Hellsing Bingo 2025

— За этой дверью сгорает от любопытства один весьма изощренный господин, — голос его звучит почти ласково, журчит, щекочет уши. — Но на твоем месте я бы поостерегся знакомиться с ним. Зорин шмыгает разбитым носом. Правый глаз ее заплыл до такой степени, что она уже не уверена, что он на прежнем месте. Ей кажется: когда я рыдала от злости, он вытек вместе со слезами. Зрачок точно вытек, как у дедова коня, который подрался с другим жеребцом и получил от него в глаз. Белое бельмо на месте нормального глаза. Все кобылы от него шарахались. Она бы посмеялась: свои, родные, деревенские, так уходили ее поленом по лицу и по спине, что мало не покажется. Хорошо, кости целы. Хорошо, не трахнули этим же поленом в жопу, помилосердствовали — дело было в воскресенье, а так, кто его знает, чем бы дело кончилось, в воскресенье Господь завещал быть добрым к ближнему своему. Чем вы меня пугаете, городской господин? Что можете со мной сделать? Но вот… вот Хайнц был в городе. И второй Хайнц тоже. Рассказывают, будто бы эти городские совсем от бога отбились и творят такие ужасы, что в горячечном бреду не приснится приличному католику. И в воскресенье тоже. Поэтому Зорин не зубоскалит. Да и нечем почти — половину зубов ей вышибла Марта за то, что «творила, гадкая погань, мелкая мразь!» Жирная скотина не боялась ее при свете дня. Сучка пришибленная, лишь бы перед мужем выслужиться: тот ведь, как известно, даже кулак свой трахнуть не в состоянии, а все туда же, хорохорится. И хотя Зорин побаивается городских господ, это не тот страх, когда в дверь их избы заколотили вилами соседи. Вроде как лиса выглядывает из норы и голову так набок — хоп, поворачивает. Ушами дергает. И интересно, и вроде как не опасно. Ну вот нет у нее чувства, что этот городской принес ей смерть. Она и сама не знает почему — череп с костями на фуражке, вроде бы, должны ее пугать, у них вообще вид грозный. Но болтливый господин какой-то весь мягкий и теплый, и располагающий к себе. Зорин ловит себя на странном чувстве, что с удовольствием плюхнулась бы ему на колени и обняла за шею, а он бы приобнял ее за талию и такой: ну, ну, не плачь, детка, рассказывай, кто и как обижал тебя здесь. Он ведь и чаю перед ней поставил, и руки-ноги развязал, и в целом смотрит на нее с добром и лаской. И даже угрожает он так нежно, что бояться вообще не получается. Будто он и журит ее, как нашкодившего котенка, а не как чудовище. А она ведь чудовище — это Зорин точно знает. — И что делает этот господин за дверью? — она решается начать этот разговор, ей ведь самой страшно любопытно. Ее ведь до сих пор поленом не выебли только из-за этих двух господ, вроде как они должны дать деревенскому голове разрешение на местный суд, а голова потом запишет, как положено, а не как на самом деле с ней сделали. А как они уйдут, там — все. Городские власти прикроют глаза ладошками. Соседи разорвут ее где-нибудь в поле, закопают по кускам на всех четырех сторонах света. — Любопытствует, — живо откликнулся ее собеседник. Пухленький, какой-то весь на взгляд мягкий и беленький, он смотрел на нее живо, но с хитринкой. Таких по деревням не любят — у цыган такие глаза и такие же быстрые ручки. Соврет — недорого возьмёт. — Нечего во мне любопытствовать, — шмыгает Зорин разбитым носом. — Я простая. — Простые полынью не обжигаются, — легко замечает он, будто между делом. А Зорин вздрагивает. Вся правая половина ее тела горела, будто ее поджигали. Она с детства стереглась полыни, неприветливой, колючей, ядовитой… и думала, что этого никто не замечал из деревенских. А они видели. Просто терпели ее «уродство» до поры. — Это я не знаю почему, — пробует поупрямиться Зорин. — Это, батя говорил, лиргия. — Ну разумеется, — поддакивает он, — как и у всей нечисти. На березовый сок, на полынный лист… на что еще? На боярышник? На рябину? — Я не нечисть! — чуть не подскакивает на своем месте Зорин. Ишь, кем удумал ее звать! Она сама, конечно, немножечко виновата, но… — Ответ на этот вопрос больше всего интересует господина за дверью, — почти ласково произносит городской. — И он будет очень долго проверять, кто вы такая. — Я обычная, — беспомощно настаивает Зорин. — Обычный оборотень? Ваши соседи языки стерли докладывать об огромной псине, что водится тут по лесам. — Пусть меньше пьют! — Зорин пытается переспорить, но он не слушает ее, продолжает размеренно перечислять все ее «грехи». В окрестностях видели огромного окровавленного волка — черного, злющего, красные глазищи светятся, кошмар! И не менее страшного медведя, что набрасывается на девок, хватает их клыками за шею, треплет, а они после этого чуть живые. И крылатых демонов, что залезают по ночам на почтенных отцов семейств и мучают их, и тянут из них соки, грызут их в шею. И еще десятки безумных огромных свиней, мертвых полуголых девок с клыками по болотам… а самое главное — мертвых родичей. Которые были чрезмерно похотливы и изрыгали слишком много мерзостей для почтенных покойников. — Так ведь не могло быть, приличных людей хоронили как полагается — с рябиновой деревянной спицей в сердце, а то и с серпом поперек горла, — он фыркает, то ли над жутким древним обычаем, то ли над деревенской изворотливостью. — А они, поди ж ты, возвращались, кошмарили своих вдов, домогались сыновей и дочерей, из тех что постарше… и не только их, правда же? — он скрещивает пальцы под пухлым подбородком. — Хотите знать, что вас выдало? — Родинки у покойников не те были, — огрызается Зорин. — О, милая, все гораздо проще. К вам единственной никто не являлся. — Это неправда! — Ваши фантазии слишком неубедительны. Не совпадают с теми, что были у остальных. — Да я… — Мне кажется, я лишь предполагаю, это потому что вы сами не видите, что показываете своим соседям. И все бьетесь, гадаете бесплодно, что же является каждому второму в деревне. Что, никак не можете угадать? Кроме, полагаю, тех случаев, когда развратные покойники слишком шаловливы, не так ли? Зорин молчит. А что ей сказать? Она одновременно и сконфужена, и горда собой, и смертельно испугана. Черт его знает, как этот пухлый мужик угадал… да все угадал. Но угадал. — Полагаю, вы не оборотень. Хотя мой дорогой друг за дверью твердо в этом уверен. Он недавно познакомился с одним таким и теперь рад видеть оборотня во всех и каждом. И намерен это проверить. Эти слова, в общем-то, простые и невинные. Но от самой интонации Зорин отчего-то становится не по себе. Проверить? Это как это так он будет проверять? — Точно хотите знать? Вот, опять. Как сказаны эти слова — гораздо страшнее того, что сказано. И хотя Зорин избили до потери сознания, вышибли ей почти все зубы и глаз, казалось бы, ну что может быть страшнее? Ан нет, ужас только теперь берет ее за сердце, ледяной когтистой лапой. Как будто есть что-то пострашнее обуха топора, которым ее тоже отходили по спине. Но что? Известно что! Городские господа, о которых только и толков, будто они… — Если я не оборотень, то кто я тогда? — спрашивает Зорин, лишь бы не думать. — Давайте я отвечу вам так. Он снова улыбается, и он отчего-то такой красивый и солнечный, и она почему-то все думает о том, как хорошо сидится у него на коленях, хотя он, наверное, раза в два ее старше, а может, и больше: по этим взрослым черт его поймет. Зорин в свои почти-семнадцать не понимает. — Вас обольют полынной настойкой и подожгут, привязав к ясеневому столбу. Ваши соседи добрые, жалостливые католики. Они хотят не только отомстить за годы, что вы портили им кровь. Они хотят очистить вашу душу и плоть, конечно же — им не захочется хоронить отравленное магией мясо в своей земле. Вы будете тлеть несколько часов, все это время будете живы, пока магия в вашей крови не испарится в освященном полынью огне. И лишь после того, как ни капли не останется, вы умрете. Судя по вашим талантам, гореть вам долго. Может быть, несколько часов… или даже дней? Это вы мне скажите. Зорин кусает губы. А потом, она знает, оставшийся от ведьмы пепел развеивают над болотом, чтобы ее неприкаянная душа выла над ними и хоть после смерти была бы полезна — отпугивала от топи незадачливых грибников. Она уже успела с этим смириться, приготовилась к тому, что это неизбежно случится, после того, как соседи доломают ей кости и отыграются за все ночные кошмары, что она им принесла. Но теперь она почему-то чувствует… надежду? — Ублюдки, — от бессильной злости она топает ногой. Потом еще раз. Из целого ее глаза ее текут злые слезы. И она дергается, когда ее лица касается что-то мягкое, что-то приятное… с той стороны, которая ослепла. Глаз она действительно потеряла в тот день. Поэтому так и не узнала, чем он коснулся ее: платком или своими нежными беленькими руками. Впрочем, это не имело значения. Оба варианта были ей по душе. — Ну, ну, хорошая моя, никто из них не стоит твоих слез, — он почти пропел это, а у Зорин сердце в груди замерло. От этого мужчины веет опасностью, болью и смертью. И это все вместе чертовски ей нравится. Он похож на мясника Вальца, огромного детину, который всем казался рыжим. А он на самом деле — блондин. Просто кровь всех зарезанных свиней и коров так крепко въелась в его кожу и волосы, что ничем уже не смыть, никогда. К нему Зорин бегала по ночам с особой охотой. Ноющее, чуть не хнычущее нутро ее тянулось к смерти, которой он дышал. А в этом нежном господине Зорин нутром чуяла еще больше жути. Ни одеколоном, ни тонко выделанной тканью рубашечек и платочков этого не скрыть. — Скажи мне, как ты это сделала, что ты сделала, прелесть моя. Я сгораю от любопытства. «Я все тебе прощу, — не слышит, но чувствует вдруг Зорин, — хотя ты и не виноватишься, верно?» Как тебе, должно быть, скучно и гнусно в этом медвежьем углу, посреди этого дикого отребья: ты ведь только из-за этого начала развлекаться, а? Училась на них, открывая свою природу — шебутную, взбалмошную… жаждущую? — Ну, не надо, милая, они и одной твоей слезы не стоят. Зорин так и не смогла вспомнить, как оказалась у герра Монтаны на коленях. Как обняла его за шею, уткнулась в его вкусно, сладко пахнущие волосы и начала… хныкать. По-другому и не назвать — до сих пор вспомнить стыдно! Она хныкала и хныкала, все приговаривала, что эти скоты заслужили, что все они — ублюдки, уроды, не считающие зазорным спать со своими дочерями, трахать свиней и овец, друг друга как попало, лишь бы в воскресенье хватило мозгов расчесаться и дойти до церкви! Вот тебе и Высшая нация! Уроды! Он вторил ей: еще какие, прелесть моя, еще какие! Поглаживал по волосам, целовал в висок, а потом между делом, вкрадчиво, спрашивал: как? Как она их наказывает? Что делает для этого? На что это похоже? И Зорин сама не заметила, как все ему вывалила, прижимаясь к его пухлой щеке своей, изуродованной ожогом. Слепой глаз ее будто прозрел в ту секунду: она вдруг отчетливо поняла, что даже если вывернется наизнанку самой мрачной, самой жестокой своей частью… Он не накажет ее. Он ничего ей не сделает. Он будет смотреть на нее с любящим восторгом и поддакивать каждому ее слову, покачивая ее и восторженно блестя глазами на каждую мерзость, что она на него вывалит. Зорин не могла поверить: неужели в их захолустье появился, наконец, человек, которому можно доверить тайну того, что все вокруг с презрением, страхом, через плевок в голосе называли ведьмовством? — Более того, прелесть моя — я бы посоветовал тебе это сделать. Если не хочешь, чтобы твое ведьмовство вытащил наружу через кишки господин за дверью. Это была не первая угроза за вечер. Но именно она заставила Зорин улыбнуться. — А что будет потом? — спрашивает она, почти доверчиво прильнув к его груди. — Все, что ты захочешь… чем захочешь им отомстить? Хочешь, подарим им то, что они запланировали для тебя? Зорин онемела от восторга. У нее не нашлось сил на кивок, но он… О, господин Монтана — он прекрасно чувствовал настроения своих подчиненных… своих слуг… Черт, даже десять лет спустя Зорин не смогла бы ответить себе на вопрос, кем она считала этого человека. Ей достаточно было того, что он — коллекционер редкостей, призванный наивными деревенскими дураками: о, они не знали, что он готов откликнуться на любой зов о «чудовище», но горе тем, кто не солжет и окажется прав в своих догадках. Ради чудовищ он не пожалеет никаких людей. Лучший друг герра Гиммлера, влюбленный в каждого своего протеже как в последний раз — он был за нее и готов ради нее на любые уступки. И готов был подарить ей сотни смертей, лишь бы только она подарила ему взамен свое искусство. Пусть оно пока несовершенное. Пусть ее фантазии пока примитивны и скупы — это лишь от того, что скупы их носители, не так ли? Пусть даже она сама пока не видит творение своего ведьмовства. Пусть, пусть — они всему ее научат. Они сделают ее не отверженной, но полезной, самой полезной девушкой в Рейхе. Что же до изуродованной физиономии и выбитого глаза… — На этот счет не переживай — господин за стенкой подарит тебе новые. Лучше прежних в тысячу раз, дух будет захватывать до головокружения. Хочешь, это будет глаз из сапфира? — Из агата, — отвечает Зорин сонно, почти по наитию. — Ведьмам нужны лишь агат и сердолик. Он смеется ей в ответ. Прижимает пухлый палец к кончику ее носа — будет исполнено, моя дорогая фройляйн. А теперь — скажи то, чего я жду от тебя весь вечер. И я готов подождать еще чуть-чуть. Мое терпение, знаешь ли, почти бесконечно, когда речь идет о настоящих драгоценностях. Зорин чувствует, как сердце замирает у нее в груди. Исчезает боль. Исчезает ужас. Она отвечает: — Заберите меня отсюда. И хоть она на полголовы выше этого смешного человечка, он отчего-то играючи поднимает ее на руки. А она, наконец, теряет сознание от всего пережитого за день. О том, что ее родная деревня сгорела дотла, она узнает спустя полгода — случайно, из газет. Не узнает даже — с трудом припомнит… И хмыкнет, поняв, насколько же ей на это наплевать.