообщило, что друг изволил процедить еще один редкий глоток моравского красного. — На каком языке-то та грамота, Радциг, что ты над ней сидишь уж битый час? — раздраженно цокнул Гануш языком: обыкновение друга смаковать каждую строчку, пытаться что-то разглядеть между них, обдумывать тон и размах закорючки у букв на конце слова бесило неимоверно.       — На чешском, — задумчиво протянул тот, — Даже почерк разборчивый.       — Так и чего тогда? Латыни перечитал и забыл, как по-нашему пишут? — хохотнул Гануш, и даже прихлопнул ладонью по столу, радуясь удачной находке.       — Может быть, и забыл, — Радциг поднял голову и взглянул прямо на друга, — У отдельных людей есть талант говорить на родном таким образом, чтобы ни злейший враг, ни близкий друг не разобрал.       — Так а грамота от кого? От врага или от друга?       — А вот знать бы теперь, — неожиданно в голосе послышался смех.       В других обстоятельствах Гануш подумал бы, что хмель ударил в голову чересчур сильно — так, что он уже сам родной язык понимать перестал. Но с его изворотливым другом всегда было так: что ни слово — загадка, ему не привыкать.       Надо признать, что дружбу с соседом Гануш инициировал сам: нагрянул с визитом к королевскому гетману сразу по назначении — поздравлять с новой должностью и присматриваться: каков этот ставленик? Наверняка из тех снобов, что из столицы привозят: вставляет в речь французские выражения и высокомерно кривится, когда собеседник не понимает, пьет исключительно вина, да изо дня в день твердит про близость свою королю.       Так, да не так: чужеземные словечки присутствовали, о протекции короля было ясно и без всяких слов, а приняв однажды приглашение вместе отужинать, Гануш выяснил, как уберечь стол от чересчур охотливых пьяниц: сделав один глоток той кислятины, что Радциг почитал за благородный напиток, он был готов принять обет трезвости.       И тем не менее, дружба сложилась. Удивительно, но Радциг умел найти подход хоть к кому: улыбался благосклонно крестьянам, интересовался проблемами местных купцов — "Налоги непомерные стали!", мог подкинуть детишкам звонкий червонец с напутствием обязательно потратить его целиком и не забыть порадовать матушку, а на светских приемах поговорить с заезжим ученым о недавних прорывах в деле излечения телесных недугов.       Само собой, в беседах с равными по положению был совершенно своим: но так держался, что каждый был уверен, что пан его чуточку выше — совсем ненамного, не так, чтобы колено перед ним преклонять — но и так, чтобы чувствовалось: вас только что благословили присутствием. В беседах же с теми, чья кровь позволяла куда больший снобизм, не заискивал: всегда с легкой усмешкой; почтительный, но не до лизоблюдства — нарядом чьей-то жены восхитится, похвалит удачный выстрел в оленя, попросит отрекомендовать ему конюха, что "за лошадью вашей смотрит — явно свое дело знает: такую норовистую — и так чудно выездить".       Да и конфликты вокруг него словно бы таяли: спор, становившийся чуть жарче, чем надо, превращался в смешной анекдот, а какой-нибудь выпивший лишку пан, отвесив присутствующим шутовской поклон, отправлялся в свою опочивальню. Единственный раз на памяти Гануша все прошло не так гладко: когда за обедом по случаю Рождества кто-то обратился к королевскому гетману:       — Пан Радциг, а мы ведь почти ничего и не знаем: до Скалицы-то где был ваш род? Из каких вы земель? — говоривший уже влил в себя изрядную порцию хмеля, и, видно, тогда только осмелился проявить интерес.       — А и верно, я бы тоже послушал, — подхватили с другого конца стола. Разговоры вокруг стали тише: многие заинтересованно смотрели на гетмана, видимо, готовясь получить пищу для сплетен на год вперед.       Тогда Радциг изобразил на лице добродушную усмешку и поднял руки в шутливом жесте: ваша взяла, мол, сдаюсь. Цепким взглядом окинув обеденный зал и задержавшись чуть дольше на том, кто спросил, он от него отвернулся и начал рассказ.       — История мало чем примечательна, друзья, я вам честно скажу; вы все здесь и уснете, если в подробностях буду рассказывать. Сам из Вальдека, Гавелу двоюродный брат. Имение небогатое — и было таким, когда я появился; почивать на лаврах не мог — да и не стал бы, повернись все иначе. — Радциг прикрыл глаза и вздохнул.       В зале раздались согласные возгласы — история и впрямь не отличалась новизной и половине пирующих знакома была не понаслышке. Секунду спустя, когда взгляд Радцига вновь обратился к присутствующим, тон его переменился, а на лице застыла мечтательная улыбка.       — С юности мечтал поехать учиться в Прагу — и повезло, даже смог, хоть отец и не разделял моего… увлечения, — улыбка чуть подернулась тенью, но друг быстро стряхнул чересчур откровенное чувство, — Провел там три зимы за изучением свободных искусств. Ну а затем позвал долг — и дальше все как у всех: Моравские войны, неразбериха… — монотонно продолжил он, — Счастлив, что выжил, что пронес сквозь все перипетии честь старого рода — да и пожаловаться на жизнь не могу. Но и похвастаться перед вами историей как из романов не выйдет: таких вокруг пруд пруди, — заключил он, разведя руками: мол, сами выспрашивали — но порадовать слушателя сказкой на ночь никак не смогу.       — Моравия, значит? — тот человек без лица, которого Гануш давно не помнил ни имени, ни рода занятий — да и было бы, что запоминать: наверняка какой-то писарь из местных или еще какой близкий ко двору служка — снова обратил на себя внимание Радцига, выйдя из-за его локтя, — Далековато от Пльзени. Ничего себе голос у долга: заставить рыцаря скакать столько верст!       — Есть за мной такой грех: всегда этот голос слышать ясно и четко — хоть за три версты, хоть за пятьсот, — прохладно улыбнулся Радциг, посмотрев, наконец, прямо на собеседника. Тот оказался не робкого десятка — а может, и вправду хватил лишку, прославляя пришествие младенца Христа в этот мир.       — Ни в коем случае не позволил бы себе в том усомниться, пан Радциг, — сказал он, впрочем, не понижая тона и не переменившись в лице, — Лишь восхищаюсь: подобная преданность делу — и королю — в наши дни встречается редко, — он приложил руку к сердцу, — И, верю, батюшка ваш был вами страшно горд — прошу меня извинить, все не могу его имени вспомнить…       — Отца моего звали Ольдрих — и обыкновенно оно оставалось в памяти тех, кто был с ним знаком, — улыбка, казалось, примерзла к лицу Радцига, — но я вас не виню: навряд ли вам доводилось с ним повстречаться.       — О, и вправду — не доводилось, — мужчина отвесил короткий поклон, — Я отцу вашему только письма писал — по поручению своего господина. Помнится, он свои всегда писал сам, не доверял писарю — все его строки одна на другую похожи, и почерк такой, что подделать невозможно никак. Я пытался, — замерев, он оборвал мысль на полуслове и торопливо продолжил, — то есть, конечно, без какой-либо цели: лишь интересовался, каково так писать — выводить буквам хвосты, что цепляют другую строку. Успехами не похвастаюсь: все те попытки в тот же день горели в камине ратуши. Благодаря тем завитушкам я и помню наизусть чуть ли не все его письма — читал господину, вы не подумайте!       С завитушками? Похоже, не врет — отец, помнится, вел со старым Ольдрихом переписку — и однажды, будучи совсем мелким юнцом, Гануш попытался сунуть нос в бумаги, которыми был усеян отцовский несессер — в частности, в желтоватый пергамент, где необыкновенной красоты буквы цеплялись одна за другую.       Тогда он завороженно водил пальцами по строкам и повторял ими контур особенно чувственных завитков, представляя, как однажды и сам будет выводить подобные в своих письмах: нажимать увереннее там, где нужно подчеркнуть мысль, быстрыми легкими облачками гнать буквы в строках, что напишет с искренней радостью и размашисто подписывать свое имя в конце письма.       Увы, осуществиться фантазиям было не суждено: отец, заставший его за этим занятием, был в страшной ярости. "Щенок, с младых ногтей в мою переписку полез! Пяти не стукнуло, а уже что-то вынюхивает: пшел отсюда, и чтоб я тебя даже рядом с моим кабинетом больше не видел — не хватало, чтоб собственный сын во младенчестве подсидел!"       Тогда маленький Гануш от обиды проплакал всю ночь, и, когда в окне его спальни забрезжил рассвет, он был четко уверен, что в жизни больше к письму не притронется. Уроки чтения были также оставлены — на следующий Гануш просто не явился, убежав под замковые стены. Что интересно, наказания не последовало: похоже, батюшка не собирался настаивать на обучении отпрыска грамоте.       Но завитушки чужого письма в памяти сохранились — и каждый раз похожие в письмах, обращенных уже к нему самому, оставляли на языке неприятную горечь. Потому Гануш, обзаведясь надежным писарем, в свою корреспонденцию лишний раз предпочитал уже не заглядывать: чего ради, если и так прочитают?       Неизвестный же писарь, тем временем, продолжал:       — Помню, как Ольдрих упоминал сына: Гавела, верно — но только его. Хоть убейте, никак не припомню имени «Радциг», — меж бровями его залегла глубокая складка, а взгляд устремился вправо и к потолку.       — Интересное вы помните, дорогой друг, — в голосе Радцига послышалась явственная угроза, — А не расскажете, что ваш нынешний господин упоминает в письме королю? На всю публику здесь, попрошу вас, — он не сделал ни шагу ближе, но одно движение руки вбок — и писарь отпрянул от него, как ошпаренный.       — Я… прошу меня извинить. Я свое дело знаю и секретов господ не выдаю. Только мелочами могу поделиться — да и то, сколько лет минуло с тех пор: ни батюшки вашего в живых уже нет, — он поклонился, приложив руку к сердцу, — пусть земля ему обернется пуховой периной, — ни моего покойного господина: кому повредит, что я о завитушках на пиру расскажу?       — Шел бы ты, Павел, спать, — прозвучал настороженный голос с другого конца стола, — ведь на колодки себе так наговоришь.       — Да, — стушевался тот, — я и вправду, пожалуй, пойду. Пан Радциг, вы на меня не серчайте: люблю истории о былых временах, вот и… вырвалось, как о батюшке вашем вспомнили, — пробормотал он и вдруг упрямо вскинул голову, — Но я все в толк не возьму: как же Гавел вам двоюродный брат?!       По обе стороны от паренька уже встали двое мужчин: наверняка друзья чересчур любопытного пьяницы пришли спасать положение. Медленно, но верно они начали оттеснять его к выходу — тот не сопротивлялся, только голова его была по-прежнему повернута к королевскому гетману.       — Прощаю, Павел, — натянув на лицо добродушную ухмылку, протянул Радциг, — в честь Рождества. Такой светлый праздник — не хотелось бы омрачать его ссорами, — он оглядел всех присутствующих, — Предлагаю поднять бокалы за нашего любознательного друга — пусть в его деле встречается больше впечатляющих росчерков!       "Тот, что от палача — самый незабываемый," — понятливо додумал Гануш.       Об отце Радцига больше не вспоминали — да и о прошлом рассказывать больше никто не просил. Отсутствие ли это было интереса, посредственность ли истории, или тот факт, что того писаря больше в городе не видали ни разу, Гануш точно не знал: но и сам предпочитал не расспрашивать — замест этого отправил надежного человека в архивы, навести справки об Ольдрихе и его сыновьях. Не удивился, получив отчет: никакого Радцига в хрониках не нашлось.       И хорошо; но к чему беспокоить друга такой незначительной мелочью? Случись нужный момент — Гануш расскажет: если, положим, друг обернется против него.       Потому шутка Радцига о враге или о друге, чье письмо тот рассматривал уже битый час, заставила волнение подняться в груди: не окажется ли у того новый враг — такой, которого сам Гануш вынужден считать другом? Не придется ли доставать отравленный загодя кинжал из рукава?       — Письмо от Куно: второе вложенное в основной свиток — для Индро. Вот я и понять не могу: он рассчитывал, что я его честно отдам, или оно и взаправду предназначалось для моих глаз? — Радциг побарабанил пальцами по столу и сделал большой глоток из своего кубка.