Галактический вор: Пустотная сигнатура

      Следующие два дня прошли монотонно и однообразно. Из каюты Громова не выпускали.       Без возможности выйти, без доступа к терминалам, даже без вменяемого представления о времени.       «Гость, как же…»       Корабельная каюта, которая фактически была тюрьмой. Аппетита, как обычно, не было, поэтому ел вор через раз. Спал, делал упражнения, чтобы поддерживать физическую форму. Занимался самоудовлетворением, и осознание, что на него продолжают смотреть, не мешало, а даже наоборот — заводило.       Иллюзий не было. Зейн прекрасно понимал: отключённая камера — лишь жест, не более. Не доверие, а ловко разыгранный спектакль. Ворс, как и все здесь, действовал по сценарию, где каждая пауза, каждый взгляд, даже мнимая щедрость — инструмент. Один объектив убрали — значит, заиграл другой. Это было не освобождением от наблюдения, а приглашением поверить, что наблюдения больше нет.       Простая, тонкая манипуляция. И, возможно, попытка завоевать расположение. Но Зейн не тот, кто легко сдаётся на игру по чужим правилам.       Он продолжал смотрел на ровные панели, на свет, который менялся по часам, и ловил себя на мысли, что неплохо бы снова устроить спектакль. Только зрителей не было.       Кроме того же Ворса, который постоянно стал приходить.       Не каждый раз в одно и то же время, но достаточно часто, чтобы это перестало казаться случайным. Иногда с едой. Иногда с вопросами, на которые не требовалось отвечать. Иногда — просто молчать. Он не садился рядом, не касался, не говорил ни о чём важном. Но взглядом считывал его, будто Зейн уже давно лежал на операционном столе, под открытым светом ламп.       И каждый такой визит Громов оборачивал в игру. Он улыбался, обнажался, прикасался, бросал фразы, от которых другим стало бы жарко. Но Ворс… Ворс держался. Не уходил. Не велся. Но и не гасил это. Как будто понимал: здесь заигрывание — часть механизма, удерживающего воришку на плаву.       На третий день Ворс также пришел к парню, но уже не поболтать.       — Тебя ждут в медотсеке, — голос прозвучал ровно, но в груди у Ворса будто что-то дрогнуло. Он стоял у двери, скрестив руки, взгляд цеплялся за линию ключиц Зейна, за небрежный изгиб обнажённого торса. Глаза его задержались чуть дольше, чем следовало, прежде чем он сглотнул, будто отводя внутреннюю реакцию назад, в привычную броню.       Зейн усмехнулся — лениво, почти интимно. Не торопясь, он надел рубашку, оставив пуговицы незастёгнутыми, ткань свободно легла на плечи, оставляя грудь открытой.       — Ну, если зовут — грех не пойти, — пробормотал он и пошёл следом.       По дороге Ворс хранил молчание — глухое, непроницаемое — и игнорировал все попытки Зейна его спровоцировать. Как бы вор не пытался шутить, не бросал колкие фразы, не шел ближе, чем нужно, но мужчина будто бы погрузился в себя, не реагировал ни на одно движение, ни на один намёк.       И чем ближе они подходили к медотсеку, тем ощутимее становилась тишина между ними. От этого равнодушия Громову даже стало скучно — словно любимый спектакль шёл без зрителя.       Дойдя до медотсека, Ворс остался снаружи, а вор вошёл внутрь.       Голубоватые стены, гладкие панели, приглушённый гул приборов, работающих с безупречной ритмичностью — всё было таким же, как в прошлый раз. У терминала стоял тот же врач: высокий, аккуратный, чуть за тридцать, с лицом, будто выточенным из фарфора. В этот раз в белом халатике. Спокойный, сосредоточенный… пока его не заметил Зейн.       Громов расплылся в широкой, хищной улыбке, предвкушая, как скоро эти безупречно ровные щёки снова нальются жарким румянцем.       «А может… на этот раз не ограничиваться флиртом? Уж слишком давно я был один…»       — Можете раздеться до пояса и лечь, — спокойно сказал врач, не отрывая взгляда от экрана, пальцы чётко пробегали по панели ввода.       — Могу, конечно, — протянул Зейн с усмешкой, — но обычно перед этим хотя бы ужин предлагают… Хотя, признаюсь, я не фанат формальностей.       Секунда тишины. Пальцы врача на мгновение замерли, и хоть он всё ещё не поднял глаз, по едва заметному движению подбородка и тому, как он поспешно сглотнул, было ясно — услышал. И среагировал.       Щёки Ноа едва заметно порозовели, слишком быстро он переключился на другую вкладку, как будто надеялся спрятать собственную реакцию в строках текста. Но Зейн видел — и, судя по его улыбке, наслаждался каждым проявлением смущения.       — Температура в норме, давление стабильное… — голос Ноа был сосредоточенным, но в нём уже звучала натянутость. Он скользил пальцами по интерфейсу, словно пытался утонуть в данных, чтобы не замечать того, кто лежал перед ним. — Имплант кардио-узла работает без сбоев.       Зейн приподнялся на локтях, как хищник, что потягивается в ожидании подходящего момента, и взглянул врачу прямо в глаза:       — Имплант? Интересно. А мне всегда говорили, что у меня сердце — чистое золото.       — Скорее — платина… — пробормотал Ноа и поспешно отвернулся, — Но не волнуйтесь, ничего критичного.       Он продолжил обследование, но движения выдавали напряжение: пальцы чуть дрожали, прикосновения к сенсорам стали короче, резче. Он пытался сохранить видимость профессионализма, но взгляд время от времени соскальзывал — на ключицу, на изгиб шеи, на обнажённый торс Зейна…       — А ты всегда такой… сосредоточенный? — почти шёпотом спросил Громов, слегка наклонившись вперёд. Его голос был вкрадчивым, тёплым, как дыхание у самого уха. — Или это я так действую на людей в форме?       Ноа промолчал, но ушки у него покраснели. И даже за строгостью профиля чувствовалось — он сбит с ритма. А Зейн, довольный эффектом, снова откинулся на кушетку и тихо усмехнулся:       «Играть с тобой одно удовольствие. Интересно, через сколько ты сдашься…»       В этот момент дверь мягко отодвинулась в стену, и в проёме возник Ворс. Как всегда — сдержанный, ровный, словно просто зашёл измерить температуру воздуха.       — Доктор, можно вас на минуту? Вопрос по последним наблюдениям, — его голос был вежливым, но в нём проскальзывало что-то намеренно деловое. Взгляд лишь скользнул по Зейну, как будто тот был не человеком, а частью оборудования — и не самой важной.       Ноа вздрогнул, будто вспомнил, что существует что-то кроме их с пациентом странного диалога. Он поспешно отступил от терминала, коротко кивнул и, словно цепляясь за возможность отвлечься, пробормотал:       — Да… конечно. Сейчас.       Он вышел, даже не подумав выключить панель. На мгновение дверь осталась приоткрыта, и Зейн услышал, как за пределами комнаты Ворс что-то говорит тихо и без нажима, но с такой интонацией, от которой люди, как правило, слушают внимательно.       А в помещении повисла тишина. Время будто сжалось, и воздух стал плотнее.       Этого было достаточно.       Зейн мягко соскользнул с кушетки, босыми ступнями ступая по прохладному полу. Подошёл к панели, та всё ещё светилась активным интерфейсом. Врач, в спешке очистить мозг от неловкости, которую испытывал с вором, явно забыл заблокировать терминал.       Громов потянулся, коснулся голографического экрана, но система тут же дёрнулась, мигнув красным.       «Ошибка доступа. Ограниченный уровень допуска.»       Зейн хмыкнул — в хакерстве он не был асом, но и сдаваться без боя не собирался. Возможность заглянуть в данные могла больше не представиться, да и то, как вовремя Ворс отвлёк врача, уж слишком напоминало подыгрыш.       С усмешкой Громов театрально размял пальцы, как это делали хакеры в фильмах, будто разминка могла что-то изменить. Он протянул руку к голографической панели, коснулся экрана — и вдруг поверхность дрогнула, мигнув зелёным.       «Доступ разрешён».       Он застыл.       Панель без колебаний открыла интерфейс, словно приветливо распахнула двери.       — Серьёзно?.. — пробормотал он, чуть качнув головой. — Похоже, Ворс даже это предусмотрел?..       Зейн опустил пальцы на проекцию, движения стали уверенными. Несколько свайпов, беглый поиск по внутренней системе — и вот они, нужные строки.       Чёрно-белый текст, ровный, отчуждённый, но наполненный смыслом, от которого внутри будто что-то зашевелилось.       «Пациент: Громов Зейн       Идентификатор: GR-EX.1-NZ44       Дата последнего сканирования: [см. журнал 3.18-B]       Формат отчёта:       Сводный медицинский протокол — уровень допуска ограничен 2+       Общие показатели:       Общее состояние организма: стабильное.       Поведенческо-нейрофизиологические особенности: частые инициативные поведенческие реакции сексуального характера, повышенная чувствительность к телесному контакту, склонность к провокационному и соблазнительному поведению в целях достижения интимной близости.       Неврофизиологическое основание: наблюдается аномально высокая активность в гипоталамусе и лимбической системе, вероятно, результат ранее проведённых вмешательств в структуру мозга.       Рекомендации: наблюдение без подавления. Поскольку активность не носит деструктивный характер и не влияет на общее физическое состояние пациента, вмешательство не требуется.       Сердечно-сосудистая система: миокард интактен. Сердце — органическое, родное. Следов трансплантации нет.       Генетическая стабилизация:       Гистосовместимость подтверждена.       Внимание: Обнаружена аномальная вариативность в ДНК-профиле — повторяющиеся паттерны с неустойчивой спиральной топологией.       Комментарий системы: Расхождения не выходят за рамки установленного порога, вероятна адаптивная фаза метастабильного состояния.       Рекомендации: наблюдение в динамике, повторное секвенирование через 3 цикла.       Поведенческие показатели (раздел доступен только с уровнем допуска 3+)»       Громов прищурился, взгляд его скользнул по строчкам, задержался на словах «родное сердце» и «аномальная вариативность».              Он не заметил, что всё это время стоял с полуоткрытым ртом, будто сам себе не поверил.       «В каком смысле сердце родное? И еще что-то в геноме, что система не может до конца разобрать? Что?..»       Глаза Зейна на мгновение остекленели. Он машинально коснулся груди — пальцы легли на кожу, где на ней отчетливо выделялись ожоговые шрамы. Память об одном-единственном, кто когда-то смотрел на него иначе… и все равно воткнул пять раз фотонный нож прямо в сердце.       Он прикусил губу, как будто хотел остановить что-то внутри, но следом уголки рта дрогнули. На лице появилась издевательская усмешка.       «Ша ма фей происходит?..»       Времени обдумывать не было — Громов мягко свернул данные, словно и не прикасался к ним, и бесшумно вернулся на кушетку. Сейчас было не время об этом думать, нужно было переключиться на что-то другое, а об отчёте он подумает позже в своей каюте…       Дверь открылась, и доктор Ноа вновь вошёл, вернув с собой тишину и запах антисептика. Он был всё тот же: собранный, отстранённо-спокойный, с пронзительным взглядом и движениями, в которых не было места лишнему. Профессионал до мозга костей.       А Зейн сидел на краю кушетки, обнажённый по пояс. Он лениво покачивал босой ногой в воздухе, наблюдая, как дрогнул палец врача, когда тот прикоснулся к панели. Мельчайшая дрожь, почти незаметная — но не для него.       «А вот и причина не думать об отчете…»       Ноа был так близко и пока себя контролировал, но все равно оставался не защищённым. А вору так давно не хватало контакта, физического прикосновения, секса…       Вор склонил голову, словно невзначай, взгляд скользнул по профилю врача, по изгибу шеи, по точке, где венка пульсировала у основания горла, и тело отреагировало.       «Он же почти готов… Может все же соблазнить? Если откажет, так откажет…»       Всё началось с тишины.       Зейн не произнёс ни слова — просто сидел на кушетке, полуразвёрнутый к Ноа, который стоял в нескольких сантиметрах от него с планшетом в руках. Свет из потолочного блока скользил по ключицам и животу. Врач, сосредоточенный на показаниях, старался не смотреть. Но глаз всё равно соскальзывал. На кожу. На изгиб позвоночника. На приподнятую бровь.       — А у тебя руки холодные, доктор, — прошептал Зейн, когда пальцы Ноа коснулись его ребра, проверяя крепление сенсора.       — Простите, — врач чуть отвёл ладонь.       — Да всё нормально. Даже приятно. Напоминает, что я ещё жив, — протянул Зейн, чуть выгнув спину.       Он не шёл в лоб. Он касался тонко: взглядом, жестом, полуулыбкой. Дышал медленно, глубоко, как будто специально, и при каждом вдохе кожа будто становилась чуть горячее. Случайный — как бы случайный — наклон головы, и вот уже тёплое дыхание касается шеи врача, когда тот настраивает панель.       Ноа моргнул и отпрянул, будто просто вспомнил о каком-то параметре, требующем срочной сверки. Он уткнулся в экран, как в спасательный круг — и всё же… пальцы его дрогнули.       Он читал отчёты. Его предупреждали. Говорили — объект будет нестандартным, склонным к провокациям. Но там не было ни слова о том, каково это — ощущать жар чьего-то дыхания, почти касание, смотреть в глаза, которые как будто знают, где твоя самая тонкая трещина.       Ноа не был искушён. У него не было обширного опыта и привычки искать кого-то тоже. Только редкие, блеклые воспоминания — как чужая кожа может согреть, как хочется иногда просто… забыться. И Зейн — он был слишком близко, слишком живой, слишком осязаемый. А у него самого… как давно никого не было? Месяцы? Годы? Даже касания — случайные, человеческие — стерлись из памяти. И сейчас его тело вдруг напомнило о себе: как голодно оно умеет просить, даже если разум отрицает.       Доктор заставил себя вернуться к цифрам. К графикам. К стабильности. А Зейн молчал. Лишь покачивал ногой, будто в такт какой-то внутренней мелодии. А потом — медленно, нарочито небрежно — опустил её на пол. Чуть ближе. Ближе, чем стоило бы. Чем позволительно. Невзначай соприкоснувшись…       И Ноа почувствовал, как будто граница между ними подалась. Не сломалась, нет. Но стала зыбкой.       — Док, а ты всегда такой серьёзный, или это я у тебя такой первый? — Зейн небрежно облокотился руками на койку, подавшись чуть вперед, и закусил губу, глядя на Ноа так, как будто в нём был ответ на вечную загадку Вселенной. — Улыбка у тебя, наверняка, редкая, но, чувствую, эффектная. Что, если ты подаришь её мне? Медицинских причин не вижу, а вот терапевтический эффект будет налицо.       Ноа, сосредоточенно внося показания, будто бы не услышал. Только ухо чуть покраснело. И палец дрогнул снова, когда касался панели.       — Давление стабильное, — повторяясь, пробормотал он, будто себе, но Зейн, ухмыляясь, подался еще вперёд и, сократив дистанцию до минимума, тихо произнёс:       — А у меня ощущение, что где-то начинает расти… температура. Хочешь перепроверить?       Он протянул руку, как бы помогая врачу поправить сенсор, но пальцы задели запястье Ноа, погладив нежную кожу. Медленно, с теплом, с намёком. А потом, будто случайно, холодная ладонь опустилась на бедро вора, которое теперь точно попало в поле зрения доктора.       — Всё в пределах нормы, — наконец выдал Ноа, но голос его чуть сел, и пальцы чуть согнулись, сжимая ногу. Тут же очнувшись, он отпустил бедро и отступил… символически, на полшага, но Зейн наклонился ближе, дыша почти в ухо:       — Вот и чудесно. Но знаешь, доктор… Иногда, чтобы всё было в норме, нужно немного… ненормального. В профилактических целях. Только не записывай это в протокол.       Ноа сглотнул. Отчётливо. И Зейн уловил это с тем самым выражением лица, с которым коты наблюдают за мышью: не голодно, а изящно.       Врач снова уткнулся в панель, пряча лицо. Но то, как он чуть глубже задышал, и как руки его начали работать медленнее, говорило больше, чем любые слова.              Громов молчал, выжидая. Его взгляд скользил по чертам врача: от напряжённой линии челюсти до дрожащих ресниц. Ноа держался как мог, но уже начинал сбиваться, терять ритм, забывать, что именно хотел ввести в протокол. В отчёте, может, он и значился как профессионал, но сейчас выглядел как человек плохо притворяющийся, что ему всё равно.       Зейн медленно соскользнул с кушетки, ступая босыми ногами по полу — беззвучно, мягко, с нарочитой грацией.       Он подошёл ближе, встал перед Ноа, почти касаясь. Теплом, дыханием, взглядом… Склонился к уху, едва слышно произнёс:       — Доктор, у тебя пальцы дрожат. Это из-за меня?       Ноа замер, словно забыл, как дышать. И в этот момент Зейн уже знал — он почти сломлен. Осталось совсем чуть-чуть.       Он протянул руку и как бы невзначай поправил воротник халата, коснувшись кожи на шее. Тепло, точно, без лишней поспешности. Пальцы скользнули по ключице — и обратно, будто случайность. Будто жест помощи. Или заботы.       — Знаешь, — прошептал он, — иногда прикосновение лечит лучше, чем таблетки. Можешь считать это… альтернативной терапией.       Ноа дернулся, будто хотел что-то сказать или хотя бы отойти, но Зейн сделал шаг в ту же сторону, продолжая смотреть в глаза.       Ловко, без рывков, уверенно. Его ладони скользнули по бокам халата, чуть ниже рёбер, обрамляя талию врача. Не с напором, а мягко — так, как гладят любимую вещь, которую давно хотели почувствовать снова. Он не держал — просто обозначал присутствие, близость. Его тело почти не касалось, но жар от него ощущался как от пульсирующего поля.       — Не отвлекайся, доктор, — тихо, с ноткой насмешки, промурлыкал вор. — У тебя, кажется, ещё не все показания занесены.       Пока Ноа пытался найти голос или хотя бы мысль в голове, Зейн чуть наклонился вперёд и подул на чувствительную зону за ухом, едва-едва, как будто между ними был ветер. Пальцы вора двигались медленно, словно изучая врача, проверяя, где граница его терпения, и где она может дать трещину.       — Всё хорошо, — шепнул он. — Я чист. Ты ведь сам только что проверил.       Он позволил себе один короткий поцелуй. Туда, где шея переходит в плечо. Не влажный, не страстный, а такой, от которого пробегает дрожь, от которого захочется ещё, прежде чем осознаешь, что это было.       — Ты ведь не против? — почти беззвучно, с улыбкой, не отступая.       Ноа застыл, ладонь на сенсоре, глаза чуть расширены, дыхание уже сбилось. Он не ответил. Но и не отстранился.       На секунду всё зависло. Будто в комнате стало на градус жарче, будто шум приборов стих, оставив только звук чужого дыхания. Ноа стоял с прямой спиной, взгляд уставился в голографические показания, но они уже не имели смысла. Пульс гудел в ушах.       Он моргнул и положил планшет на стол.       И в следующую секунду будто что-то прорвало, то ли выдержку, то ли ту нить, на которой всё ещё держалась профессиональная дистанция. Руки вора были всё ещё на его талии, и теперь Ноа тоже схватил его за плечи — неловко, порывисто, как человек, который слишком долго терпел.       — Ты… — начал он, но слова захлебнулись в дыхании. Зейн перехватил инициативу.       Он подался вперед и коротко коснулся губ врача своими, без давления — щупал реакцию. Ноа не отстранился. Наоборот, пальцы его сжались на плечах Зейна, как будто хотели удержать, убедиться, что это не наваждение. Ответный поцелуй был сначала неуверенным, но с каждой секундой становился всё жаднее, всё глубже, словно срывались замки.       Громов хмыкнул в поцелуе, скользнул ладонью под халат, к пояснице, ловко и точно.       — Видишь? — прошептал он, чуть отстранившись, глядя врачу в глаза, которые потемнели от возбуждения. — А ты всё сканеры, датчики… Я вот умею измерять реакцию иначе.       Ноа провёл рукой по затылку вора и притянул того к себе снова — крепче, с тем отчаянием, что бывает у тех, кто слишком долго глушил свои желания.       Зейн позволил ему, на этот раз уже не ведя, а отдаваясь. Ведь иногда даже охотнику хочется почувствовать, что он — добыча.       Пальцы Ноа дрожали — не от страха, а от той взрывной смеси напряжения, желания и несказанного, что копилось годами. Он обхватил лицо Зейна ладонями, будто не верил в реальность происходящего, а потом накрыл его губы снова — уже по-настоящему. Без колебаний. С голодом.       Громов, казалось, ждал именно этого момента. Его руки спустились чуть ниже, замерли, потом подались вперёд — не требовательно, а с тем изучающим азартом, как будто он разгадывал тайну. Он прижался телом, медленно, настойчиво, давая Ноа почувствовать, что он не просто играется — он хочет его. Именно его.       Воздух между ними стал густым, как перед грозой. Медицинская кушетка заскрипела, когда Ноа шагнул вперёд, подталкивая Зейна спиной к панели. Они были слишком близко, чтобы делать вид, что это случайность.       — А ведь даже не спросил, согласен ли я на такую терапию, — выдохнул Ноа — чуть хрипло, почти застенчиво, впервые улыбнувшись краем губ. И эта улыбка действительно была красивой.       — Ты уже сдал анализ на «нравится»? — Зейн приподнял бровь, пальцем обрисовывая линию ключицы врача. — Результат, мне кажется, положительный.       Ноа вновь стал целовать мужчину, сжато, почти жадно. Через мгновение, с ловкостью вора, халат врача оказался на полу, и за ним последовали брюки.       Громов чувствовал, как учащается пульс у Ноа, и в ответ его собственное тело отзывалось всем: дыханием, жестами, кожей. Член болезнено упирался в ширинку, и хотелось поскорее расстаться с этой последней преградой.       Зейн коснулся пальцами линии живота Ноа, они скользнули вниз, сжав возбужденную плоть и вынуждая застонать в предвкушении. Ноа сдернул штаны вора, оставив его полностью обнаженным. Врач задышал еще глубже, напряжённо, будто с каждой секундой отпускал себя всё больше, позволяя случиться тому, что слишком долго прятал под слоями правил, сканеров, обязанностей.       — Мы потом не будем это обсуждать, — сказал он чуть хрипло, подняв взгляд, и, приподняв вора, усадил того на край кушетки.       — Обязательно не будем, — отозвался Зейн, легко коснувшись губами чужого плеча, и, раздвигая ноги, направил член Ноа в себя.       Доктор нетерпеливо толкнулся вперед, сразу проникнув по самые яйца. Громов при этом крепко схватился за плечи мужчины, застонал от резкого проникновения. Боль прошлась по телу, напомнив, как долго у него никого не было, будто впервые, но тут же сменилась удовольствием от наполненности, от скольжения внутри себя. Ноа не сдерживался, удерживая вора за таз, он двигался размашисто, вбиваясь так глубоко, как только мог, и вытаскивал, оставляя внутри только головку.       В их сплетённых телах время растворилось, как последний звук в тишине. Мысли рассыпались, уступая место ощущению — живому, настойчивому, настоящему. Хотелось только одного: быть ближе, ещё ближе, чувствовать друг друга до дрожи, до забвения, там, где не нужны слова — только дыхание, тепло и кожа к коже.       Зейн двигался навстречу движениям, сердце стучало как бешеное. Секрет обильно сочился, размазываясь по телами. Член проходил по эрогенным точкам и быстро подводил к пику. Ноа рычал при каждом толчке. Он перехватил вора одной рукой поперёк спины и, притянув к себе, впился в губы.       Громов схватил доктора за волосы и разорвал поцелуй. Увидев пьяный взгляд, развязно улыбнулся и прижал его голову к сгибу шеи.       — Укуси, — приказным тоном рыкнул Зейн и, когда зубы сомкнулись на шее, по телу прошла дрожь. Застонав в голос, он обильно выплеснул сперму, хватая ртом воздух.       Ноа, почувствовав, как мышцы в спазме плотно обхватили его член, глухо зарычал и кончил внутрь вора, замерев от такого яркого оргазма.       — Я требую повторить процедуру… — произнес Зейн, облизав пересохшие губы, и заглянул в синие глаза любовника. Губы Ноа растянулись в улыбке, он потянулся и поцеловал бесстыдника в губы, так и не вытащив член, вновь задвигал тазом…