Любимые во мраке

Твои покорные слуги. Так, кажется, они называют себя. Он уже не понимает, когда они приходят. Он запутался. Отсыревшие стены блестят плесенью. Запах сырости проник так глубоко, что стал его второй сущностью. Он сросся с этой мрачной атмосферой, стал частью этого. Год назад его приговорили. Он даже уже не помнит, к чему. Суд проходил как в тумане. В бесконечном потоке обвинений он уже чувствовал, как сознание плывёт. Не различал лица, слова. Всё слилось в сплошное тусклое пятно. Монотонно, как ровная линия, когда биение сердца останавливается. И противный, прибирающийся под кожу писк. Среди этого монотонного гудения ему вдруг привиделось что-то яркое. Показалось, что в зале суда появился Поттер. Конечно же, показалось. Потому что в реальности этого не могло быть. Герои праздновали победу, радовались жизни и строили светлое будущее. Какое им дело до поверженных побежденных. А галлюцинация в виде Поттера всё говорила, говорила. Эмоционально, с яростным блеском в глазах, отчаянно жестикулируя, смотрела с вызовом. Всё произошло слишком быстро, неожиданно. Он не понял, что это было. Их освободили. Кандалы исчезли. Потом был просторный светлый кабинет. Что-то оформляли. Снимали часть обвинений, кажется. Азкабан уже не грозил. Должны были просто выслать из страны. Благо, им было куда податься. Во Франции в их владении было целое поместье. Пусть не такого масштаба как здесь, но всё же. С родителями так и поступили. Они отправились во Францию. Им даже не дали возможности на прощание посетить менор, собрать вещи. Но это и не важно уже. Там, на светлой чистой земле у них будет возможность построить новую жизнь. Его почему-то с ними не отправили. Мама жалобно смотрела, когда её вместе с отцом выводили из кабинета. Отец попытался протянуть руку к сыну, но его остановили. Сказали, что ещё нужно кое что уладить, и тогда сын присоединится к ним. Но это оказалось наглой ложью. Его отправили в сырую пустую камеру. Сказали — временно. Обещали совсем скоро выпустить. Но время шло. Сначала он ждал. А потом смирился. Ждать было ничего. Даже собственной смерти он ждать не мог. И был слишком труслив, чтобы что-то с собой сделать. У него была кровать с продавленным, но всё же мягким матрасом и тёплым одеялом. Его неплохо кормили. И никто не проявлял жестокости. Просто глухая отсыревшая камера. Просто одиночество. И постепенно он стал чувствовать, что что-то не так. Мысли путались, обрывки снов смешались с реальностью. Он уже давно не знал, когда был день, а когда наступала ночь. Это всё казалось каким-то иллюзорным. Уже не было уверенности — существует ли солнце, озаряющее всё вокруг. И есть ли там — за пределами жизнь. В какой-то момент они стали приходить к нему. Он не страдал от холода или голода. Об этом позаботились. Даже одежду заключённому меняли раз в неделю. Бездушный надсмотрщик с каменным лицом просовывал её сквозь створку решётки. Так же поступал и с едой. Со стеклянным, пустым взглядом он механически выполнял свою работу — не смотрел на заключённых, словно так, за решеткой не было души, не было жизни. А заключённый под номером 1488 сходил с ума. От одиночества, от этой странной изоляции. Они приходили неожиданно, шептали тихо, еле слышно. Потом шёпот становился всё громче, всё более зловеще звучали слова. Сначала он боялся их. Потом, постепенно начал привыкать. А последнее время они словно стали родными. Разбавляли вязкое одиночество, скрашивали его существование. Иначе, он бы не выдержал и сошёл с ума окончательно. Хотя, может быть, уже сошёл, раз видит их. Но он не мог об этом думать. Казалось, он вообще думать разучился. Сидел на кровати, укутавшись в одеяло, смотрел в одну точку. Оживал только когда приходили они. Шипели, шептали: — Ты один во всём виноват. На тебе столько смертей. Всё, что произошло — на твоей совести. — Посмотри, какой ты жалкий. Кем ты был? Будущим лордом? Наследником знатной фамилии? Теперь эта фамилия — позор. А ты — жалкий трус. — И почему ты только родился в такой семье? Почему тебе пришлось жертвовать собой? Почему ты оказался не на той стороне? Жизнь так несправедлива к тебе! А он всё слушал. И ненавидел себя. И стыдился себя. И жалел, жалел себя до боли в груди. Они ещё что-то говорили. Говорили много, страшно. Но он без них уже не мог. Оставаться наедине с собой было гораздо страшнее.

***

Можно было бы сказать, что это произошло в один прекрасный день. Но для него счёт дней давно потерялся, и этого понятия уже не существовало. Где-то вдалеке раздался грохот. Потом послышались крики. Он вжался в стену позади кровати. Накрылся одеялом с головой. Воспалённый мозг не мог понять всего. А инстинкты тела заставили спрятаться. Послышались тяжёлые шаги. Они приближались и всё больше отдавались пульсирующей головной болью. — Не смейте приближаться ко мне, иначе я всё здесь разнесу! Вы все у меня поляжете здесь! У всех, кто к этому руку приложил — головы полетят! Голос сильный, хриплый немного. Отдаленно знакомый, как будто из прошлой жизни. Что-то в сердце сжалось, да так сильно, что ещё немного и рванёт. Шаги резко стихли прямо у его камеры. Он не смотрел, скрытый одеялом. Не видел, что там возле решетки происходит. Но чувствовал, что это не тот привычный безликий надсмотрщик. Это что-то другое. — Что мнёшься? Открывай и выводи его! Опять этот грозный голос. Он вызывает в теле какое-то незнакомое ощущение... а, может, просто давно забытое - приятную дрожь. — Заключённый 1488, на выход. Это же к нему обращаются сейчас? Вдруг — резкий удар и звук падения. А уже знакомые тяжёлые шаги совсем близко. Ворвались в камеру и остановились возле его кровати. — Прости. Прости меня. — на этот раз голос тихий, даже ласковый. Сквозь одеяло он чувствует прикосновение. Оно мягкое, практически невесомое. — Можно? Одеяло очень осторожно потянули вниз. Медленно, миллиметр за миллиметром. Казалось, прошла целая вечность. Хотя, что такое время — он уже не знал. Потерял это ощущение. Но одеяло сняли. И вот теперь он сидел, сжавшись в комочек — беззащитный, уязвимый. И решился всё же поднять взгляд. Который, почему-то сразу устремился вдаль — туда, где, прямо за решеткой его камеры, в неуклюжих попытках пытался подняться с пола тот самый надсмотрщик. Это нечто с грозным голосом и тяжёлыми шагами ударило его? Но зачем? Он проморгался и, наконец, перевёл взгляд прямо перед собой. И увидел глаза. Выразительные, такие яркие, что практически ослепляли его. Они, наверное, были бы ещё ярче, если бы ни преграда в виде нелепых слегка запотевших очков. Взгляд этих глаз совсем не вязался с тем, что несколько мгновений ранее произносил строгий гневный голос. В нём была такая теплота, что невозможно было выдержать. И узник 1488 не выдержал. Опустил голову, закрыл лицо руками. Он не понимал, что с ним происходит. Что-то давным-давно спрятанное в глубоких недрах его существа, прорывалось наружу. Почему-то закрытые глаза стали влажными, ресницы слиплись. — Что они сделали с тобой… Это не тот голос. Мягкий, жалобный. Тихий, настолько, что он не был уверен — не показалось ли. А потом его неожиданно взяли на руки. Прижали к теплой груди. И он отключился.

***

Я свет сделал приглушённым. Ему так будет комфортнее, когда очнётся. Приглашенная Гермиона — будущий колдомедик уже час проверяла его диагностическими заклинаниями. Я осторожно вошёл в комнату. — Ну что там, Гермиона? Что с ним? Подруга повернулась, подняла на меня усталый взгляд: — В целом, всё хорошо. Даже истощения нет, он неплохо питался. Но вот сознание его… Я не буду грузить тебя терминами, Гарри. Если кратко, то он начинает сходить с ума. Ещё несколько месяцев в подобных условиях, и процесс мог бы стать необратимым. А сейчас, — она вдруг тепло улыбнулась, — всё в твоих руках. Я обнял свою спасительницу. Она вселила в меня надежду, развеяла мою панику. — Я пойду. Он скоро очнётся, будь рядом с ним. Я сидел на краешке просторной кровати, держал его нежную ладошку в своих руках, когда тихонько приоткрылась дверь. Гермиона вошла с подносом, поставила на тумбочку у изголовья. Аромат травяного чая с зельями струился по комнате, а подруга поцеловала меня в макушку и так же тихонько вышла. Внизу раздался рёв камина. Вот мы и остались с тобой одни, Драко. Полночи я просидел так, не смыкая глаз, не выпуская тёплую руку. Мне так хотелось поцеловать её. Хотелось поцеловать приоткрытые губы, дрожащие глаза. Так хотелось обнять, согреть, чтобы он забыл этот год как страшный сон. И когда он зашевелился, когда сонные глаза приоткрылись, часто моргая, я растерялся. Впервые в жизни я вот так вот с ним, наедине. Мы ведь даже никогда не разговаривали, не считая школьных оскорблений. И как он отреагирует?.. — Пот… Г-гарри… Ты забрал меня? Я вынырнул из своих тревожных мыслей. Боже, Драко! Какой же он всё-таки невероятный! Пока я сижу в напряжении, он вот так вот просто… С такой лёгкостью… — Драко, это я виноват. Я ведь всё это время думал, что ты с родителями во Франции. Не знал, что всё вот так… Прости меня. А спустя год всё же решился написать. И твоя мама мне ответила. Они всё это время места себе не находили. Все их совы возвращались обратно. Но сейчас всё в порядке, я им написал сразу, как забрал тебя. Он садится, берёт с тумбочки кружку с чаем, пьёт и смотрит на меня пристально. Даже не поинтересовался, что там. Так доверчиво… — А они больше не придут ко мне? Этот вопрос заставил меня напрячься. Вот, видимо, о чём говорила Гермиона. Драко же сейчас явно не о родителях спрашивал. Кто такие они? Но я не могу выпытывать у него это. Не в том он ещё состоянии. — Никто не придет, Драко. Я буду рядом. А если кто-то и осмелится — будет иметь дело со мной! Я попытался беззаботно улыбнуться, чтобы успокоить его. И, кажется, у меня получилось. Он заметно расслабился, лёг обратно. — Гарри, я не хочу больше видеть их. Не хочу слышать их страшные речи. — голос тихий, жалобный. А у меня сердце разрывается. Осторожно кладу ладонь ему на грудь, а он берёт её в свои руки, прижимается. Приглушённый свет создаёт уютный полумрак. Длинные тени плывут по комнате. А огромные серебристые глаза сияют. Виновные обязательно будут наказаны. Все, кто сделал это с Драко. Кто скрывал от меня. Обязательно. Потом. А сейчас, когда самое ценное и дорогое, что есть в этом мире, наконец, рядом со мной — я посвящу ему всего себя. Сделаю всё, чтобы весь кошмар прошло года забылся, чтобы душа любимого человека согрелась. — Драко? — наши взгляды встретились, в груди разлилось приятное тепло, затопило меня. По телу побежали мурашки. — Ты хочешь остаться здесь, со мной? Навсегда? Тёплая улыбка нежных губ, искорки счастья в любимых глазах. И меня вдруг потянули на себя с такой силой, что я не удержался. От неожиданности, скорее. Грохнулся со всего размаху, прямо на Драко. Он ахнул, но обхватил руками меня за талию. И, снова запуская в моём теле приятные мурашки, прошептал тихонько, в самое ухо: — Всегда об этом мечтал.