Hellsing Bingo 2025

Рико бесцеремонно наступил на двух свившихся клубком змей и хорошенько втоптал его в пол — «украшение» это плавало в луже крови, ботинки после такого можно было выбрасывать, но Максвелл старательно давил из себя невозмутимость и легкое пренебрежение. — Из всех возможных и невозможных символов своей, прости Господи, «веры» они выбрали такое уродство! — а вот возмущался он вполне искренне. Так Хайнкель казалось, по крайней мере. Она и рада была бы поддержать этот разговор, но как-то слова не находились. Рико сосредоточенно смотрел в пол, шоркая ногой туда-сюда, туда-сюда. Уши его покраснели, волосы растрепались, кадык мелко и неприятно подрагивал: весь вид его буквально кричал «ну давай же, ну поддержи разговор, дура, сложно тебе, что ли? Нам обоим ведь лучше будет!» Еще пять минут назад Хайнкель точно высмеяла бы и это: вдогонку к тому, что Рико слишком уж сурово и дерзко ведет себя для человека, которого пять минут назад выворачивало до слез на чей-то труп. Но… Рико все-таки поднял на нее взгляд. — Что? — с раздражением спросил он. Нос насуплен, губы смешно поджаты, на лбу морщины — совсем как у взрослого, даром, что шея в колоратке болтается, как карандаш в стакане. Взгляд-то у него совсем… пугающий. Очень уж решительный. Хайнкель почувствовала, что вот теперь краснеет она. Всем организмом сразу. — От тебя… — она закашлялась, поняв вдруг, что голос ее вот-вот «треснет» и даст петуха. — От тебя блевотиной воняет. Она вообще-то хотела сказать «фу, какая мерзость!» и еще так поплевать в сторону, но отчего-то не могла. Все ее слова застряли где-то очень глубоко в горле вместе со смехом: ну что поделать, если давший слабину Рико в самом деле выглядел ужасно потешно! А еще, как оказалось, очень зло и глубоко целуется. И это в самом деле — ну очень противно… должно было быть. Максвелл, наконец, отшвырнул ногой в сторону «круцификс» той секты, которую они (ну, на самом деле — она, по большей части) только что в клочья разорвали. Он решительно двинулся к Хайнкель, а она невольно отступила на два шага назад. Потому что когда он рванулся к ней, схватил ее за плечи, дернул к себе и поцеловал, лицо у него было… ну, отчаянным. Злым. Этакое «да заткнись ты уже!», только вот такое… ну, странное. Хайнкель ведь в итоге заткнулась. А потом пришла в себя, а руки ее почему-то были у Рико на шее, она хватала его за волосы, прямо где он хвостик подвязывает, и если от него в самом деле воняло… Ну, тогда она этого совсем-совсем не чувствовала. Что-то другое — чувствовала. И именно от этого Рико отшатнулся, сообразив, что чем-то не тем занят. Вот только теперь лицо у него было не просто злым. А очень-очень вкрадчивым. — Соври, что тебе не понравилось, — почти прошипел он. — Давай, Вольф, я с интересом послушаю. Надо было отшутиться. Надо было похлопать его по плечу, поржать, сказать, что для него что целоваться, что блевать — одинаково приятно, а значит, он тот еще мелкий извращенец и вообще, чего это он к ней так полез, а? Откуда мысли? Или что-нибудь еще. «Давай повторим», например. Или не надо? Или он это один раз и случайно? Хайнкель не знала. И никак не могла найти подходящих слов. Рико немного помолчал, а потом выпрямился и опять отвел взгляд. — Нам идти пора, — сказал он нарочито спокойно, старательно делая вид, что между ними совсем ничего не произошло и вообще все в порядке. Подумаешь, чего только ни случается на службе, когда твоя напарница — дура без чувства юмора, да? Хайнкель последовала за ним. Впервые ей хотелось посмотреть на Рико под каким-нибудь… ну, другим углом. Более пристально. И такая возможность впоследствии подворачивалась ей не раз и не два. И удивительным образом тот самый первый их поцелуй стал символом всего того, что можно было бы назвать их «отношениями»: по крайней мере, удивительного, волнующего и откровенно мерзкого в них было примерно поровну.