Hellsing Bingo 2025

Они познакомились на берегу Ирландского моря. Уже тогда нужно было что-то заподозрить, конечно, но Артур был слишком очарован. Все дело в волосах, будет думать он после — темные, удивительно густые, их будто не касалась вода, хотя сама Бронаг была мокрой от пяток до макушки, и никак этой наготы не стеснялась. Бронаг — так ее звали. И он понял это, не зная ни слова по-гэльски. Она, смеясь, положила руку себе на грудь — Бронаг. А он взял эту ее руку, с чувством, горячо ее поцеловал, приложил к своей груди и только после этого назвался: Артур. Этих двух слов ей хватало впоследствии почти для всего. Прошелестеть его именем или со смехом назвать свое — как много они вмещали в себя… Быть может, Бронаг дала зарок: самой себе или кому-то другому… Но кроме имени она могла дать Артуру всего лишь три слова. И потому только смеялась в ответ на любые его слова. Покачивала головой. Чего-то от него ждала. Он, вообще-то, хотел попросить о помощи. У него был заготовлен жалостливый рассказ о том, как он блуждал по побережью три часа, потерял ботинок и веру в человечество. Что он вымок под дождем, замерз под порывами ледяного, режущего ветра. Что он вот только что допил последние глотки виски из фляжки. Но вместо этого на всех языках, которые знал и мог смутно припомнить и даже выдумать, горячо сообщал Бронаг, какая она красивая. Огромные, печальные, нежные глаза — черные настолько, что зрачков не разглядеть. И крепкая, ладная фигура — она была приятно полной, мягкой, и вот эти тоненькие складочки у нее на животе, когда она наклонялась к его голове… он сам не понял, как лег макушкой ей на колени. Как согрелся в пологе ее темных, пахнущих солью и водорослями волос. А потом и вовсе — повернул голову и начал горячо целовать ее мягкий, нежный живот. Перевернутая чаша удовольствий, так это называл какой-то пошлый поэт. Так приятно касаться языком, прищипывать зубами, слушать, как она хихикает. Вся слепленная из мягких округлостей, с прекрасной, тяжелой грудью, с пышными бедрами — она дышала смехом, будто песней. Замерзший почти насмерть, Артур и сам не заметил, когда успела раздеться. Зарылся носом между ее грудей, глубоко вдохнул ее певучее, прекрасное дыхание… а потом будто понял, что она выдохнула ему в поцелуй: «Берегись». Стоило догадаться тогда, стоило… Но когда его останавливала опасность? Кажется, Бронаг пощадила его, не утопила именно из-за этой беспощадной отваги. Из-за дурости, что уж. Или она все-таки понимала английский. Или, как и все они, была слишком доброй для жестокости. В свое оправдание Артур мог сказать только одно — он понял, что она из сэлки, в середине соития. Не потому что у нее отросли ласты или тюленья шкура, нет, конечно — из-за того, что она, в отличие от любой другой женщины, во время близости с ним пела. Ее стоны ласкали слух совсем, совсем не так, как это бывает обычно. Он понял, что она сэлки — и все равно влюбился в нее. Не так, как влюблялся во всякую женщину, с которой прежде спал. Душераздирающее, но сладкое, светлое чувство обуяло его, сердце защемило — он вдруг понял, что видит Бронаг в первый и последний раз. Они, морской народ, так редко снисходят до смертных… а она ведь что-то в нем нашла. Поэтому он расплакался. А потом расплакалась и Бронаг. И тогда он услышал от нее второе слово, что не было ее или его именем: «Хорошо». Он лежал головой у нее на груди, держал ее крепче, чем утопающий моряк хватается за обломки. Все ждал, что она с обычной для морского народа ловкостью выскользнет из его объятий, мелькнет на прощание серебристой с пятнами шкуркой и уйдет глубоко-глубоко на дно, петь со своим народом песни, которые недоступны человеческому уху. Но Бронаг осталась с ним. Взяла его за руку и молча, не говоря ни слова, повела его за собой — к людям. Собственная нагота не стесняла ее уверенность в себе. Сковывать одеждой ее пышную, мягкую, ласкающую взгляд красоту стало для нее настоящей болью… Ведь когда они добрались до людей, когда за Артуром приехала машина — Бронаг без единого слова села на заднее сидение рядом с ним. Положила голову со своими роскошными, темными волосами ему на плечо. Мелодично, будто морской бриз, вздохнула — и более не говорила ни слова кроме его имени. Ни слова — за все девять месяцев, что радовала его и пугала всех обитателей особняка. «Совсем чокнулся, старый мудак», — так это лаконично охарактеризовал Уолтер. Связался с нечистью, кретин! Он совсем не стеснялся чихвостить Артура прямо при Бронаг, которую вслух и громогласно объявлял «коровой», брезговал не то что прикасаться к ней — находиться с ней в одной комнате. Грозился позвать священника и бесился, когда Артур коротко упоминал, что Бронаг, вообще-то, католичка и креста не боится. Он соврал, конечно — откуда бы в море взяться паписту… Но Уолтер об этом не знал. А Бронаг — не спорила. Она никому в особняке и слова не сказала. Послушная его воле, она набрасывала на плечи безразмерный, очень тонко выделанный синий халат. Ходила по коридорам, печально глядя в глаза всякому, кого встречала, вздыхала, поглаживая свой восхитительный живот… И отчего-то не уходила. Почему? — Я ведь не нашел красной шапки на берегу, — упорно пытался разговорить ее вечерами Артур, — не лил слезы на берегу моря, не похитил твой шкурки из-под камня… А потом запинался — вспоминал, на что сам уложил Бронаг… Но она ведь не сопротивлялась, так? И не пыталась сбежать. И даже плакала она — только в его присутствии. Все так же мелодично… Как Артур понял после — оплакивая из грядущее расставание. Господь был весьма затейлив в своих испытаниях, размышлял Артур порой, поглаживая Бронаг по волосам. Одну нежить наша семья взяла в плен, а вторая — пленила меня. Я должен извлечь из этого какой-то урок, наверное? Но вместо любых уроков он просто тянулся поцеловать ее. С ней каждый поцелуй казался последним. Очевидной причины, по которой она осталась, Артур старательно не замечал. Бронаг была крупной, мягкой, округлой… Не настолько, чтобы не заметить ее бремени. Но он не видел, потому что понимал — чем крупнее ее живот, тем ближе их расставание. Сэлки никогда не забирают своих человеческих детей с собой. Она объяснила ему это одним словом, в ту самую ночь, что он видел ее в последний раз: она пришла к нему в кабинет, сама, чуть пошатываясь, бледная до синевы, пугающе, волнительно прекрасная… С ребенком, завернутым в тюленью шкурку. Третье и последнее ее слово было: «Прощай». А потом она развернулась, чтобы выбежать из дома и опрометью, не слыша его болезненного, надрывного зова, кинуться к крохотному ручейку, текшему недалеко от их заднего двора. Оттуда — к ручью крупному. К реке. И в самое открытое море, чтобы петь свою печальную песню. Взамен она оставила опустошенному Артуру награду за его безрассудную храбрость, что была так мила сердце любой нечисти. От своей прекрасной матери Интегра взяла пышность ее волос. От самого Артура — их цвет. И даже если бы в ту самую ночь на берегу Ирландского моря он догадался, с кем сводит его судьба, он сделал бы все то же самое — снова.