Hellsing Bingo 2025

Интегра дернулась и схватилась за пистолет раньше, чем открыла глаза. Она успела снять его с предохранителя и даже ткнуть им куда-то себе за плечо… Прежде чем услышала тихий смешок. Легкий, будто дуновение ветра в лесу. И он опять попал ей в ухо. — Прошу прощения за беспокойство, Хозяйка моя, — проурчал… промурлыкал… в общем, произнес вампир. — Но мне пора спать. А вам… — Да-да, — буркнула Интегра, потряхивая головой со сна. — Колодец. Я помню. И широко, по-вампирски хищно, зевнула… едва не сверзившись с печи. Это было бы самым позорным падением в ее жизни, если бы Алукард не перехватил ее за талию. Интегра постаралась не заметить этого жеста. Да и всех остальных — тоже. — Не надо, — она вышагнула из его ладони. Что-то он слишком много себе… — Промочите ноги. Интегра промолчала, влезая обеими руками сразу в тяжеленную куртку: задубевшая от времени и пыли, она пахла сеном, крапивой и ядреным табаком-самосадом. Кажется, Алукард называл ее «кафтаном». И пару раз деликатно намекал, с каждым разом все настойчивее, что это, вообще-то, его одежда. Интегра благосклонно игнорировала его слова и не собиралась уступать: кафтан, зипун или как он еще его назовет… в общем, эта одежда была удивительно теплой и настолько удобной, что она просто отказывалась надевать свой жакет, который притащила сюда по дурости. «Я, мне, мое — что-то в нем слишком много собственничества», — вздыхала Интегра, выходя на заднее крыльцо… и окунаясь в непередаваемо холодный, звенящий от свежести воздух. Луна давно скрылась за горизонтом, до рассвета оставалось полчаса… нет, сорок минут. Темное небо серело на востоке, будто подпалина на собачьем брюхе, на западе — оставалось почти черным, будто кто-то плеснул на небо чернил и рассыпал звезды. Крупные, видимые глазу — черт подери, подумала Интегра с восторгом, за всю жизнь я пару раз видела Большую медведицу до этого, а тут… «А тут — темно», — сказала она самой себе строго. Не стоит обольщаться слишком сильно. Это все временно. Она прикурила сигарету и широким, размашистым шагом направилась к колодцу, прямо по мокрой, нетронутой траве: вчерашний день выдался особо жарким, на другом склоне горы, как певуче рассказывал ей Алукард, на закате клубилась дымка. «Завтра будет дождь, — пообещал он с загадочной улыбкой, — тучка зацепится за самую высокую сосну, опустится туман». В своих предсказаниях он еще ни разу за эти две недели не ошибся. У колодца она на мгновение замерла: черная, жирная почва впитывала ее шаги, трава щекотала щиколотки и ступни. Интегра чувствовала кожей каждую каплю росы, что скатывалась по ее ногам. Дышала резким, глубоким запахом потревоженной земли: если замереть и прислушался, пел Алукард, можно почувствовать, как трава прорастает прямо между пальцами. Все здесь напоено дикой, неукрощенной жизнью… и кровью, что пролита за эту жизнь. «Поэтому она никогда не будет сытой, — усмехнулся Алукард. — Привыкла за столетия, что мы сто раз за нее убьем и тысячу — умрем». Если слушать кончиками пальцев и стоп, если замолчать на секунду и прикоснуться к колодезному вороту, можно почувствовать кое-что еще. Как медленно, вместе с травинками, к стопам из самой глубины земли тянутся пальцы — многие поколения тех, кто кормил эту землю собою. Беззлобно, Хозяйка моя — смерть скалится лишь потому, что не может улыбнуться иначе. Интегра тряхнула головой и решительно распахнула створки на колодезном срубе. Далекая вода немедленно дохнула на нее холодом и жизнью: не обольщайся мертвецами, дщерь человеческая, они могут быть дюже лукавы и соблазнительны. Интегра молча кинула в шепчущую воду ведро: в этом месте, думала она, прокручивая тугой ворот, верить нельзя никому. «Разве что самой себе», — думала она, вынимая первое ведро и ставя его рядом с колодцем. Она поколебалась секунду — как и всегда. А потом быстро, не давая себе времени на размышления, скинула и кафтан, и теплую пижаму, в которой спала — прямо на ручку ворота. Быстро собрала волосы наверх. А потом стиснула зубы и одним махом, чтобы не передумать, перевернула всю воду на себя. Дыхание пресеклось секунд на пять, все тело ее обратилось одной звонкой, певучей, почти надрывной нотой. Ее трясло, но даже это казалось приятным… правильным. «Будь осторожна», — теперь вода из колодца звучала не строго, но почти ласково. Теперь она будет не горькой, железистой, пахнущей землей, но почти сладкой, мягкой, прошедшей через три песка и две земли, как говорил с восторгом Алукард. Он к колодцу прикоснуться не мог. И к косе тоже. И сам сказал ей, что она может вонзить в порожек нож, если пожелает — чтобы он не мог переступить его. Этого Интегра делать не стала. А к косе — постепенно приноровилась. Двор зарастал стремительно, за одну ночь — утонувший в чаще домик со всех сторон обступала полынь и боярышник, настойчиво, стремительно прорастала молодая рябина, которую Интегре предстояло срубить — опять. Каждое утро, пока солнце не войдет в силу, пока не выглянет полудница, что постарается соблазнить ее на сон. Будет петь ей, что расчешет ее волосы, соберет их в дивные косы, вплетет в них имя жениха, любого, какого Интегра только пожелает. Говорила полудница без слов — на языке, что знала всякая нечисть. «Подзеркаливает ум, а после — обращает то, что поймет, против человека», — усмехался Алукард. Полудница приходилась ему какой-то очень дальней родственницей — тоже из клана Дракулешти. Тоже — с несчастной судьбой. «Но что я был бы за валах, умри я счастливым и старым, в окружении внуков», — смеялся он. А потом приглаживал бороду. И собирал длинные, вьющиеся волосы в высокий хвост, чтобы не мешали. Уйти в лес — на охоту. Или еще чего похуже… Интегра встряхивается от воды и наспех одевается, чувствуя взгляд на своей коже: в полумраке сеней он светится удивительно тепло. Прикасается почти ласково. Ни угрозы, ни голода — один лишь удивленный восторг. «Как только ты решилась на это, хозяйка моя?» — спрашивал он иногда, на границе между ночью и рассветом. Интегра, вытягивающая второе ведро воды из колодца, не знает, что ему ответить. Его она опорожнит вокруг дома — против часовой стрелки, она помнит, что это важно. Замкнет кругом на свои босых ногах. И только после этого — набрать третье ведро. Это на день — вскипятить чаю на печи, почистить зубы, умыться. И немного оставить Алукарду — когда сядет солнце, он примется варить ей кашу. Интегру это удивляет неизменно: один такой горшок «доходил» на печи прямо сейчас, чтобы ей было, чем позавтракать. «Если найду дикий щавель, сварю вам суп», — посмеялся он в одну из прошлых ночей. Интегре до сих пор было стыдно признаться, что это прозвучало слишком даже… интимно. Она внесла ведро в дом, в непроницаемую уютную тишину, от которой ее клонило в сон. Еще несколько минут, быть может, целая четверть часа, для сна у нее есть. Полежать, погреться, потянуться… совсем немного. День будет тяжелый, она знает это. А после того, как она немного понежится — нужно сделать первое большое дело на сегодня. Алукард дожидается ее за порогом. Пока она ворожила над водой, он успел перевернуть перину на печи, взбить ее, открыть заслону на печи, чтобы она «не угорела», пока спит. Печь была единственным серьезным требованием к нынешнему их жилищу — стены, сказал Алукард, могут быть сколь угодно гнилыми. «Не стены делают дом домом, а печь», — приговаривал он. И, конечно, иконы в «красном углу». И рассыпанное по полу зерно — черная, с красноватым отливом, курица беспокойно подергивалась во сне, предчувствуя будущую свою судьбу. Интегре было жаль ее заранее, и словно в ответ на свою тайную пока еще жестокость она закармливала птицу просом и овсянкой. Иногда она даже брала ее на руки, грела колени и перебирала ее перья — гадала, а почему, собственно, Алукард не выбрал такого же черного петуха… А потом, однажды, перехватила долгий, щемяще нежный взгляд на себе, когда сидела вот так, с курицей на коленях. И поняла, что вампир не потерпел бы такого «солнечного» соседа рядом со своим жилищем. Даже воображаемые соперники были ему противны, не то что такие, настоящие, крикливые и противные его мертвому нутру. Интегре казалось, что она чувствует его дрожь каждое утро, когда далеко-далеко в долине начинали надрываться первые деревенские петухи. Для нее это было знаком — пора вставать. Пора нести свою службу. Но это — через несколько часов. Перед этим Интегре предстояло помочь своему вампиру напитаться силой. Он ждал ее за порогом: Интегра знала, что он мог бы раздеться и до того, как она выйдет, но Алукард предпочитал делать это у нее на глазах, так же, как это делала она сама — у колодца. Ни похоти, ни простой жажды — так ведь. В этом было что-то почти ритуальное, почти священное. Вдоль тонкой тропинки, по ее следам, он шагал чуть дальше, за колодец. Туда, где начиналась заброшенная земля старого погоста. От мертвецов не осталось имен, но осталась жизнь. Мертвеца оплачут, мертвеца обмоют колодезной стылой водой, заплачет росою по сыну родная земля. Мертвец ляжет в землю — и она обнимет его теплыми, нежными руками своими, прижмет к своей плодоносной груди. Мертвец уснет — и земля любящим, беззубым ртом своим пожрет его, погрузит в живую утробу свою, родит из него семя, родит из него — дерево. И вот на древнем погосте земля крошит камни, на которых были имена. Земля — родит лес. А лес все шепчется, родят и родят старые деревья… Мертвецу, сказал ей Алукард еще в Лондоне, место в земле. Без этого он слабнет и вянет. Сила, сколько ни пей ее из людской крови, просачивается в землю, уходит в песок. И через время мертвец становится немощен и хил. Беснуется не по делу. Оплакивает свою слабость. Интегра выслушала его внимательно, разглядывая его красивое, но преисполненное страдания лицо. Исхудавшее, перечеркнутое тенями, оно было болезненно худым и больным. Интегра не могла не спросить его: «Ты из-за этого попал в подвал?» — Отец не хотел помочь тебе? Этот вопрос прозвучал обвинением, которое он сам произнести не смог бы: Хозяева превыше всего. Даже если они готовы смотреть на его смерть, они в своем праве. Даже если они предпочтут заковать его утекающую силу в цепи… — Его ворожба помогла мне… ненадолго. Видите, хватило на целых семь лет, — усмехнулся он уголком губы. — Длительный отпуск в подвале пошел мне на пользу. Он не сказал: настало ваше время повторить его ритуалы. Или… Не было никакого «или». От одной мысли избавиться от него, сплавить его в подвал, будто ненужный хлам, у Интегры все внутри переворачивалось. — Рассказывай, что тебе нужно, чтобы удержаться на этом свете, — ровно сказала она. — И не спрашивай, на что я готова. Ты знаешь ответ. На все. Ведь ты мой слуга, мой. Можно было и не задаваться дурацкими вопросами — Хозяин в ответе за слугу своего. Это естественный порядок вещей. Алукард улыбнулся — безумная радость, смешанная с недоверием, была в его глазах. Сложно поверить, что кто-то решится, так? Интегра гневно поджала губы, а он засмеялся в ответ: — Молю о прощении, Хозяйка моя. Я посмел усомниться в тебе, — он склонил голову. А потом — вывалил на нее все, что потребуется сделать. «Таких, как я, всегда тянет на родину. Без этого мы чахнем, сколько бы гробов с родной землей ни пылилось по подвалам наших особняков», — он говорил, а в его глухом голосе была тоска. Нужно было найти свое место вновь. Не там, где родился ты сам, но где родилась твоя душа. Где твое сердце, где истоки твоей силы — прикоснуться к этому. — Как долго это продлится? — спросила Интегра. — И что мне нужно знать? — Тебе нужно просто быть со мной, — веско произнес Алукард. — Упрочить нашу связь, чтобы то, что скрепляет это, — он провел рукой от горла до груди, вниз. — Видело в тебе часть моей родины. Узнавало ее. Все остальное — мелкие ритуальные мелочи. Интегра попросила у него вечер на размышления. Еще месяц ей понадобился, чтобы привести дела в порядок и подготовить Уолтера к тому, что по всем документам было деликатно обозначено «длительной командировкой». Все остальное было мелочами… и вообще никакой подготовки не требовало. Потому что прямо из Бухареста они отправились далеко вглубь страны. Алукард «искал границу»: тварь давно мертвая, балансирующая между жизнью и смертью, он искал такого же разлома на земле. Он нашел ее почти случайно. Резко вскинул голову, развернулся всем телом, почти приказал Интегре остановить машину, которую они арендовали где-то в Сибиу. А потом они вовсе бросили ее, забрав один большой рюкзак и корзинку с тревожно квохчущей курицей. Углубились дальше, в лес, за перевал… И шли так долго, пока не растворились в лесу вовсе. Пока не набрели на этот брошенный дом — более чем приличный, если верить Алукарду. А потом… Потом началась «рутина», если можно так сказать. Подъем до рассвета. Колодец, чтобы оградить ее от нечисти, которой кишели окрестные леса. И самое главное. Пока он охраняет ее покой ночью — ни одна тварь не посмеет приблизиться. Пока они чуют его силу, не требуется никакая колодезная вода. А днем, когда он совсем бессилен — наступает ее время. До этого Интегре нужно «уложить» его спать. Медленно, тожественно, почти трепетно она помогает ему облачиться в простой белый саван — прилипая к его телу, он точно напитывается кровью, сковывает, мешает ему идти. Перед рассветом ее вампир сонный и неторопливый, почти неповоротливый. Он тяжело, со вздохом, почти со стоном, опускается в могилу, которую сам себе вырыл. Всякую ночь она на новом месте — по восьми сторонам света, вокруг избы, в которой она ночует. С каждым закатом он становится все увереннее, все спокойнее. Жесты его исполнены ловкой, вкрадчивой, пугающей силы. Они завораживают Интегру на закате, когда он возвращается к ней. Церемонно просит разрешения войти — хотя его давно и не требуется. И всякий раз шепчет ей — еще нет, еще недостаточно. Нужна еще одна такая дневка. Еще одна ночь, в которую он будет стеречь и ее покой тоже… И если в первые дни это почти пугало, даже раздражало ее, то теперь Интегра готова ждать. Когда он закрывает глаза и почти-проваливается в сон, она опускается на колени рядом с ним. Во сне он — настоящий рыцарь, которым был когда-то. Спит, и губы, и лицо его — ничто не дрогнет, когда она быстро, словно воруя у него что-то, наклоняется, чтобы поцеловать его. А потом начинает руками, по горсти, забрасывать его могилу землей — никакой лопаты, разумеется. Он — копал ее, ломая когти, а она точно так же закапывает. Это длится почти час, и все это время Интегра думает: когда он видит меня спящей на печи, крепко, до одури надышавшейся здешним свежим воздухом… Он делает так же? В глубине души она надеется, что это так. Она успевает зарыть его в землю до первых рассветных лучей. В избе испуганно квохчет курица — здесь она заместо петуха. Интегра крупно, не жалея, насыпает вокруг его могилы круг из белой немолотой соли. А потом встает с колен — переодеться во что-то более удобное. Пока ее вампир спит и набирается сил, ей предстоит охранять его от того, что придет полюбопытствовать из самой глубины чащобы. У Интегры есть железный нож и соль, несколько заговоров на языке, который она не понимает, и несколько «собственных изобретений», которые она уже опробовала на мавках, что в шутку пытались разрыть его могилу. Это будет длиться до самого заката, после которого из леса, гулко, угрожающе дышащего в ее сторону, появятся твари посерьезнее. Для нее, впрочем, это уже не будет иметь значения. К тому моменту Алукард восстанет — пусть он под землей, она почувствует, как распахиваются его глаза. А потом он медленно, будто потягиваясь, восстанет: зрелище для кого угодно жуткое, кажется почти прекрасным, когда это делает он. Когда поднимает ее на руки, чтобы унести в дом и заняться печью: от него пахнет землей и древним храмом, ладаном и беленым холстом, в который он одет. И для Интегры этот запах теперь кажется почти родным. — Еще нет? — сонно спросит Интегра и улыбнется, когда он педантично, очень аккуратно расправит одеяло на ее ногах. — Скоро, Хозяйка моя, — ответит он ей в губы. Дыхание вместо поцелуя. Что-то древнее, неизмеримо могучее, но странно ей знакомое… Ее сознание ускользает вместе с последними лучами закатного солнца. Когда он поднимает голову — стеречь ее сон… и охотиться. Усмехается навстречу чему-то — и это последнее, что она видит. Подумать же она успевает: он сказал, что в самом конце, когда напитается силой, им предстоит зарезать несчастную курицу. Земле… обряду, что они завершают, требуется кровь. В конце концов, может сказать она с юмором, я прикипела сердцем к этой птице. Быть может, она сможет предложить ему кровь другую. Древние гречанки и матери матерей твоей матери — уверена, многие из них готовы были… нет, это не назвать жертвой. Во сне Интегра чувствует спиной мягкую, распаханную его когтями землю. Чувствует вес его тела — вес всей земли над ее будущей могилой. И отчего-то совсем не страшится этого.