Ничего не исправить

Дипломатор был везде. В каждом оконном стекле, в маленьком зеркале над раковиной и в постерах, что висят на стенах как угрюмое напоминание о нём. Конечно, Дипломатор был всегда рядом, и в то же время его не было совсем. Умывая ледяные руки, Антон не смотрел на свое отражение, но сидя за рулём автомобиля он то и дело встречал ярко-желтые глаза в кайме из маски, которые мелькали в зеркале заднего вида. Он отворачивался, растягивал губы в недовольной гримасе и до скрежета сжимал зубы. Но Дипломатор не собирался уходить. С каждым разом он был все ближе, все выразительнее и громче. Он говорил с Антоном каждое утро, когда тот растирал потухшие глаза горячей водой, он кричал на него ночью, когда тот не мог уснуть и краем глаза цеплял его отражение в зеркале. Антон не обращал внимания, но иногда отчаяние захлестывало его до краев, и он молчаливо взвывал в темной квартире. Он больше не был героем, не был защитником. Дипломатор стал его личным врагом, диким и грубым подстрекателем. И Антон ненавидел его, как самого себя. А ведь раньше так любил. Обувая тяжёлые сапоги, накидывая плащ с подкладкой и поднимая лицо в нарисованной маске, он считал себя настоящим освободителем. Тем кто спасает людей от отчаяния и помогает народу говорить о важных вещах в лицо врагу. Он был революционером, гордым, но чутким лидером. Всё изменилось тринадцатого июля. Антон больше не мог смотреть на себя, чувствовал вину, которая поглощала его с каждым случайным взглядом на плакаты, развешенные по городу. Он смотрел на свои ладони и видел густую, вязкую кровь, стекающую куда-то вниз. Антон больше не был Дипломатором. И тот обрёл новую жизнь в его больном разуме. Когда Дипломатор становился громче, его гордые фразы и цитаты все чаще звучали в голове Антона. Он был везде. Антон редко злился по настоящему, но теперь при виде плакатов: «Где наш герой» его разрывало изнутри собственной беспомощностью. Поздними вечерами он срывал их со стен и фонарей, забывая обо всём, что сделал раньше для этих людей. Но его больше не волновали другие. Дипломатор смеялся над ним, злостно щуря глаза и жутко улыбаясь. Он преследовал его везде, он хотел свободы. — Всё из-за этого неудачника! Он всегда мешал нам, — шипели янтарные глаза, отражаясь в зеркале над раковиной. Невыносимо. Антон не собирается терпеть этого, Дипломатор может говорить всё что хочет, но упоминать Олежу он не имеет права. Руки предательски дрожат, и Антон замахивается. Зеркало разбивается в дребезги, и Дипломатор исчезает, ненадолго но пропадает из его мыслей, жизни и сердца. Антон тяжело дышит, в глазах собираются слёзы злости и боли, но он рвано стирает их трясущейся ладонью. Дипломатор в его разуме угасает, но скоро он вернётся, конечно, вернётся. Но он никогда не сможет очернить память об Олеже в глазах Антона, никогда не сотрёт воспоминания о нежных руках, что рисуют маску, и о тревожных вечерах, когда он один единственный мог помочь Антону прийти в себя после вылазки на очередной митинг. Он помнил его взгляд, его родного Олежи, который до ужаса боялся за него, зашивал порванный плащ и обрабатывал раны, когда Антон не мог пошевелиться от усталости. Дипломатор хотел оторвать его от Олежи, запутать воспоминания, но Антон держался и на зло проклятому сердцу прокручивал в голове прошлое, словно плёночный фильм. Кусая губы до боли, Антон грезил о вечерах, когда он заезжал в общежитие, чтобы навестить Олежу. Просто так, потому что хотел его увидеть, поговорить, помечтать о том, что однажды он решиться поцеловать этого робкого парня. Но, конечно, так никогда этого и не сделал. Боялся испугать, всё испортить и потерять его из виду. Дипломатор внутри злобно смеялся, Антон закрывал лицо руками и думал, как сильно ему хочется биться головой об стену. Он был так глуп, потеряв всё из-за обычного страха. Однажды Дипломатор прошепчет ему, сверкнув желтыми глазами, что он сам виноват во всём: в ссоре, в том, что он так и не успел признаться, и в смерти самого дорогого человека, что был в его жизни. А Антон лишь признает поражение. Тогда ему останется лишь зажать педаль газа и окрасить лицо не ярко-алой помадой, а собственной кровью.