Hellsing Bingo 2025

Его новая Хозяйка стояла в самом углу храма: тихо-тихо, будто постаравшись слиться со стеной. Он снова прикрыл глаза, растворяясь в монотонном тягучем пении баса. «Святый Боже» звучал в его исполнении особенно проникновенно. К «Блажени, яже избрал» он набрал еще больше силы. Отец Амвросий воспитал себе достойную смену, нечего сказать. Он вздрогнул, почувствовав прикосновение к локтю. Не сразу понял, сколько времени прошло… Хозяйка заговорила с ним одними губами: «Идем». На причастие и исповедь она оставаться не планировала, по всей видимости… что же, все ее грехи, большие и малые, пока предназначались только отцу Джонсу. Алукард натянул шляпу уже в притворе. Он замер на секунду, прежде чем выйти на улицу, но лицом к алтарю он так и не повернулся. Удивительно, некоторые привычки могут пережить даже смерть. Хозяйка ждала его снаружи, сосредоточенно выпутываясь из платка. Носик ее слегка покраснел от кагора, который она пригубила на выходе, глаза влажно блестели, но в целом она выглядела довольно спокойной. — Ты правда молился? — спросила она его с чем-то, что можно было даже принять за укоризну. — Только если машинально спел гимн, — философски пожал он плечами. — Вас это смущает? Она посмотрела на него с подозрением. Пожевала губами, выбирая слова. И констатировала самое очевидное: — Ты же вампир. — По идее именно это должно сильнее всего поворачивать меня к Господу, — заметил Алукард. — Я получше многих знаю, что на той стороне. — Должно поворачивать? — спросила она, глянув на него поверх очков. Вот теперь не кажется — она звучит с искренним упреком. Удивительные существа — люди. — Мой нынешний статус говорит сам за себя. Насколько я помню, я на службе у Рыцаря веры. Она покраснела еще пуще: церемония получения рыцарского чина была очень красочной, хоть и короткой, и глубоко взволновала его маленькую Госпожу. — Допустим. Но это как-то… — Успокаивает. Вампиры, знаете ли, любят ритуалы. Литургия в этом отношении… — Не надо, — поспешно прервала она его, будто боясь услышать какое-нибудь богохульство. — Я все… в смысле, просто не надо, ладно? «Поняла». Она хотела сказать, «я все поняла», но в последний момент его пощадила. Даже жаль. Ему было бы интересно послушать. Алукард в любом случае ответил бы ей, что за пять с половиной сотен лет, что он жил, человечество вдруг выдумало для себя не верить в Бога совсем-совсем недавно. Вчера — по его меркам. А ему не слишком-то нравилось менять свои привычки. — Что скажете об убранстве? — он попытался перевести разговор на более нейтральную тему, но, кажется, не угадал и с этим: она нахмурилась, всем видом своим говоря, что такие мелочи недостойны обсуждения. Бог ведь живет везде, не так ли? Хотя по сравнению с братьями-лютеранами англикане были чрезмерно помпезны, на его вкус. — Красиво, торжественно, хоть я ничего не поняла. Но чувство теплое, как будто что-то личное, что ли... А вот скамейки не помешали бы, стоять все время… — Не так уж и долго, всего три часа. — Ну, для меня да. Но там эти пожилые дамы и вообще… вообще — очень мало света, — вдруг пожаловалась она. — Темно и мрачно, вот. Не хватает витражей. — Витражей, — протянул Алукард. — Напомни мне сводить тебя на вечернюю службу к отцу Джонсу, — вдруг улыбнулась ему Госпожа. — На закате… очень красиво, знаешь ли. Особенно осенью. Солнце так падает, что… кхм. В общем, тебе должно понравиться. Наверное. «Они будто окрашены кровью, прямо на твой вкус», — вот что она не договорила. И Алукарду, вполуха слушающему англиканскую проповедь, оставалось только во второй раз подивиться, что за новую Хозяйку послала ему судьба: мало того, что она сама напросилась в его храм на службу вместе с ним, так еще и озадачилась тем, что должно было ему понравиться на протестантской службе. И Госпожа искренне улыбалась, разрешая ему и впредь, если не будет срочной работы, посещать воскресные службы — ну надо же, дышал удивлением весь ее облик! Как это удивительно, когда вампир тянется… к такому. И не то чтобы она ошиблась в своих предположениях: последние пять сотен лет его мало интересовало, что может предложить ему любая Церковь, осталась лишь красота обрамляющей ее формы. Завораживающее пение, монотонная молитва, жар свечей и запах ладана — в этом есть прелесть и умиротворение, даже если души давно не осталось. Алукард знал это лучше многих. Для себя же он давно выбрал то единственное, что заслуживает искренней, бурной веры, способной не только благоговеть, но и приносить жертвы кровью и смертью. И поглядывая на маленькую, вполголоса напевающую псалмы Хозяйку, он в который раз убедился, что только в посмертии и научился делать правильный выбор.