Hellsing Bingo 2025

Когда ей было четыре года, она в первый и в последний раз увидела, как отец на кого-то кричит… нет, скорее даже — орет да так, что сосуды в глазах лопаются. На нее он не то что руку — голоса не поднял ни разу в жизни, но ей хватило для маленького и колкого страха даже этой сцены, настолько тягостной и пугающей она была. Отец схватил за плечо ее тогдашнюю гувернантку, миссис Сеймур: почтенная дама, строгая, но любящая, она побледнела как полотно и с трудом сохраняла самообладание, пока наниматель орал ей в лицо, чуть ли не брызжа слюной. Она уволилась на следующий же день. Интегра смотрела, как она собирает чемодан, привычно поджав губы и нахмурив тонкие брови. Интегра едва сдерживалась от плача: она очень любила миссис Сеймур, но плакать было «не комильфо», как говорила ее строгая воспитательница. Просить ее остаться, наверное, тоже было бы «не комильфо» после того, как папа ее схватил и так страшно отругал: у миссис Сеймур было «достоинство», которому она учила и Интегру, и это самое «достоинство», материя тонкая и плохо уловимая, угадывалась Интегрой скорее интуитивно. Оно было странной штукой: чтобы его потерять, достаточно было, например, слишком сильно и с удовольствием топать по лужам. Или позволить кому-то так на себя кричать. Интегра, которой папа позволял и на деревья лазать, и в лужах купаться, «пока никто не видит», готова была понять второе, но… Но папу-то она любила больше. И миссис Сеймур это знала. Поэтому на прощание она не стала обнимать Интегру — тогда ей казалось, это потому что гувернантка сильно обиделась на папу, а значит, и на нее саму. Ей понадобилось много времени, чтобы понять, что это было второй чертой, которую пыталась привить ей гувернантка — «благородством». Чтобы Интегра не обиделась на папу, было лучше, чтобы она обиделась на миссис Сеймур. Однако перед тем, как навсегда покинуть поместье, гувернантка чуть наклонилась к маленькой Интегре. И привычным, строгим и терпеливым жестом, убрала прядь длинных, не по возрасту тяжелых волос с ее лица. — Я хотела как лучше, — вот и все, что она сказала на прощание. С ее точки зрения — пустяк и малость. Подрезать немного волосы своей воспитаннице: бедная девочка таскает на голове этакую тяжесть! Да, красиво, но вы посмотрите, сколько их! И в кого только уродились! Она ведь ничего за ними не видит, а потому скоро малышке понадобятся очки! Интегра до сих пор гадала: папа ничего не объяснил миссис Сеймур о том месте, где она работает, или ее гувернантка, как и положено приличной английской даме, была слишком упряма и своенравна? «Да как вы посмели трогать ее волосы?!» — орал отец. Почти бесновался. Интегра поймет его спустя почти шесть лет. Когда образ обиженной и расстроенной, «хотевшей как лучше», миссис Сеймур слегка стерся из ее памяти. В тот день папа достал фотоальбом: он очень не любил фотографироваться, все его снимки умещались в одну книгу, которую Интегра берегла в сейфе рядом с документами на особняк и гримуаром, в котором дед описывал свои алхимические тайны. Папа показал ей самую первую свою фотографию: на ней ему было лет пять, почти как самой Интегре в день «неприятности» с миссис Сеймур. Он был одет в смешной матросский костюмчик, стоял, очень упрямо поджав губы, смотрел прямо в камеру… И был просто неприлично похож на ангелочка! Густые, упрямые кудри, они вились и падали на его тоненькие плечики пышным каскадом: фотография была черно-белой, но Интегра точно знала, что кудри эти — как чистое золото. Они и сейчас, у совсем взрослого папы, были такими. Казалось, такая грива должна клонить голову к земле. А потому маленький папа стоял, упрямо задрав крохотный подбородок вверх. Потом папа пролистал несколько страниц и показал карточку на выпуске из Оксфорда: Интегра ахнула. Золотая грива, гладкая, волосок к волоску, была небрежно собрана в хвост и переброшена вперед через одно плечо. Завязанный на самом конце бантик покоился у него на животе. Все остальные его однокашники, особенно дядя Хью, выглядели порядком сконфуженным подобным соседством, но отчего-то строгий устав Оксфорда… да хотя бы элементарные приличия! Чтобы благовоспитанный юноша двадцати трех лет — и с такой прической! Молча папа перевернул страницу — соседний, тысяча девятьсот сорок четвертый год. И на этой фотографии его было не узнать. Уши, шея — все выглядело таким беззащитным без золотой копны его волос. Он был острижен чуть ли не наголо. От этого вида у Интегры отчего-то навернулись слезы: как жалко ей стало его прекрасных волос! Как обидно! — Смотри дальше, — впервые подал голос папа. Ей показалось, что он звучит очень грустно. Будто и он скучает… Вот снова папа, на много-много страниц вперед. Интегра впервые видела эту фотографию. И смотрела на нее с трепетом, восторгом — семидесятый год. Интегра видела до этого мамины фотографии — они хранились в отдельных альбомах. Их было очень, очень много — как сдержанно пояснил ей однажды Уолтер, именно в браке ее отец вдруг ненадолго, но очень бурно увлекся фотографией… Но со свадьбы это фото почему-то было единственным. И мама была такой красивой, просто дух захватывает! А папа уже был похож на себя-нынешнего, немножко… И совсем не похож. Потому что на этой фотографии у него вновь были длинные, чуть не до пояса волосы. И это смотрелось почти комично рядом с коротко, по моде, постриженной мамой, с ее прямым и почти фигурным каре. Папа глубоко, нервно вздохнул. А потом перелистнул страницу на хорошо знакомую Интегре дату — дату ее рождения. Семьдесят шестой год. Эту карточку она хорошо знала, она стояла у нее на комоде в спальне. На ней папа был уже… привычным. Таким он был все время, что она его помнила. С ее рождения он волосы не отращивал. — Некоторые мои знакомые, — так он сдержанно обозначил дядю Хью, — считают это придурью и суеверием. Некоторые, впрочем, и вампиров считают сказкой. Но мы с тобой знаем правду. Он переплел пальцы под подбородком. А Интегра отчего-то представила, каким бы он был теперь, с такими прекрасными, такими длинными волосами… — Магии… нужно где-то храниться, — подобрал папа удачное слово. — Некоторые маги предпочитают рискнуть — они выбирают сердце или печень. — Почему печень? — тихонько пискнула Интегра. Папа улыбнулся ей в ответ. — Поближе к крови и желчи. Два главных ингредиента для многих заклинаний. Чем магия ближе к ним, тем она сильнее. Но и жертва, — он строго взглянул ей в глаза, — становится одноразовой. Его отец пожертвовал всей своей магией лишь единожды: он обрезал волосы и сжег их, когда отправлялся на битву, которую считал последней в своей жизни. Только с этой жертвой он и смог победить — так он сам считал. Если бы магия была заперта в его сердце… наверное, той битвы и вовсе не состоялось бы. Этого хватило бы, чтобы победить врага, один вид которого мог свести с ума, даже не приближаясь к нему. — Но отец был осторожен. И его отец тоже. И многие поколения нашей семьи. Магия, запертая в волосах, слабее той, что пожертвована сердцу. Но и изъять ее гораздо легче. Папа скрестил руки на груди. Так уж получилось, что он был сильнее своего отца — он это понял не сразу. Но в сорок четвертом году был готов пожертвовать всем, чтобы спасти свою страну. Он не думал, что спустя год его волосы вдруг начнут снова расти. И будут расти еще долго-долго… — Пока не случится беда, исправить которую смогла только эта жертва. Папа не стал тогда пояснять, в чем была причина. Интегра поняла сама: он так ласково провел пальцами по ее лицу, так нежно смотрел на нее… поняла сердцем, а в слова облачить смогла много позже: мама очень долго, целых шесть лет, не могла забеременеть. Эта жизнь потребовала всей магии ее отца. — Но я ни о чем не жалею. Ни секунды. Тогда, с миссис Сеймур, он был излишне резок, это несомненно. Но он перепугался смертельно, перенервничал. Непростительное поведение для того, кто мнит себя джентльменом, но впредь он себе подобного не позволял. Да и Интегра полностью ушла на попечение к Уолтеру. У которого, как Интегра заметила теперь, волосы тоже всегда были длинными… ах! Вот оно что! — Носи эту корону с достоинством, — улыбнулся ей отец. — Она отлита из лунного света, из чистейшей магии женского корня. Не касайся ее железом — это убьет все, что есть в них волшебного. Но если однажды ты окажешься в беде, если сил и веры в тебе не останется, если не будет другого выбора… Он набрал воздуха в грудь и подробно рассказал ей, как это должно быть. Резать под корень, в полночь, стоя к зеркалу спиной. И все сжечь там же, вкладывая в желание, просьбу, в призыв — все, что есть у тебя. Я отдал тебе всю свою магию еще до твоего рождения. У тебя есть твоя собственная. Используй это с умом, девочка моя. — Что угодно? — робко спросила Интегра. — Я могу попросить что угодно? Папа засмеялся и ответил: разумеется. Все только в твоей власти. Он солгал ей тогда — это тоже случилось в первый и в последний раз в ее жизни. То ли по глупости, то ли от искренней любви, за две недели до его смерти она зачем-то рассказала ему, что твердо решила: она отдаст всю свою магию, чтобы спасти его от болезни. Он никогда в жизни не поднимал на нее голос. Но за руку схватил ее так крепко и непреклонно, почти больно… Она не посмела ослушаться папиного желания. С болью сказанных, последних слов, не пропитанных туманом его хвори. После них он больше не приходил в себя. Но… — Не смей отдавать самое себя за мертвеца! Так он выдохнул и после этого — лишь бредил в забытьи. Интегра была уверена — это помогло бы. Она смогла бы спасти его. Она смогла бы… Но хотел бы он этого возвращения из мертвых? Она не рискнула проверить… тогда. Она отпустила его. И до сих пор об этом жалела. Десять лет спустя, в самую глухую полночь, в свете мертвенно бледной луны — хозяйки ее силы… Интегре решила, что настало время ослушаться отца. Сердце ее кричало: он мертв и не вернется. Она развеял свою силу пеплом по ветру. Она не сможет набрать ее вновь. Может ли она, дочь людская, дочь человеческая, представить себе, сколько магии нужно, чтобы воскресить мертвеца, которого питали сотни, тысячи, миллионы падших душ? Интегра не знала наверняка. Но она знала, что желание отца когда-то дало жизнь ей. Без колебания и единой лишней мысли она повернулась к треснувшему зеркалу в своей разгромленной спальне спиной. Прикосновение ножниц к волосам отдалось болью — не в теле, нет. Но в самом сердце. Она резала их, ослепнув на уцелевший свой глаз от боли в груди. И превозмогая ее, черпая силы в памяти о мужестве Артура Хеллсинга, проделавшего это дважды… Горячо, словно литанию, твердила единственное свое желание: «Пусть он вернется ко мне». И мрачная, исполненная торжества луна шептала ей сквозь звон в ушах, что исполнение такого желания потребует даже от нее много, очень много времени… Интегре было все равно. За этого мертвеца она готова была отдать самое себя. И она готова была ждать. Быть может, к тому времени и ее волосы снова отрастут.