Галактический вор: Пустотная сигнатура

      Полумрак. Узкие полоски света через вентиляционные прорези, слабый гул систем жизнеобеспечения, чуть вибрирующий воздух. Зейн открыл глаза. Секунду — просто тишина. Затем он медленно выдохнул, и уголки губ поползли вверх.       — Прям дежавю, — прошептал вор, устало, но с усмешкой.       Он узнал потолок, рассмотрел необычный рисунок похожий на надписи — свет шел с потолка, затеняя эти «тексты». Тело непривычно ныло. Не как после удара или попадания заряда расщепителя. Нет, где-то внутри, как будто каждая клетка изнывала от боли.       Вор сел, морщась. Кожа на боку обожжена, кажется. Руки — следы от контактов, раны обработаны, но не заживлены. Где-то на бёдрах тянущая боль, как от судорог. Где-то глубже тяжесть и тоже тупая боль.       «Тесты…» — пронеслось в голове. — «Сначала обычные. Пульс, рефлексы. Потом стимуляторы. Потом…»       Улыбка стала жестче, почти оскал.       Нейропсихолог. Глаза с блеском, при этом чуть затуманенные. Чрезмерно спокойный, даже когда читал показания сканера. Он что-то шептал ассистенту, потом подошёл ближе.       «Реакция на боль не снижалась. Порог — сломан. Боль вызывает возбуждение, но центры подавления не включаются. Хочу проверить глубже».       И они начали. Медленно, методично. От покалывания — до жжения. От жара — до рези.              Тесты на боль… Звучит почти безобидно. Как галочка в протоколе.       Его фиксировали в кресле, надежно, энергощитами. Вводили тонкие импульсы, проводили ток через жилы, стимулировали болевые рецепторы напрямую. Иногда под кожу. Иногда в кость.       Он чувствовал боль. Всю. До дна.       Но его тело… реагировало иначе. Венозный отклик, учащённое дыхание, всплеск гормонов. Его нервная система сжималась не только в страдании. Она отзывалась возбуждением.        Громов сначала пытался дышать. Потом смеяться. Потом… да, кончил. И не раз. Но это не прекратилось.       Приборы это фиксировали. Он видел их взгляды. Интерес, затаённую тревогу, предвкушение… Как если бы кто-то погладил тигра, и тот замурлыкал.       Но возбуждение не делало всё происходящее легче. Это не отменяло агонию. Просто мешало понять, где граница.       Вор отключался, но его приводили в чувство. Когда впервые остановилось сердце, запустили сердцебиение. Стали говорить, что надо прекратить — он нужен живым.       «Нет, продолжаем, — ответил нейропсихолог, — сердце всегда можно запустить. Жизненно важные органы мы не трогаем… А так он может стать покладистей…»       И это продолжилось… Громов стонал, кричал, но не просил остановится, просто терпел и периодически язвил, когда давали передышку, а затем все заново…       Зейн не помнил, когда все закончилось, сколько это продолжалось. Но сейчас уже здесь, в камере, он поднял руки, изучая себя. На запястье темнеющий след. На боку, облупившаяся корка ожога. Он покачал головой и усмехнулся.       — Кто-то определённо увлекся… — хрипло произнес вор.       Он вспомнил, как Ворс стоял недалеко. Молчал. Но глаза… Они не были стеклянными, не были пустыми. Там было всё. Ярость. Тревога. Что-то похожее на… страх?       Когда он вмешался, было уже поздно. Он начал кричать, но его вышвырнули. Потому что тут происходил не допрос. Не экспертиза. Тут был объект. И объект нужно было сломать.       Зейн облизал пересохшие губы.       — А я ведь предупреждал, что сам со всем справлюсь…       Он встал. Ноги дрожали, но держали. Он посмотрел на запертую дверь, в часть комнаты, где бы он сам повесил камеру. Не ту, которую так показушно убрал Ворс. Другую. И показал ей средний палец.       — Ну что, дубль следующий?       Вор уселся обратно на кровать, запрокинув голову на холодную стену. Закрыв глаза, улыбнулся.       Он знал, к нему ещё вернутся…       Дверь каюты скользнула в сторону с мягким, приглушённым щелчком, как будто кто-то пытался не тревожить обитателя.       На пороге стоял Ворс, всё ещё в чёрной форме, но куртка была расстёгнута, взгляд чуть более тёмный, чем обычно. В руке тонкая, матовая пластина, похожая на обособленное устройство доступа или упрощённый коммуникатор. Только вот от неё шёл лёгкий запах табака и горечи — обещанные сигареты.       Зейн поднял голову, не вставая с койки. На лице уже играла усталая, но хищная улыбка.       — Ну надо же… мой любимый защитник-хранитель наконец явился. Ещё и с дарами, — он медленно потянулся, раскидываясь ленивым котом на постели, и добавил с лёгкой хрипотцой, — Или это последняя сигарета перед расстрелом?       Ворс сразу не ответил. Он подошёл ближе, протянул пластину. Ладонь у него была едва заметно напряжена, но Зейн это видел. Чувствовал.       — Обещал — приношу, — отрывисто сказал Ворс. — Курить можно. Только без шоу.       Громов не стал шутить, не стал ломать момент.       Он провёл пальцем по сенсору, и пластина мягко вытолкнула одну сигарету, тускло подсвеченную снизу. Он взял её двумя пальцами, вставил в рот, затем снова коснулся пластины и поднес ее к сигарете, от чего кончик вспыхнул живым огнём.       Первую затяжку Зейн сделал с показным наслаждением, запрокинув голову к потолку, а затем медленно выпустил дым в сторону камеры наблюдения.       — Точно не галлюцинация… — протянул он, посмотрев на сигарету в руке. — Хотя, после всей этой прелести с нейропсихом, я уже не уверен, где кончается сон и начинается садизм, — вор взглянул на Ворса из-под ресниц. — Будешь рядом сидеть? Или всё по протоколу: «объект под наблюдением», стул в углу, и ровно три вопроса с чеком на стресс?       Ворс не ответил. Его взгляд скользнул по следам на теле Зейна, там, где ткань не скрывала следов ожога и ран. Что-то в нём дёрнулось, как будто он снова видел то, что хотел бы забыть.       Громов поймал этот взгляд и улыбнулся уже совсем по-другому, без бравады. Почти… тихо.       — Я выжил… Ну почти, — хмыкнул вор. — Прости, что испортил их красивую кривую на графиках. Хотя, да… я же нужен живым, мне бы сдохнуть не дали.       Он снова затянулся и, глядя прямо на Ворса, медленно выдохнул дым. Будто ждал, что теперь?       Ворс не сел. Он стоял у стены, будто выбирая, остаться ли здесь или выйти, как тогда, когда его выставили. Лицо у него было ровное, почти бесстрастное, но мышцы под кожей напряглись. Взгляд опять скользнул по ранам, по движениям Зейна, слишком плавным — как у человека, который всё ещё чувствует боль, но не показывает. Или наслаждается?       Он заговорил почти спокойно, но голос у него был глубже обычного, тише. Такой звучит у тех, кто знает, что добраться до истины можно только шагами.       — Ты сказал, что не знаешь, почему тебе открылся доступ к базе, — начал говорить Ворс, — но ты ведь даже не удивился. Ни тогда, ни после. Как будто знал, что так будет или… надеялся?       Громов затянулся, выдохнул, стряхнув пепел на пол. Откинулся на спинку койки, одна нога закинута на колено другой, поза развязная, взгляд внимательный.       — Знаешь, после тестов с болью я уже ничему не удивляюсь. Если в какой-то момент моя голова откроет люк, а оттуда вылетит дрон с лимоном — я просто предложу ему лактосту, — он чуть склонил голову. — Но ты не за этим тут. Ты пришёл слушать или убеждать?       Ворс скрестил руки, опираясь плечом о стену. Казалось, он взвешивает каждое слово. И в его поведении присутствовало нечто новое: настойчивость, но без давления, тревога, но без слабости.       — Я хочу понять.       — Что я знал о себе до того, как очнулся на корабле? — продолжил вор, вновь затянувшись.       — Ты что-то помнишь? Фрагменты? Чьи-то лица? Свои действия?       Зейн прищурился. Он знал, что любой его ответ — это крючок, и всё же, он не стал врать. Почти.       — Ты ждешь, что я вспомню, что-то конкретное? — захихикал он и продолжил: — Помню, как я жил, воровал, занимался ремонтом, трахался. Я даже… — он усмехнулся — …помню, как однажды от тебя сбежал, — медленно поднял взгляд. — Ты на это так обиделся? Или это был не ты?       Тишина. У Ворса чуть дёрнулся уголок губ, не в усмешке, а сдерживаясь.       — Продолжай, — тихо сказал он. — Что было в том воспоминании?       Зейн прикрыл глаза. Сделал ещё одну затяжку.       — Темно. Улица. Скользко. Я уже хотел уйти, но ты стоял у выхода. Ты был… немного не в форме. Ну, или наоборот — в слишком правильной. У меня к таким слабость. А позже… — он открыл глаза, — я отключился, — вор смотрел прямо на Ворса, не моргая. — Флешбэк? Выдумка? Или ты уже тогда знал, что я тебя «заинтересую»?       На лице Ворса — ни тени ответа. Только медленно сжимающиеся пальцы на локтях. Он знал, что не имеет права говорить. Но каждое слово Зейна било точно по тем местам, которые он прятал даже от самого себя.       — Что ты чувствовал тогда? — спросил он тише.       Зейн наклонился вперёд, сигарета погасла между пальцами.       — Чувствовал? Хм… Адреналин. Потом — руки. Чьи-то. Горячие. А потом — только темнота, — он улыбнулся, взгляд при этом стал как наждачная бумага. — Хочешь рассказать мне, кто держал меня? Или опять «слишком рано»?       Ворс не сразу ответил. Молчание затянулось. Он выпрямился, взгляд скользнул мимо, как будто что-то отвлекло, но на самом деле он просто не мог позволить себе смотреть прямо в глаза Зейна в этот момент. Не обращать внимание ни на выражение лица, ни на слова… Особенно на то, как вор произносил «горячие руки».       Мужчина сделал шаг вбок. Почти машинально, словно бы это вернуло его к себе. Затем резкий поворот головы, и уже другим тоном, ровным, чуть отстранённым:       — У тебя остались шрамы. После последних тестов. Некоторые — довольно глубокие.       — Да, обычно их тросельным эрсотом заживляют, но… — вор прыснул и вытащил ещё одну сигарету, закурив, — Тут похоже решили, что я захочу ещё раз кончить…       Ворс ничего не сказал, только тяжело сглотнул. Он поднял руку и включил с подкожного галовизора полученные данные по тесту: физиологический скан, с внутренними всполохами возбуждения, перегрузки, сенсорной гиперактивности. Данные пульсировали, будто сердце Зейна продолжало биться под его взглядом.       — Скажи, — тихо продолжил Ворс, не глядя пока на Громова, — ты ощущал это как боль… или что-то другое? Организм реагировал нестандартно. Это не совпадает с обычными моделями. Ни для человека. Ни для… — он запнулся. На долю секунды. Потом продолжил, будто не было этой паузы: — Ни для тех, кто прошёл через стандартную стимуляцию.       Зейн вглядывался в обращенную к нему спину, затем поднялся, подошёл ближе. Встал так, чтобы оказаться рядом, но не слишком. Просто на грани, чтобы чувствовать тепло тела Ворса, но не касаться.       — А что, Ворс, ты часто наблюдал подобные отклонения? Или я у тебя первый?       Ворс повернулся резко. Не в агрессии, а в том самом движении, когда чувства на грани выхода наружу, и ты их в последнюю секунду душишь.       — Ты первый, кто столько говорит, ничего не сказав, — выдохнул он, глаза сверкнули. — Или ты всё-таки помнишь что-то еще, — он сделал шаг ближе. Теперь уже Ворс оказался слишком близко. — Расскажи мне, что ты почувствовал, когда доступ к базе открылся сам. Что было первым? Растерянность? Восторг? Или просто уверенность, будто… так и должно быть?       Зейн не отходил. Слишком близко, слишком нагло. Он смотрел прямо в глаза, с тем самым ленивым, дерзким выражением, будто ничего серьезно.       — Я отвечу, — он закусил губу, глядя в глаза, — если вначале ответишь ты… — голос стал почти бархатным. — Скажи, Ворс, как сильно тебе понравилось? — Громов чуть наклонился, скользнув взглядом по лицу собеседника. — Когда я весь извивался в кресле, дёргался в энергощитах… Какой момент больше запомнился? Когда я кончил? Или когда меня вырубило? А… знаю, когда у меня сердце останавливалось…       Вор усмехнулся, кончиком пальца коснулся собственного бедра, будто показывая, где остался след.       — Тут, кстати, остался приятный ожог. Можешь проверить. Ради науки, конечно, — сигарета снова засветилась, мужчина медленно, с наслаждением затянулся и выпустил дым в сторону Ворса. — Только честно, ты ушёл, потому что не выдержал? Или тебя вывели, пока ты не… зашёл слишком далеко?       Громов шагнул ближе, почти вплотную и наклонил голову, глянув вверх в глаза.       — Или ты остался за дверью и слушал, как я стону и кричу? Представлял, что это не сканеры вызывают такую реакцию? — Зейн коснулся пальцем кнопки на пластине-сигаретнице. Та тонко звякнула, выдавая ещё одну, и Громов протянул ее Ворсу. С вызовом. Как будто предлагал не сигарету, а что-то гораздо более опасное.       — Давай, раз уж мы в это играем. Признайся, сколько раз ты представлял, что вместо нейропсиха был ты?       Тишина. Густая, давящая. Ловушка, в которую Зейн тянул с очаровательной, намеренной жестокостью.       Ворс не сразу ответил. Его глаза на секунду опустились, будто он всерьёз собирался взять сигарету, но пальцы замерли в воздухе. Мгновение. Затем он отдёрнул руку и сжал её в кулак, заставляя себя выпрямиться.       — Хочешь, чтобы я сорвался? — произнёс он тихо. — Тебе это нужно, да? Тогда легче дышится, если я перестану быть тем, кто держит границу?       Голос был ровным, но в нём сквозила натянутая пружина. Он шагнул еще ближе, вплотную, глаза впились в лицо Зейна.       — Я не смог остаться. Приказ. Не имел права вмешиваться. Даже когда… — он резко замолчал, выдохнул. — Это не было зрелищем для меня, ясно?       На долю секунды в нём что-то треснуло. Челюсть свело от напряжения, взгляд стал глубже, злее. Ворс видел перед собой Зейна, сейчас. Но ещё что-то в его взгляде будто пробивалось к настоящей сути. Что-то личное.       — Ты провоцируешь, потому что боишься. Потому что если не держать поведение других и себя самого под контролем, придётся признать, что ты не всё понимаешь, не всё выбираешь. — Мужчина сделал шаг назад. Быстро. Будто от обрыва. — Надень рубашку, Зейн. Я пришёл тебя допросить, а не сорваться.       Пауза. И, почти шепотом, без намерения говорить это вслух:       — …и, сиё ци, ты гай тэ точно знал, как стонать.       Ворс отвернулся первым.       Громов отступил на шаг, затягиваясь, и вдруг хрипло рассмеялся так, будто что-то внутри треснуло, и смех прорвался сквозь тонкий шов. Он развернулся, не глядя больше на Ворса, и, всё так же дымя, вернулся к койке. Сигарета висела на губах, свободная рука привычно накинула рубашку небрежным движением, оставив её расстёгнутой.       Он забрался в постель, облокотился о подголовник. Пальцы снова коснулись сигареты, вор выдохнул дым в потолок, и голос стал ниже, почти ласковым, как у того, кто вспоминает что-то совсем не чужое:       — Был у меня один законник… — начал он, будто между прочим. — Клялся, что любит. Шептал, что хочет большего. Что устал быть пешкой, — он усмехнулся, глаза оставались закрытыми, но пальцы машинально скользнули по коже на груди, зажившим шрамам. — Я тогда помог ему. С продвижением. Подставил нескольких, мешающих ему… Обворовал еще и других, чтобы даже подозрения не было, что он как-то с этим связан…       Зейн сделал ещё одну затяжку, и в дыме, кажется, улыбнулся. Улыбка была горькой.       — А потом пришёл приказ. Не от департамента. От того, кто мог повысить и отправить на центральную планету. Мол, мешаю. Порчу статистику. — Громов открыл глаза, и взгляд медленно перешёл на Ворса. — Знаешь, какой был приказ? — он подался чуть вперёд, глаза прищурились, в голосе зазвенело что-то острое, — Приказ был ликвидировать. Без следа. Без шума. И он… не смог отказать. Тоже не имел права.       Зейн замолчал на секунду, потом вдруг коротко, резко рассмеялся. Звонко, хищно, по-воровски.       — Расслабься, защитник-хранитель, — усмехнулся он, облокачиваясь о стену, и снова затянулся. — Я тебя опять развёл.       Глаза прикрылись, голос стал усталым и почти насмешливым:       — Этого не было. Конечно же, не было…       Ворс молча стоял, будто оценивая не слова, а самого Зейна. Слишком внимательно, почти с тревогой. Сигаретный дым медленно стелился между ними, и в этом полумраке камера вдруг стала теснее, чем была.       Мышцы на челюсти у Ворса дернулись. Он опустил взгляд, будто хотел отгородиться, взять себя в руки… но не смог.       — Знаешь, — тихо начал он, голос стал хриплым, напряжённым, — вот ты шутишь. Рассказываешь это с такой лёгкостью. А я… — он снова поднял взгляд, в котором мелькнуло раздражение и что-то почти невыносимо личное, — Я видел, как ты отключился, как сердце остановилось от боли. Видел, как тело дрожало, как дыхание сбивалось. Смотрел, как ты не сдаёшься даже тогда, когда тебя ломают.       Он сделал шаг ближе. В его движениях уже не было служебной отстранённости. Это было что-то другое.       — Так что не надо мне про сказки, вор. У тебя в голосе правда, даже когда ты прячешь её за смехом, — он присел на край кровати, близко, слишком близко. Глядя прямо в глаза. — Приказ… — произнёс он почти с ненавистью. — Я не мог его нарушить. Если бы мог, может, всё было бы иначе. Но тогда… меня бы просто не оставили рядом с тобой.       На секунду воцарилась тяжёлая тишина. Ворс медленно выдохнул и чуть отвернулся, будто испугался собственной искренности. Затем тихо, срывающимся голосом, произнес:       — А теперь ты сидишь здесь. И снова смотришь так, будто я тебе что-то должен.       Он поднялся, резко, будто убегая от себя самого. Сделал шаг назад к двери, но остановился спиной к Громову.       — Просто… прекрати себя жечь, Зейн. Даже если ты играешь. Потому что я всё равно смотрю. Всегда.       Он не ушёл. Просто стоял будто ждал, нанесёт ли Зейн ему ещё один удар… или позволит остаться.       Вор лежал, словно растянувшийся хищник после охоты — беззастенчивый, вольный, окутанный сигаретным дымом, ещё не развеявшимся в воздухе.       — Ты мне ничего не должен, Ворс. С чего бы? — голос был тёплым, но с горечью на краю. Он вытянулся, закинув руки за голову, мышцы под кожей плавно перекатывались. — Это вы смотрите на меня так, будто я теперь должен отплатить за каждый вздох.       Окурок мягко стукнулся о пол, покатившись в сторону, и Зейн глубоко выдохнул, прикрыв глаза. Боль продолжала пульсировать в теле. Она оставалась даже после наркоза. Не отпускала, но он уже не боролся с ней. Он позволял ей быть.       Штаны туго натягивались, ткань выдавала то, что тело не умело лгать. Вор знал это и не стыдился.       — И с чего ты взял, что вообще мне нужен? — он усмехнулся, распахивая глаза, глядя на Ворса с хищной полуулыбкой, — Мне просто было скучно.       Его рука скользнула по груди, медленно, почти небрежно, будто без цели, но каждый жест был продуман. Касания шли ниже, по рёбрам, по животу. Пока пальцы не исчезли под поясом штанов, и вор не обхватил член. Он не отводил взгляда от Ворса, смотрел открыто, как будто проверял, выдержит ли тот.       — Так что, если ты не собираешься быть полезным, — голос стал почти шелестящим, — тебе, может, стоит уйти. Пока можешь.       Ворс замер. Ни одно мышечное сокращение не выдало движения, но в воздухе что-то сгустилось, как перед грозой. Он стоял, словно вбитый в пол, и смотрел на Зейна. Долго. Слишком долго.       В его взгляде было всё: усталость, сдерживаемая ярость, и что-то ещё такое, что он не позволял себе определить.       Ворс провёл языком по внутренней стороне щеки, будто пробуя вкус собственных эмоций, и тяжело выдохнул сквозь нос.       — Ты мастер провокаций, — проговорил он тихо, но голос в этот раз звучал хрипловато. Глубже. Опаснее. Мужчина подошёл ближе. Медленно. — Думаешь, всё просчитал? — Ворс наклонился чуть вперёд, опёршись руками о спинку койки с двух сторон от Зейна. — Думаешь, можешь играть со мной, как со всеми? Фразы, позы, рука под пояс. Я это всё уже видел. Тебя видел. Не здесь, не так… но видел.       Он замолчал, как будто сам испугался, что сказал слишком много. В глазах что-то вспыхнуло, вспышка воспоминания. Воспоминания, которое он не имел права иметь. Он резко отпрянул, как обжёгшись.       — Ты хочешь, чтобы я свалил? — Ворс выпрямился, и в голосе проступила привычная сталь. — Не мечтай. Тебе нужен кто-то, кто хотя бы попытается понять, что ты теперь. Даже если ты сам от себя бежишь, — мужчина посмотрел вниз на штаны, на тело, на руку Зейна и усмехнулся устало, без насмешки. — Ты думаешь, что этим управляешь. Но всё, что ты делаешь, — он покачал головой, отводя взгляд, — это зовёшь на помощь, просто очень по-своему. Плохо замаскированное «останься». Так что сиди. Провоцируй. Сжигай. Но я не уйду.       Зейн плавно вытянулся, выгибая спину, и ленивым движением сдвинул штаны вниз по бёдрам, будто небрежно, но в этом было больше контроля, чем казалось. Кожа чуть блестела в мягком освещении, на теле следы испытаний, отпечатки боли, которые он носил как трофеи. Он знал, как выглядит. Знал, что делает.       — Я всегда чувствую тех, кому нравится смотреть, — голос был тёплым, но под ним прятался яд, — ты из них. Не лезешь руками — тебе нравится, когда ломают, не касаясь.       Он лег, раскинувшись, и позволил себе тихий, нарочито приглушённый стон, глубокий, интимный, будто исподтишка, будто только для Ворса. Взгляд — тяжёлый, искрящийся вызовом — не отпускал.       — И я не притворяюсь, что мне не нужна помощь… — он усмехнулся, прикрыв глаза. — Но ты ведь решил просто посмотреть. Ну что ж… — пауза, он выгнулся чуть сильнее, мышцы под кожей заиграли, — Я постараюсь не разочаровать.       Ворс застыл, как будто воздух вокруг уплотнился и перестал двигаться. Горло перехватило. Он не шелохнулся, но в висках зазвенело, будто в теле кто-то включил сирену с надписью «Не подходи».       Сначала он смотрел будто через стекло. Потом взгляд стал слишком живым. Брови едва дрогнули, угол губ дёрнулся не в усмешке, нет, скорее в затаённом, почти болезненном раздражении. Он не мог отвести взгляда. И ненавидел себя за это.       Мужчина подался вперёд было на шаг, но вовремя остановился. Руки медленно сжались в кулаки.       — Ты не понимаешь, с чем играешь, — выдохнул он тихо, но голос подрагивал.       Ворс закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Потом выпрямился, резко, будто с усилием отдёрнул себя назад.       — Надеешься, что я сорвусь? Чтобы ты мог снова почувствовать, что хоть чем-то управляешь? — голос был жёстче, чем хотелось бы. — Но, кэйсы дэ, ты даже не представляешь, как близко к этому. — Он отошел чуть дальше и заговорил вновь, но голос был глухим: — Одно твоё слово, и я останусь. Но если ты только играешь — проиграешь сам.       — Ворс… — голос Зейна сорвался практически на шёпот, гортанный, хриплый, — Тебе не надоело меня анализировать? Пытаться понять, то чего нет?       Парень лежал, распластавшись на простынях, будто сам стал частью ловушки, которую и расставил. Полуприкрытые глаза блестели от жара и чего-то ещё. Приглашение на грани дерзости и усталости. Тело его двигалось едва заметно, точно звало, не словами, а всем своим видом, дыханием, кожей.       — Я просто… — Громов провёл кончиками пальцев по своей груди, задержал движение, будто обжигаясь, — хочу секса. Без подтекста, без допроса, без попыток понять, кто я. — Вор прикусил губу, выгнулся чуть сильней, позволяя свету лечь на шрамы, на распахнутую уязвимость, скрытую наглостью. — И если ты вдруг… начал что-то чувствовать ко мне, то это плохая идея. Очень плохая, — его голос стал мягче, ниже, опасно шелестящим. — Плохая для твоей службы. Для твоего рассудка. Для всего, что ты пытался держать под контролем. — Мужчина усмехнулся одними губами, глаза оставались неподвижными, пристальными. — Так что… если это так, — пальцы скользнули вниз, чуть касаясь линии живота, — уходи. Уходи, пока не поздно, — желтоглазый замер на вдохе, затаив дыхание. — Но если всё-таки решил остаться… — Зейн слегка повернул голову, обнажил горло и прошептал: — То поцелуй меня.       Ворс стоял над ним, напряжённый до дрожи в мышцах. Тень от него падала на Зейна, будто не давая свету добраться до его тела. Лицо Ворса было словно высечено. Неподвижное, тяжёлое, сдержанное. Только глаза едва заметно дрогнули.       Он медленно опёрся коленом на кровать, точно приближался к чему-то неизбежному, опасному, но неизменно влекущему.       — Ты хун дан, — прошептал он, не отрывая взгляда от губ Зейна. — И это знаешь.       Он медленно поднял руку, коснулся ладонью скулы. Провёл пальцами по щеке, вниз к шее, чувствуя пульс. В его движении не было спешки — но борьба. Безмолвная, болезненная.       Их лица разделяло лишь несколько сантиметров. Ворс склонился ближе, почти чувствуя дыхание Зейна на себе, губы дрогнули и остановились.       — Ты думаешь, я не понимаю, во что лезу. Но ты ошибаешься. Я просто знаю и всё равно это делаю.