Ничего не исправить

После очередной вылазки на крупный митинг произошло непоправимое. Дипломатора поймали и с неприятным щелчком надели наручники на запястья. Бушующее сердце рвалось из груди, но Антон держался так спокойно, словно его арестовывают ежедневно. Вокруг стоял мрак, лишь смазанные полоски света выбивались из-за окон в темную комнату допроса. Дипломатор вырывался из головы Антона, он говорил, повышал голос и зло отвечал полиции, пока те не отстали от него. Его всё равно невозможно переубедить. Тогда Дипломатор вскинул ноги на стол, тяжёлые берцы ударились о его поверхность. От долгой жары маска потихоньку начинала плыть, края неаккуратно размазались, что создавало неприятные ощущения в районе висков. Но Дипломатор лишь равнодушно пялился на своих собственных врагов и представлял себе очередной разговор с отцом. Который, конечно же, поедет забирать сына из колючих объятий ареста. Когда Антон уже совсем отчаялся, думая, что за ним не приедут, в окна ударил яркий свет фар. Дипломатор внутри него, кажется, совсем угас, стоило ему увидеть уставшего отца на пороге ментовки. Он что-то обречённо говорил, но Антон так и не успел уловить суть его слов. Цепким взглядом Эдуард осмотрел сына и, подавив в себе тяжелый вздох, махнул рукой, подзывая к себе. Дипломатор окончательно завял внутри, скручиваясь в огромный узел стыда и вины, и Антон поплелся за отцом, покидая полицейский участок. Извинения крутились на языке. Но разве слова могут помочь, когда собственный отец в тебе разочарован? Навряд ли. Потому Антон предпочел молчать дальше, дожидаясь пока Эдуард сделает первый шаг к разговору. Но отец решил не ждать, когда они доберутся до дома, и по новой завел старую шарманку. — Ты же понимаешь, как это было глупо? — сухо уточнил Эдуард, остановившись на светофоре. — Сам знаю. Внезапно огрызнулся Звёздочкин, он до ужаса не переносил отца, если тот начинал говорит с ним о Дипломаторе. Он потянулся к бардачку, чтобы занять руки и, откопав салфетки, попытался стереть маску. Разумеется, помада только хлеще размазалась по лицу, и Антон скорчил недовольную мину. — Знаешь, но даже не пытаешься вслушаться в мои слова. Сжимая кожаный руль, Эдуард кинул отрешенный взгляд на сына, который, глядя в маленькое машинное зеркальце, пытался оттереть маску. Антон изо всех сил делал вид, что не замечает его. Раздражение застряло комом в горле, поэтому его внутренний Дипломатор решил промолчать. Он не видел смысла в этом треклятом споре. Отец все равно никогда не поймет, что им движет, когда Антон старательно учит речь, следит за всеми новостями и из раза в раз бежит с митинга по темным дворам и улочкам, лишь бы его не поймали. Эдуард сильнее стиснул ладони и тяжело вздохнул. Запах уверенности в своих действиях всегда окружал Дипломатора, но от Антона не веяло этим чувством. Его мысли были спутанными нервами, а пахло от него только красной терпкой помадой и недосыпом. — Завязывай со своим геройством, — снова подал голос Эдуард, — это всё равно бесполезно. Внутри что-то неприятно сжалось, и Антон оттого сильнее разозлился. То ли от несправедливости отца, то ли от отчаянного согласия с его словами. В такой ситуации Дипломатор бы опустил голову, медленно думая и высчитывая нужные аргументы, но Антон уже не чувствовал себя тем героем, о котором кричат из каждого угла. На улице засвистел ледяной ветер, начинался дождь, когда мысли окончательно разорвали границу терпения. Пронзительная ярость выбила весь воздух из лёгких, и Звёздочкин грузно задышал, поворачиваясь к отцу. — Ты..— голос задрожал от ненависти, Антон как мог сдерживался, но с каждым словом получалось всё хуже, — ты не понимаешь, как это тяжело..пытаться быть полезным для людей. Тебе такое не знакомо. Гроза разорвала его крик на части, сверкая в темном небе. Молния ударила в мокрую дорогу, разлетаясь на осколки искр. В резко наступившей мгле, янтарные глаза Антона горели сильнее лучей солнца, обжигающе и колко. Дипломатор словно проснувшись от сильного грома завладел частью мыслей и подскочил с сидения автомобиля. Он резко вывалился из двери уютного салона и, пытаясь не слушать окрики отца, побежал от него прочь. Ненависть прошла почти сразу, ливень смыл с него возбужденность и злость, все чувства притупились, когда он неосознанно выбрал путь в общежитие. Антон очень быстро промок и продрог, но не решался возвращаться. В голове роились мысли о единственном человеке, к которому он может пойти. Его помощник и, пожалуй, единственный друг был его последней надеждой. Молодой студент Олегсей был не только самым большим заучкой в университете, но и очень милым и добродушным парнем, с которым было о чем поговорить. Антону оставалось надеяться, что тот не прогонит его – окончательно промокшего и несчастного. Дрожь уже захватило все тело, когда Антон наконец дошел до общежития. Он уверенно проскальзывает мимо вахтёрши, а та кричит ему, что-то вслед. Звёздочкин бегом взбирается по лестнице, в попытке хоть немного согреться, и отрешённо пялится на ручку комнаты, в которую через секунду стучится. Невольно прислушиваясь, Антон ловит звуки скрипнувшей кровати и медленных шагов по направлению к двери. Мгновение спустя он встречается взглядом с прозрачными голубыми глазами. Он пытается выжать из себя улыбку, но продрогшие губы только неловко дёргаются. Олегсей в коротком ступоре разглядывает ночного гостя, но сразу собирается. — Антон, а..— заметив как поддрагивает его тело, Душнов живо затаскивает того в комнату и запирает дверь, — ты же заболеешь, зачем в такую погоду ко мне пошёл?! — Больше не к кому, — стуча зубами от холода, проскрипел Антон. Хлопоча вокруг заледеневшего Звёздочкина, Олегсей приказал ему переодеться в сухие вещи, что он откопал в хлипком шкафу. — Думаешь, мне твой размер подойдёт? — скептически уточнил Антон, но, получив грозный взгляд от друга, живо стащил мокрую одежду. Олегсей в безмолвном крике резко отвернулся и стесненно сложил указательные пальцы вместе. Он что-то проворчал про себя, но Антон сделал вид, что не услышал. — Удивительно..но нормально, — разглядывая себя в чужих растянутых спортивках и футболке, Антон поднял взгляд на друга, — Олеж? — Угу, — подскакивая с места, Олегсей поспешил поставить чайник, — так почему ты не поехал сразу домой, ну, после митинга. Антон осторожно опустился на краешек кровати, погружаясь обратно в мрак полицейского участка. Он прикрыл глаза и растерянно покачал головой. — Да идиот я просто, попался в руки копам. — И ты только сейчас об этом говоришь?! Олежа нахмурился и уже готов был произнести грозную тираду о том, что этого не должно было случиться, когда увидел в опустошенных глазах Антона тоску. Пыл в мгновение спал, и он аккуратно присел рядом. — Но они же выпустили тебя..Случилось, что-то ещё? — неуверенно и тихо прошептал Олежа, боясь навредить другу. — Отец, — вымученно выдохнул Антон и потер переносицу влажными пальцами, — забирал меня из участка. — Опять наговорил.. — Да, снова сказал, что Дипломатор ничегошеньки не изменит, и я сбежал от него. Антон разочарованно махнул рукой и снова уронил голову. Мерзкое чувство стыда шевелилось, где-то в горле, отчего хотелось его сглотнуть, но каждый раз боль становилась только сильнее. Внезапно он почувствовал ладонь на плече и удивлённо кинул взгляд на Олежу. Тот сконфуженно положил руку, даже не думая как это может выглядеть, и осторожно погладил напряжённые мышцы. — Не слушай его, — шептал он, — ты делаешь всё, что можешь. И людям намного легче жить, зная, что ты есть. Мне в том числе.. Последние слова затихли в комнате, когда Антон почувствовал неожиданную нежность к этому робкому парню, который пишет все его смелые речи и помогает в любом деле. Ему вдруг захотел обнять парня, вжаться в лохматые темные волосы и вздохнуть его теплый запах. Антон изо всех сил сдержал себя, но любящая улыбка всё равно растеклась по лицу. Алую помаду не смог вывести даже ливень, и, смотря на это, Олежа забавно прищурился. Он ещё некоторое время стирал остатки маски мицелляркой, легонько докасаясь до чужого лица. А Антон успокоено сидел перед ним, впервые за день почувствовав расслабление. Что-то интимное было в этом постоянном деле, когда Олежа рисовал, а потом смывал помаду по окончанию дела. Что-то нежное витало вокруг них, но ни один не смел рушить спокойствие неожиданным словом или действием. Ведь им было комфортно друг с другом и так, сидя в обшарпанной комнате общежития и репетируя речи перед очередным митингом. Антон думал про себя, что однажды его желание коснуться чужих губ пересилит, и ему больше не придется делать вид, что не замечает нежных, полюбовных взглядов от Олежи.