Hellsing Bingo 2025

Ее строгое лицо не знало улыбки. Даже ее поклон не выдавал учтивости, не был исполнен лести — ну что за дикарка, почти с нежностью думал август, что за дивная, строптивая кобылка. — Интегрия, — воскликнул он, протягивая обе руки вперед. — Ночь становится короче от твоего сияния. Он сдержал ухмылку: гордая дочь своего отца, она протягивала ему руки в ответ нехотя. Ни браслетов на них, ни украшений в ее волосах — Фурия Интегрия не признавала их. Воспитанная отцом в суровых северных нравах, она была слишком высока, слишком худа и слишком крепка руками. Говорят, отец ее в молодости посещал Спарту, там возлагал подношения у могилы Киниски и хотел видеть свою дочь равной могучей царевне. Статью Фурия Интегрия уже превосходила половину легионеров своего отца, а ледяным, непреклонным нравом — весь Рим. Если оставить ее одну на подступах к границам, моему войску останется лишь собирать отрубленные ею головы — так посмеивался про себя Максимиан, читая донесения. Он знал, что отец, в пику всем приказаниям Рима, обучал дочь смертоносному искусству. Максимиан многое знал о ней. Но так давно ее не видел… когда ему представляли ее? Последний их с Агриппой пир был десять зим тому назад? Юная и беспечная, она тогда подралась и вымазала в грязи Лициния Макра — тогда нынешний Великий Понтифик был самому себе по пояс и немедленно прибежал жаловаться всем, кто готов был его слушать. Зрелище было столь очаровательным и смешным, что Максимиан благосклонно приказал не наказывать возмутительницу спокойствия: право, девочка так редко выбирается в общество, что забыла обо всех приличиях, не стоит ее за это корить. Отец предпочитает кормить ее нежной плотью комаров на галльских болотах, а не учить почитанию старших и тех, кто выше ее по положению. Ведь именно за такие насмешки она и вываляла Лициния Макра в грязи, чем, как полагал Максимиан, окончательно пленила его колючее сердце. — Устраивайся удобнее, дитя мое. Вино разбавлено на четверть, — благосклонно указал он на богато украшенный лектус. Интегрия не двинулась с места. Взгляд ее оставался ледяным. — Я не касаюсь губами вина, — сдержанно ответила она. — Любая чаша моя предназначена богам. Максимиан устроился на лектусе со всем возможным удобством, не стесняясь того, что Интегрия осталась стоять. Знала бы она, что с этой точки выглядит еще краше, устроилась бы рядом, не давая смутить свою невинность. В ней и было все дело. — Лициний рвет и мечет, — притворно вздохнул Максимиан. — Он уже задумал развод со своей Харитой, пусть это и будет стоить ему всего приданого. — Я сорвала ему неудачную сделку, — не поведя и бровью, ответила Интегрия. — Мое наследство рассеяно в варварских лесах. С меня нечего было бы взять. — Мне это известно, — пропел Максимиан, — как известно и то, что твоего отца нет в живых уже больше года. Этим словам удалось нащупать брешь в ее обороне: на секунду лицо ее дрогнуло, сжались пальцы, но она постаралась остаться бесстрастной. И Максимиан очень хотел знать ее секрет. Известно, что римский воин не будет подчиняться даже самой высокородной римлянке. Пусть отец ее ведет свое начало от самого Нумы Помпилия, пусть мать ее от гераклова корня — родись она мальчиком, легионы встали бы под ее знамена, но женщина… Тем не менее, целый год ей удавалось сохранять свой секрет. И ни один из многочисленных его соглядатаев не донес о смерти Агриппы — верного слуги августа, предпочитавшего держаться от Рима как можно дальше, в самых глухих и непролазных лесах. Чтобы получить эту новость, пришлось пленить варварского слугу, что сражался плечом к плечу с самим Агриппой… а потом и с его дочерью. У них, у варваров, воюющие царевны были в порядке вещей. Боадицея, громившая войска одного из старых цезарей, была ярким тому примером. Но не в Риме. И Интегрии Фурии предстояло поплатиться за такое святотатство… Но слишком уж она была спокойной. Слишком буднично написала в ответном письме, что вернется по приказу августа в Рим, если такова его воля, но только с тем, чтобы посвятить себя Весте. Ярость Понтифика, Лициния Макра, не знала границ. Вот уж кто точно не станет ждать тридцати лет, а хочет получить свое — здесь и сейчас. Она ведь была обещана ему совсем еще девочкой, но не раньше смерти ее отца. Возможно, лениво размышлял Максимиан, в этом была причина, отчего она совсем не спешила в родные пенаты? Возможно, есть что-то еще, что позволяет ей держаться увереннее богини на постаменте в храме? — Горестно огорчать тебя, великий Август, но твои доносчики лгали, — усмехнулась она уголком губ в ответ. — Просвети же меня, — привольно повел он рукой. А потом сам едва сдержал удивленную гримасу: — Моего отца, благородного Агриппы, нет в живых уже десять зим. Он погиб от болезни в окрестностях Лондиниума вскоре после нашей с тобой последней встречи. Максимиан смотрел на нее с восхищением. Муций Сцевола не был столь же крепок волей, как она. И тем лишь разжигала его любопытство. Десять лет — девчонка, пусть и росшая по колено в грязи и по грудь в болоте. Как смогла она приструнить целый легион? Как заставила молчать матерых ветеранов? Лишь один ее слуга, Вальтарикс, проговорился под пытками за эти десять лет! И теперь она стоит перед ним? Просится в весталки? — Тебе известно, Интегрия, что я больше прочего уважаю силу, — проговорил он медленно. — И что клятва, данная цезарю, нерушима. — Лишь потому я здесь, — рука ее скрылась в складках плаща. Она протянула ему на ладони перстень, которым все эти десять лет, от имени и руки своего отца, подписывала донесения о ходе войны и крепости рубежей. — Рим тесен мне, но я перед тобой. Прошу лишь об одном — избавь меня от притязаний мерзавцев вроде Лициния Макра. «И тебя самого», — грозно блеснули ее глаза, но губы так и не сказали вслух. — И что я получу взамен? — мягко спросил Максимиан. — Тишину, которую получал десять лет, — медленно выговорила Фурия Интегрия. — В моем лице Рим получит верную Мать. Непорочную. Пока я буду нести свою службу, ничто с северных рубежей не коснется его стен. — Ничто? — приподнял брови Максимиан. — Неужто ты договорилась с варварскими царями? Что за глупость. Она не рождена меж ними, хотя разное поговаривали о матери Фурии Интегрии. Но сам Максимиан перед Сенатом засвидетельствовал ее высокое происхождение, пусть она и была бедна. Варварские цари не стали бы слушать иноземку, это не в их правилах. Но что тогда?.. — Держи глаза открытыми, мой цезарь, — она произнесла это почти нежно. — Я покажу тебе всего лишь раз. Будто вопреки мнимому целомудрию своему она вдруг широко, словно танцуя, всплеснула рукавами своего длиннополого плаща, обнажая обе руки… и показывая его изнанку. Треножники с зажженными на них огнями покачнулись. Посреди полуденного зноя в покоях августа скользнул ледяной ветер. Преторианцы не успели даже обернуться на его удивленный возглас — потому что тьма, неведомая, далекая и опустошающая, вдруг накрыла мраморные покои. Тьма эта струилась с обратной стороны ее плаща. И она смотрела на Максимиана тысячами алых, жадных, голодных, испытующих глаз. Ледяной мрак из самой темной глуши, он жаждал крови — он скрывался в складках ее одежды… И он отхлынул, стоило ей только повести головой. Все это длилось лишь мгновение. Преторианцы застыли на месте, будто пытались проморгаться от наваждения. Фурия Интегрия целомудренно запахнула плащ, что вел в самое обиталище Плутона. И лишь теперь Максимиан разглядел, что тени у ее стоп бурлят и извиваются, точно живые. Зрелище почти возмутительное, но вместе с тем… — Только Веста может справиться с ним? — спросил Максимиан придушенным шепотом. Голос его перехватило от неописуемого восторга. — Только я могу справиться с ним, — произнесла Фурия Интегрия, не поднимая голоса. — Я хочу служить Весте, чтобы сохранить свое честное имя. Не более того. «Я не хочу и не стану рассказывать тебе, что это и откуда я взяла его там, на далеких северных рубежах империи», — вновь за нее договорили глаза. И вновь — она даже не двинулась с места. Лишь склонила голову, точно подчиняясь воле своего августа. Удивительно! Имея такую силу, такую мощь!.. «Отчего бы ей самой не претендовать на место цезаря?» — с изумлением подумал Максимиан. И тут же — едва сдержал нежную, широкую улыбку. Воистину, если боги хотят наградить своего избранника, они посылают ему верных слуг. — Я исполню твою просьбу, моя дорогая, в обмен на небольшую уступку с моей стороны, — он царственно протянул ей руку, и она приняла ее в этот раз, нехотя прижав ко лбу. — Останься здесь до мартовских ид. — Слишком… — начала было она, но осеклась. Поджала губы под его строгим взглядом. — Как пожелаешь, мой август, — почти прошипела она. — Остановись в покоях Друзиллы, — он лениво махнул рукой, позволяя ей удалиться. — Она разместит тебя так, как ты того заслуживаешь. Завтра приходи к ужину, моя дорогая. Лициний Макр будет присутствовать на нем. Обсудим твое посвящение Весте. После этих слова она, с явным облегчением, поклонилась и широким, неженским шагом отправилась к выходу из атриума. Сердце Максимиана дрогнуло еще раз, когда тень у ее сандалии изогнулась, ласково, почти моляще скользнула по ее щиколотке… а потом с ледяной, острой ненавистью метнулась в его сторону, точно бич. Но не дотянулась. «Как интересно», — подумал Максимиан, вслепую нашаривая кубок с неразбавленным вином. «Домицию будет, над чем поразмыслить», — мелькнула у него быстрая, почти ликующая мысль. Его авгур, слуга всех богов одновременно, не видел для себя жизни без хорошей загадки. И то, что принесла с собой из далеких северных лесов Фурия Интегрия, на первых взгляд выглядело именно ею. Что бы это ни было, он готов был поспорить: в битве за свое первенство Лициний Макр с его воинами Марса станет ему надежным щитом, самым крепким из которых будет воинственный грек Александр. Если не Домиция вырвет у непокорной девчонки ее тайну, то этот безумец. «А уже после этого я придумаю, как ею распорядиться», — решил он для себя. После второго глотка вина Максимиан широко улыбнулся. А потом тихо, с предвкушением, рассмеялся.