Давным-давно

Будильник на журнальном столике завопил так, будто оповещал о конце света, чем вызвал крайнее раздражение у нынешнего обитателя маленькой квартирки, распластавшегося на неудобном раскладном диване. Хотя куда точнее описывало его состояние в тот момент выражение «спит, как убитый». Он потянулся и громко застонал, окончательно просыпаясь, – спина у него, разумеется, уже была не та, что прежде, да он и раньше не считал ее особенно здоровой, – вытянул длинную худую руку, чтобы сбить проклятое устройство на пол, или разнести его вдребезги, или отправить прямиком в самые мрачные глубины ада – лишь бы оно наконец заткнулось. Не то чтобы тишина оказалась лучше. Сразу стали слышны другие звуки: уличное движение (а оно здесь было всегда – окон всего два, да и те почти на уровне тротуара, если не ниже), пьяные компании, шатающиеся в предрассветный час, особенно по пятницам. Тот жуткий тип сверху снова орал что-то про ведьм в свой гудящий телевизор. И, наконец, вечный кошмар этой конуры – проклятый капающий кран в жалком подобии ванной, которое в квартире называлось санузлом. Кап. Кап. Кап. Он пытался чинить его десятки раз. Потом Би пообещали, что разберутся, но так ничего и не сделали. Впрочем, если кто и умел спать мертвым сном посреди любого шума еще лучше него, так это Би. «Черт бы их побрал», – пронеслось у него в голове, когда кто-то пнул диван. – Давай, вставай, ленивая скотина. Я платим тебе не за то, чтобы ты спал весь день. – Ты мне вообще не платишь. – Крыша над головой и еда. Плюс чаевые себе оставляешь. Так что поднимай свою ленивую жопу, сейчас придет Дагон. – Что? Я думал, пятница – твоя смена. – Была, но как уже было сказано – Дагон! И босс тут именно я, поэтому марш! – Биии… – Не бикай мне. Ты прекрасно знаешь, что на нежные уговоры я не ведусь, потому что у меня нежности нет. В этот момент послышался звук поворачивающегося в замке ключа и дверь со скрипом распахнулась. – Ты дома? – Я тут, милая, – Би подмигнули и снова пнули диван. – Не обязательно же быть такой агрессивной. Я встаю, встаю, – буркнул обитатель дивана, поднялся на нетвердые ноги и поплелся к так называемой ванной. Дагон недовольно фыркнула, стянула с себя туфли на шпильках и кинула их прямо посреди коридора. – А, этот дармоед все еще тут? – крикнула она, войдя в гостиную и заметив мужчину. На эти слова он обернулся, приподняв бровь, и с трудом сдержал порыв нащупать свои солнечные очки. Людей, которым доводилось видеть его без очков, можно было пересчитать по пальцам одной руки. По крайней мере, в последние годы. В приюте его прихотям никто не потакал. Зато Би были среди этих немногих с тех самых пор, как они познакомились, когда ему было четырнадцать. В квартире же действовало строгое правило: никаких очков, - потому что, по мнению Би, в них он выглядел «как придурок». А значит, и Дагон тоже видела его без очков: раз уж это квартира Би, то их слово – закон. К чести Дагон, она воздерживалась от комментариев. Обычно деликатностью она не отличалась, и именно поэтому он особенно ценил ее молчание. Наверняка без вмешательства Би тут не обошлось, но подобных редких проявлений доброты в его жизни было мало и каждое было на вес золота. – Ну да, ха-ха. Через пять минут меня уже здесь не будет. – Очень надеюсь, потому что знаешь, Кроули, что еще надо бы убрать из моих волос? Вот эти проклятые блестки. И, боюсь, что в нашем убогом душевом закутке невозможно уместиться, не прижавшись к тебе чересчур близко, пока ты собираешься на смену. А я, между прочим, планировала прижаться поближе к Пикси. Кроули сильно сомневался, чтобы Би позволили бы хоть кому-то еще звать их «Пикси» и не сломали бы за это ноги или не спалили дом. Но Дагон они это прощали (как, впрочем, и многое другое). Их отношения нельзя было назвать традиционными, но для Кроули, с его покореженным представлением о том, как вообще должны выглядеть отношения, это был самый теплый и радостный союз, какой он только знал. Не то чтобы у него был большой опыт в том, что можно считать здоровыми и нормальными отношениями. Не после той аварии. Не после смерти матери. Его таскали по дюжине приемных семей, выкидывали из одной, потом из другой – никому он не был нужен, никогда. Единственной родственной душой с самого начала были Би. Ну, не совсем с самого. Первые два года оказались самыми тяжелыми. Он был один. Совсем один. За эти два коротких года сменилось пять семей. Ни одной из них не было дела до него. Зачем они вообще соглашались становиться приемными родителями? Или, может, это с самого начала была целиком его вина? В то время он так и думал. Именно поэтому он и получил самую лучшую взбучку в своей жизни от человека на фут ниже и на два года младше. Кроули успел пропустить два удара прежде чем сумел перехватить их руки и заработал в ответ улыбку. «Хорошо. Всегда давай сдачи. Не позволяй им сломать тебя. Ты лучше их всех, не будь тряпкой», – сказали ему щуплые двенадцатилетние Би с улыбкой и блеском в глазах. Следующие четыре года были куда легче: каждый раз, когда его снова возвращали в приют, он встречал там Би, и они прикрывали ему спину. Би изо всех сил старались, чтобы любая пара, собиравшаяся взять их в семью, сбежала сломя голову. А вот Кроули все продолжал пытаться, раз за разом, надеясь обрести Дом, пристанище без разбитых сердец и слез. А слез действительно было слишком много. Возможно, поэтому никто не хотел оставлять его надолго – он никогда не мог спрятать взгляд, как бы ни старался. Вот почему очки стали его броней. Кроули плакал, когда видел старые машины. Плакал, когда слушал сказки на кассетах. И особенно горько – когда люди пытались укрыть его одеялом и поцеловать на ночь. Однажды кто-то из приемных родителей сказал ему: – Хватит уже прикидываться, теперь ты больше не состоишь в клубе детей с мертвыми родителями! Именно так, слово в слово. Би тогда поклялись поджечь им дверь, и Кроули пришлось долго отговаривать их. Но сам он так и не смог «прекратить прикидываться». Он никогда не позволял себе разрыдаться в голос, но глаза каждый раз предательски наполнялись влагой, стоило вспомнить все... А людям такое не нравилось. Би всегда были приверженцами жесткой любви. Они видели, как их родители сгорели в пожаре, и как-то справились. Гораздо лучше, чем Кроули. Все в них было резким, прямым, немного жестоким. Но именно этого ему и не хватало, чтоб держаться. Когда другие склонялись к нему с показным сочувствием на лицах, гладили по плечу и спрашивали, скучает ли он по «дорогой мамочке», а через месяц велели «собирать манатки», Би оставались как обычно жесткими, но и при этом всегда на его стороне. Они были его каменной стеной. Никогда не пытались осыпать его пустыми нежностями, чтобы потом в ужасе отшатнуться, поняв, что он слишком сломан. Би скорее зарядили бы ему крепкий подзатыльник и бросили бы: «Ну ты и мудак», – потому что знали: он откликнется на это куда лучше, чем на мимолетную нежность, которой сегодня одарят, а завтра отнимут. По крайней мере, в них было постоянство. А в его жизни этого не хватало отчаянно. Говоря по правде, он часто принимал этот их особенный стиль жесткой любви за простую грубость. И именно это толкнуло его на множество ошибок в юности. Сначала – алкоголь и татуировки. Потом – случайные наркотики. А дальше – мелкие кражи. Жизнь не церемонилась с выпускниками приюта. Но не с Би. Они взяли гроши, оставшиеся после первых двух мелких налетов, и сняли жилье. Не эту квартиру – предыдущую, еще более убогую, если такое вообще возможно. Но выстояли. Иногда брались сразу за три работы. Подрабатывали барменом, механиком, парковщиком – пока не послали к черту надменного клиента, – человеком-рекламой на билборде… они перепробовали почти все, что можно было делать без образования. Годы шли, но в конце концов они смогли арендовать что-то вроде квартиры – собственное жилье – если не считать дружка-нахлебника, который уже полгода занимал диван в гостиной, – и перехватили у прежнего владельца, страдавшего от проблем с сердцем (что, впрочем, неудивительно, если дышать такой жирной гарью), самый засаленный и прокуренный закусочный киоск, какой Кроули только видел. А потом Кроули, наконец, проебался так основательно, что его выставили из квартиры по всем правилам – с коробками вещей у входа в облезлый, изрисованный граффити дом. Он удивился, что у него ничего не украли – особенно в этом районе и особенно учитывая, что его не было дома всю неделю. Пожалуй, его хлам просто не показался никому стоящим. И вот теперь он здесь. В квартире Би. Спит на их диване. Наверняка мешает им с Дагон. Наверняка снова обуза – как всегда. Он до сих пор не мог понять, что именно почувствовал тогда: растерялся? был ошеломлен? был в шоке? – когда Би появились в больнице после его очередной идиотской выходки. – Я твой экстренный контакт, мудак, – сказали они и запустили в него банкой колы. Кроули расплылся в улыбке, открыл банку – и мгновенно получил фонтан в лицо. Да, какие-то вещи никогда не меняются. – Все, пошли. Теперь будешь жить у меня. – Что? – Твоя квартира… хм… как бы сказать помягче? Уже не твоя. – Что? Но как… – Ты же не заплатил за аренду, придурок. Мне пришлось закрыть счета и немного повздорить с твоим домовладельцем за то, что он выставил твои вещи на улицу. Но все твои шмотки собраны, – добавили они, подняв руки в примиряющем жесте, едва увидели, что у него глаза наполняются слезами. – А мои… – Вещи твоей матери в безопасности. Это я проверили первым делом. Хотя, честно говоря, было искушение начать с твоей коллекции кожаных штанов – я ведь тебя знаю. Но нет, я начали именно с вещей твоей матери. А теперь, давай, пошли. – Би, как я могу тебя отблагодарить? – Ты будешь кормить меня домашней едой. И много раз. А еще научишься работать за кассой. Мне нужны лишние руки. На этот раз слезы подступили всерьез. Би ведь на самом деле никто из дополнительных работников не был нужен, и хотя с деньгами у них всегда было строго, закусочная не приносила особой прибыли. Так что предложение взять его на работу было не только самым добрым поступком, но и чистым самоубийством… Кроули вынырнул из воспоминаний. – Нет, Дана, не переживай. Ты же знаешь, я играю за другую команду. Жаль. Ты чудесна – даже со своими язвительными шуточками. – Где бы я была без них? – усмехнулась Дагон и без тени смущения впилась поцелуем в губы Би. – Но если честно, убирайся отсюда минут через десять. Я собираюсь оттрахать мою Пикси на каждой поверхности в этой квартире, и ты же знаешь, против зрителей я ничего не имею. – Бр-р. Вы двое отвратительны. Но мне все равно пора. Надо проверить, не спалил ли Эрик заведение после твоего ухода, – Кроули, вытаскивая полотенце из корзины, вскинул бровь на Би. – Если спалил, вели ему на все вопросы властей отвечать «без комментариев». Мне деньги по страховке не помешают, – они подмигнули. Дагон залилась смехом и рухнула на диван, прижимая Би к себе. – Эй, хватит уже, – окликнул Кроули из дверей ванной, глядя на них с нежностью. – Эти гребаные блестки я с матраса никогда не ототру. – Как будто это худшее, что вам доводилось с него счищать, – хмыкнула Дагон. – Да ну, я слишком ленюсь, чтобы вообще за это браться, – фыркнули Би и снова прижались к ее губам. Кроули попытался не закатывать глаза, но получилось плохо: все-таки закатил – и только потом исчез в душевой. Би были ему не просто другом и доверенным лицом. Они были его семьей. Или тем, что ближе всего к этому понятию. Он осиротел в двенадцать. Познакомился с Би в четырнадцать. И с тех пор не прошло ни одного года, чтобы они не помогали ему или не пытались о нем позаботиться. Кроули подставил лицо под обжигающий поток воды и вспомнил их последнюю выходку. В такие моменты они умели быть почти нежными. Почти. Потому что, если бы они хоть раз услышали, что он называет их «нежными», ему бы открутили голову без колебаний. После всего, через что они прошли, иными быть было невозможно. И все же именно Би подтолкнули его на то, о чем он думал последние десять лет: попытаться опубликовать мамины сказки. Тот месяц стал сущим адом. Каждую свободную минуту, когда он не подавал жирные чизбургеры в закусочной Би, он корпел над тетрадями матери, перепечатывая их на их стареньком Vaio, который зависал чаще, чем работал. А если вдруг не зависал, наверняка тот мудак сверху находил способ вырубить электричество на всей улице. А с учетом того, что батарея у Vaio дохла быстрее, чем он успевал нажать «сохранить», результат был предсказуем. Закончилось все кровавыми костяшками и разбитыми стенами – пока Би не объяснили, что половина стен бетонные, и так он только переломает руки, а вторая половина гипсокартонная, и тогда уже они сами переломают ему руки, если придется терять залог из-за его драк со стенами. Кроули выключил душ, почистил зубы и даже попытался хоть как-то уложить волосы – хотя всем было глубоко плевать, как они у него выглядят. Никто не запоминает парня, который подает тебе «fish and chips» в четыре утра. И иногда это даже к лучшему. Точнее, почти всегда. Он знал, как выглядит, и знал, какие мысли это вызывает у окружающих. И сам не делал ничего, чтобы эти мысли развеять: узкие кожаные штаны, рубашки с наполовину расстегнутыми пуговицами – которые явно следовало бы застегнуть, – и которые должны были быть как минимум на пару размеров больше. Он вышел из ванной и увидел целующуюся на диване парочку. На его диване. Ну ладно, не на его – на диване Би. Но все же. – А ну прекратили! Всего семь минут прошло. Я скоро уберусь с ваших глаз. Особенно с твоих, Дана. И вообще, диван теперь – сплошные блестки! В ответ Кроули получил демонстративный средний палец. – Ладно, ладно. Сейчас оденусь и оставлю вас, голубки, одних. Только нужно… – он кивнул на смартфон на журнальном столике и потянулся за ним, но Би оказались быстрее: оттолкнули Дагон и без церемоний схватили его телефон. – Нет уж. Сначала оденься. Потом посмотришь. Тревожный взгляд, которым они с Дагон обменялись, не ускользнул от Кроули, который лишь пожал плечами, будто ему все равно, и скрылся в спальне Би, чтобы переодеться. Он так и не понял, чего это они напряглись. Наверняка это был очередной отказ или еще одно письмо о том, что «сказки сейчас не продаются». Или, точнее, не продаются, если это он собирается их публиковать. Таких отказов он за последние месяцы получил достаточно. – И что ты собираешься с этим делать? – спросили Би, когда впервые увидели, как он распаковывает тетради. – Я… не знаю. Просто… не знаю. – А ты никогда не думал их опубликовать? – Что? – Я знаю их, утенок. Все знаю наизусть. Ты читал их мне сотни раз. Она заслуживает этого. У твоей мамы была потрясающая фантазия и потрясающий ум. Тебе стоит это сделать. Почтить ее память. Перепиши их. Придай им новое звучание. В конце концов, что тебе терять? А терять ему, в сущности, нашлось что – всю свою самооценку. Сначала Кроули пошел в обычные издательства. Известные, большие, у всех на слуху. Там всегда говорили одно и то же: «все слишком незрело». Даже несмотря на то, что… это были сказки. Для детей. Они и должны казаться «незрелыми». Хорошо, ладно, он попробует сделать их… какими? Лучше? Но он не мог – мамины истории и так были великолепны. Сложнее? Ладно, он мог бы, но зачем? Он писал и переписывал – и все равно во всех издательствах слышал одно и то же, абсолютно четкое «нет». – Да пошли они, – заявили Би своим тоном «все пойдут нахуй и их бабушки тоже». – Они вообще не понимают, что им в руки попадает. Они и хороший рукописный текст не узнают, даже если им им по лицу шлепать снова и снова. Чем я, кстати, не прочь заняться, если эти ублюдки и дальше будут вести себя как конченые мудаки с тобой и с этим потрясающим собранием историй. Би всегда любили его мать, или, по крайней мере, истории о ней, которые он рассказывал. Всегда любили ее сказки. Но куда сильнее они старались убедить его, что его собственная переработка этих историй чего-то стоит. И именно от этого становилось еще хуже. Он никогда не считал себя рассказчиком. Никогда вообще не воображал себя кем-то особенным. Но впервые после аварии он почувствовал покой – и это дало надежду. До самого первого отказа. Хотя даже не так. Он ведь с самого начала понимал, что его отвергнет крупнейшее издательство – Empyrean Press. Нужно было подумать об этом еще до того, как он явился к ним в офис. Следующие девять… ну, он ожидал отказа от всех. Би рассказывали ему про онлайн-публикацию, и вскоре это стало его единственной мечтой. У него их вообще было немного, и за эту он боролся до последнего. Он попробовал выпустить книгу в электронном формате. И выпустил – это оказалось просто. Но ее никто не читал. И это заставило его задуматься. Конечно, дело было не в его матери. Эти сказки были изумительны. Дело было в нем – в том, что он взялся их переписывать. Просто он был бездарным куском дерьма, не стоящим даже той земли, по которой ходит. Би снова и снова отказывались сдаваться, поэтому предложили выложить его тексты на литературные форумы. Это было месяц назад, и надежды у него почти не осталось, но он все равно старался изо всех сил. В его жизни было немного вещей, стоящих внимания, и это было одной из них. Он сделает все, чтобы мамина проза дошла до читателей – даже если теперь она стала больше его собственной. Он быстро оделся, накинул на плечи длинное пальто, обмотал шею толстым шарфом и подумал, что именно этой ночью сотрет все свои посты. Все, что он делал, – снова и снова обновлял каждую страницу. В глубине души он понимал, что это его только губит. А ведь он действительно должен был помогать Би, а не грезить о писательской карьере. Тем более – на материале, который когда-то принадлежал его матери. Он вышел из спальни и ради шутки сделал маленькое па перед обосновавшимися на диване. Дагон метнула странный взгляд сначала в его сторону, а потом – в сторону Би. – Эй ты, – окликнули его Би, как только он схватил свои солнцезащитные очки с консоли в коридоре. – Да, мой лучик солнца? – Заткнись, утенок. Иди сюда. – Зачем? На миг в глазах Би мелькнула вина. Они вскочили с дивана, бесцеремонно оттолкнув Дагон, та сначала обиделась, но потом с тревогой посмотрела на Кроули. Би кинулись к нему в объятия и сунули в руки мобильник, который вообще-то не должен был оказаться у них. – Прости, утенок. – Все нормально, – выдавил он, отчаянно пытаясь загнать слезы обратно. Он знал, что Би о них догадываются, но, по крайней мере, Дагон не видела. И он уж точно не собирался разрыдаться в голос, как ребенок, уронивший мороженое. Он прислонился лбом к плечу Би, постоял так несколько мгновений, потом спохватился, зашипел, выпрямился – и ушел. Дверь щелкнула за его спиной, но прежде он успел услышать, как Би прорычали Дагон: – Я за этого человека убью. Запомни мои слова. Он уткнулся лицом в шарф и зашагал к «Яме» – закусочной, которую Би собрали кое-как, но с душой. Он знал: Би не врали насчет сообщений, и все же по пути к своей «не-работе» снова и снова обновлял страницу форума. У него был план. Если никто не напишет до того момента, как он дойдет, он удалит аккаунт и забудет об этом раз и навсегда. Проблема была только в том, что дорога занимала каких-то два квартала. Он вздохнул и обновил страницу в последний раз уже перед мигающей неоновой вывеской. Было совершенно очевидно: писателя из него не вышло. В папке входящих оказалось новое сообщение. Ему никогда еще никто не писал. Он застыл, уставившись на экран. Сообщение было длиннее, чем тот отрывок, который он выложил. Оно было… оно было… восхитительным. Прекрасным. У него не хватало слов… Library_of_Alexandria: …и, если выразиться проще, это одна из лучших историй, что я когда-либо читал в жизни. Она честная и по-настоящему цельная, и я хочу прочитать ее целиком. Ты отличный рассказчик, и мне даже становится неловко от осознания собственных ограничений. Я бы хотел хотя бы поговорить с тобой и обменяться идеями. Я весь как на иголках, гадая, что сделает принцесса дальше, но, полагаю, именно этого ты и добивался. Чтобы мы все гадали. Чтобы все думали, что будет дальше. Должен сказать: я не смогу спокойно уснуть, пока не дочитаю эту историю до конца. С искренним восхищением, А. Кроули раскрывал и закрывал рот как рыба целую вечность, пока Эрик не дернул окно перед ним и не стал щелкать пальцами. – Эй! Эй! Кроули! Би сказали, что ты будешь ворчать на то, что тебе досталась смена сегодня, но я, честно говоря, думал, что ты хоть держать себя в руках умеешь. Кроули поднял глаза на другого работника «Ямы» и расплылся в широченной улыбке, будто только что сорвал джекпот. – Кроули, ты в порядке? – протянул юноша, но Кроули было глубоко насрать на всех и вся. Вместо ответа он улыбался как безумец и сунул телефон прямо в лицо младшему коллеге. – Вот. Вот он. Ангел. Новый работник растерянно улыбнулся в ответ – так было положено. Он не имел ни малейшего представления, о чем речь, но понимал: это нормально. Нужно умаслить странного друга босса, если хочешь сохранить работу. Даже если этот друг выглядел так, будто его нужно поскорее сдать в психушку. – Ангел, – повторил Кроули одними губами, сжимая телефон в руках.