Шёпот Дежавю

Берег Эсгарота. Лагерь Трандуила.

Берег Эсгарота погружался в вечерний холод. Лёд на воде ещё не сковал залив, но с каждой минутой туман поднимался всё гуще, обволакивая шатры лесных эльфов. В огромном шатре, откуда доносились крики, стоял Трандуил — его голос срывался на гневное эхо, что отражалось в стенках натянутой ткани. Он стоял у длинного стола. Король смотрел на своих воинов так, словно они были пустыми оболочками. Его голос прозвучал низко и глухо: — Я повёл вас к Одинокой Горе! Самоцветы Ласгалена, должны были стать сиянием моего дома… — он прервался, и в глазах мелькнула тень старой, глубокой боли. — Но род Дурина, как и прежде, оказался верен себе… жадные, лживые и вероломные. Молчание повисло тяжёлым грузом. Эльфы стояли молча, склоняя головы, но не смея прервать своего владыку. Лицо Трандуила было искажено — больше не холодная маска равнодушия, а кипящая злоба. Один из воинов осмелился заговорить: — Мой король, быть может… быть может, принц Леголас вернётся к нам. Он не оставит нас навсегда. Трандуил медленно поднял взгляд. Слова, произнесённые с надеждой, стали словно искрой, упавшей в разлитое масло. Глаза эльфа вспыхнули, он резко схватил бокал, наполненный вином, и рука его напряглась, будто он готов был швырнуть его прямо в лицо несчастному. Но шаги у входа отвлекли его. Полог шатра распахнулся, и внутрь вошёл Бард. Рука Трандуила медленно опустилась, бокал с глухим звоном опустился на стол. Король холодно окинул человека взглядом. Бард легко склонил голову в знак приветствия. — Ах… — голос эльфа был глухим, как удар земли по крышке гроба. — Лакей озёрного бургомистра. Что ж, странно видеть тебя здесь, среди тех, кто потерял больше, чем ты можешь представить… Он сделал шаг ближе, и холод исходил от него почти ощутимо. — Я вижу, что вы заняты важным делом, — лодочник окинул эльфов сомнительным взглядом. Трандуил медленно повернул голову. Его глаза скользнули по своим подданным. Эльфы поняли без слов. Один за другим, опустив головы, они покинули шатёр, а снаружи послышался звон оружия и лёгкий шорох плащей на ветру. Остались лишь двое. Лесной владыка подлил себе вина, но не пригубил, а только смотрел, как в глубине бокала дрожит отражение пламени его глаз. — Обрадуешь? — спросил он хмуро, не поднимая глаз на своего гостя. Бард осмотрел бутыль с вином. Эльфы взяли из запасов города своё же творение. — Я пришёл говорить о людях. О городе, что остался ни с чем после гибели дракона. Об обещании, которое не было исполнено… о людях, что мёрзнут на берегу Эсгарота. Барду казалось, что он говорит полную небылицу. Это были слова бургомистра, которые он вынуждено выдавливал из себя. Трандуил поднял взгляд. — Люди всегда мёрзнут и голодают, — его голос звучал ровно, но от этого ещё страшнее. — Вы веками живёте в нужде и жадности, Бард. И если бы не я, мои воины и моя защита, город бы уже смыло с лица Средиземья. Бард сжал губы, но не отвёл взгляда. — Но всё же дракон пал не благодаря гномам, король эльфов… В шатре стало тише, чем на кладбище. Трандуил замер, а в его глазах на миг сверкнул тот самый холодный гнев, который был страшнее любого крика. — И что ты хочешь сказать? — сквозь зубы спросил король, медленно поднимая взгляд, в котором ещё горело воспоминание: взгляд сына, когда он заявил, что именно от его руки пал Смауг. — Я вечен, но терпение моё умирает быстрее, чем ветер теребит этот шатёр. Бард, переживший немало глупых диалогов с бургомистром и теперь — ещё больше разговоров с высокомерным эльфийским владыкой, не двинулся. Он лишь глубоко вдохнул, словно собирая всю выдержку в единый ответ. — Бургомистр просит помощи, — сказал он хмуро, без украшений и витиеватых слов. — Он хочет отбить свою долю у Дубощита. Трандуил молча приподнял бровь, и тонкая усмешка скользнула по его губам. Смеха в ней не было, лишь ледяное неверие, словно человек произнёс не слова, а полный бред. — Долю? — почти шёпотом повторил он. — Человек, который прячет своё брюхо за жиром и золотом? Он отставил бокал, так и не пригубив вина. Его тень легла на Барда длинной, вытянутой полосой. — Я пришёл к этой горе за сокровищами Ласгалена, которые были обещаны моему народу, моему дому, моей… Я пришёл за сыном, которого потерял. Но теперь мне приносят слова жадного труса, который не вышел ни на бой, ни на помощь. — Трандуил чуть склонил голову, в голосе его звякнул металл. — И это зовут просьбой? Человек едва заметно напрягся, но не опустил глаз. — Я не передатчик чужих прихотей, — сказал он тихо, но твёрдо. — У нас общий враг — гордыня и жадность гномов. Но если ты будешь видеть только собственные самоцветы, то ни люди, ни эльфы не получат того, чего ищут. Наконец Трандуил тихо рассмеялся. Смех был не весёлым — скорее горьким, но в нём слышалось и что-то ещё: уважение. — Ты смелее, чем я думал, лодочник, — холодно произнёс он. — Слишком смел для простого жителя гниющего города на воде. Глаза эльфа сузились. Он всмотрелся в Барда, словно впервые замечая в нём не простого смертного, а человека, чьи слова несут вес. Он говорил банальные и простые вещи, но не все осмелятся сказать это в глаза лесному королю. — Упрямый, — сказал он тихо. — Ты напоминаешь мне тех, кого давно нет. Людей, которые не склоняли голову, даже когда знали, что не выживут. Он поднял бокал и всё же пригубил вина. Жёсткая складка на его лице разгладилась едва заметно. — Хорошо, — наконец произнёс король, облизнув губы. — Пусть будет так: я слушаю тебя, человек. Не бургомистра, не труса, прячущегося за чужими спинами. Тебя. Бард выдохнул и едва заметно кивнул. Трандуил облокотился о стол, глядя на лодочника. — Если мы не встанем плечом к плечу, мы потеряем всё. Ты — свои камни, я — свой город. А гномы — свою гордость. Я соберу людей, что способны биться. Я не говорю, что там будет битва, но… Он замолчал. Трандуил приподнял уголок рта, понимая, что имеет ввиду человек. — Но люди нам пригодятся, — выдохнул Бард. Эльф задумчиво провел рукой по подбородку. — Осторожнее, Бард, — холодно бросил он, — ещё немного, и я начну думать, что с тобой можно говорить, как с равным. Допустим, я услышал тебя. Он подошёл ближе к лодочнику. Барду пришлось немного приподнять голову, чтобы смотреть в глаза эльфу. — Бургомистр не оставит меня и мою семью в покое, — хрипло выдавил он. — Защиту никто не даст им, даже я… Трандуил склонил голову набок, вглядываясь в него так, словно тот был странной головоломкой. — Ты не просишь за свой город, — холодно заметил он. — Ты просишь за свою семью. Бард сжал челюсть, пальцы с силой впились в ножны на поясе. Эльф понял, что тронул важную струну в душе человека. На лице Трандуила на миг мелькнула тень мягкости — слишком быстрая, чтобы лодочник мог её разгадать. — Ты смертен, — сказал эльф едва слышно. — И всё же говоришь словами, которые могли бы принадлежать владыке… Бард чуть опустил взгляд, но не отступил. В шатре повисла густая тишина. Лишь огонь в чашах потрескивал, отбрасывая на стены рваные тени. Трандуил медленно сделал шаг назад и снова коснулся губами бокала. — Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я даже не помешаю. Бард поднял голову, встречая холодный взгляд эльфа. — Тогда пусть будет так, — произнёс он. — Я готов принять этот вызов. Глаза Трандуила сверкнули в полумраке. Бокал он так и не метнул в стену, а поставил тихо на стол.

Эребор. Ночь.

В зале, где стены всё ещё хранили запах пепла и золы, царила глухая тишина. Лишь факелы у входа тихо потрескивали, освещая сонные лица гномов, разбрёдшихся на отдых. Нерис босыми шагами кралась по каменному полу — её мучила жажда, и она пробиралась к кухне, чтобы добыть немного воды. Возвращаясь обратно, она прошла мимо места, где отдыхал Торин. Хоббит остановилась. Гном корчился во сне, дыхание его было рваным и тяжелым, будто он сражался с невидимым врагом. На его лице проступала мука, пальцы вцепились в меховой плащ так, что, казалось, он разорвёт его. — Нет… — хрипло вырвалось из его груди. — Не тебе… не тебе… Перед ним раскинулась бездонная сокровищница. Золото переливалось морем, но его глаза искали лишь одно — Аркенстон. Камень сиял в темноте, как свет звезды в ночи. И вдруг — он увидел её. Нерис стояла среди нагромождённых сокровищ, малая фигурка в этом золотом море. Но в её руках покоился Аркенстон, ярче любого пламени. Она прижимала его к груди — так близко, так бережно, словно сердце её билось в унисон с сиянием камня. — Отдай… — голос Торина сорвался на крик, он шагнул к ней, но ноги вязли в грудах золота. — Отдай его мне! Это моё! Нерис во сне лишь качала головой, глаза её были полны печали. Она растворилась, оставляя эхо: — Нет, Торин… Нерис затаила дыхание, прижимаясь к стене. Торину снился кошмар. Эребор не был домом. Он превратился в черную утробу горы. Потолки рушились, золото текло по ступеням, словно расплавленный металл. В этом пламени отражались лица его предков — суровые, холодные, искаженные жадностью. Трор, его дед, смотрел на него пустыми глазами и шептал: — Наше… камень наш… забери его… верни… Громкий звон металла эхом отозвался в черепе Торина. Он побрел вперёд по зыбкому морю золота, и оно засасывало его ноги, тащило вниз, в чёрную бездну. Внезапно среди золота вспыхнул свет — Аркенстон. Торин протянул руки, но прежде чем коснуться камня, перед ним вновь выросла фигура. Нерис. Её лицо было бледным, неестественно озарённым сиянием. Но её глаза… они были черны, как пустота, и не отражали ни капли света. — Ты обманула меня, — хрипел Торин, не узнавая собственного голоса. — Отдай мне его! Но она не шелохнулась. Вместо ответа Нерис чуть улыбнулась. И золото вокруг поднялось, как живая волна, сотканная из когтей и лиц. Черные руки из груды сокровищ потянулись к Торину, вцепляясь в его тело. — Он выбрал меня, Торин, — произнесла Нерис чужим, эхом раздающимся голосом. — Камень не твой. Никогда не был твоим. Гром гремел внутри горы. Торин рванулся к ней, но ноги проваливались глубже, руки сжимали его крепче. Нерис же становилась выше, словно сама превращалась в окаменевшую статую, вырастающую из сияния Аркенстона. Камень бился в её руках, как живое сердце, и свет его всё больше ослеплял. — Нет! — сорвался крик с губ Торина. — Это моё! МОЁ! И когда он уже почти утонул в лавине золота, глаза Нерис вдруг вспыхнули тем же холодным белым светом, что и камень, и её голос ударил прямо в его уши: — Ты уже потерял его. Торин подскочил во сне, задыхаясь. Глаза его метались в темноте, а руки судорожно шарили по груди, будто он пытался ухватить что-то невидимое. — Камень… Нерис… — выдохнул он сипло, и вновь упал, сжав зубы. А в темном углу комнаты, прильнув к стене, Нерис смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Кто там? — хрипло спросил Торин, все еще не в состоянии успокоить дыхание. Хоббит медленно подошла ближе, тусклый свет факела осветил её испуганное лицо. Янтарные глаза бегали от рук Торина до измученного лица. — Это я, — тихо сказала девушка, садясь на колени перед гномом. — Ты в порядке? Кажется, тебе снился кошмар. Она приложила холодную ладонь ко лбу Торина и ахнула. — У тебя жар, — прошептала Нерис. Торин тяжело вздохнул, отпуская плечи, но глаза его всё ещё блуждали по тёмному углу комнаты, как будто пытались поймать отблеск сна. — Кошмар… — выдавил он, голос дрожал, но старался скрыть страх и бессилие. — Камень… видел его… она…ты… Он резко замолчал, прикусывая губу. Нерис понимала, что он сейчас с трудом отличает сон от реальности. — Ты видел меня во сне? — спросила она осторожно, держа ладонь на его лбу, стараясь охладить горячую кожу. — Это… было страшно? Торин мотнул головой, тяжело закрывая глаза: — Нет… страшно — это слишком мягко. Я видел, как… как ты держала его. Аркенстон. Он светился… и ты… ты была там… и не отдавала… Он резко открыл глаза, глядя прямо на Нерис, а его взгляд был полон одновременно боли и непонимания. — Это… сон? — спросил он, хрипло, с отчаянным усилием. — Или это… правда? Хоббит молчала, опуская глаза. Она не могла сказать ни слова. Сердце её рвалось от противоречивых чувств. — Тебе нужно… отдыхать, — сказала она тихо, но твёрдо, — пока сон не съел тебя целиком. Торин скривился, словно сражаясь с невидимыми цепями: — Я не могу… я должен его… тебя… Нерис прижала ладонь к его груди, чувствуя, как сердце гнома бешено стучит: — У тебя сердце сейчас выпрыгнет наружу… — сказала она почти шёпотом, надавливая на его грудь, чтобы он лёг. — Дыши, Торин… Торин замер, позволяя её прикосновению удержать его на грани между кошмаром и реальностью. Он постепенно выровнял дыхание и глубже вдохнул. — До рассвета еще долго, — мягко сказала девушка. — Постарайся уснуть. Она начала вставать, но гном резко схватил её за руку. — Нет! — спохватился он. Нерис замерла, почувствовав железную хватку Торина. Его глаза, горящие смесью одержимости и тревоги, встретились с её глазами. — Что? — тихо спросила она, осторожно, стараясь не вызывать у него ещё больший всплеск эмоций. — Ты… — Торин проглотил комок в горле, будто сам боясь своих слов. Она вновь опустилась рядом с Торином, осторожно дотрагиваясь до его плеча свободной рукой, когда он сжал глаза и тяжело дышал. — Ты в порядке? Торин дернулся, услышав её вопрос, но не взглянул на неё. Его рука сжала сильнее её запястье. То, что было перебинтовано. Девушка поморщилась от боли. — Нет… — хрипло проговорил он. — Всё… всё ускользает… камень… мои люди… Нерис всмотрелась в глаза гнома, в них блестит паника. — Торин, это всего лишь сон, — мягко сказала она. — Сон?! — Торин резко повернулся. — Камень был у тебя! Его голос сорвался на крик. Девушка оглянулась, чтобы посмотреть в коридор. Пусто. Но крики Торина могли разбудить спящих недалеко гномов. — Нет, нет, это не ты… не может быть! Но кто ещё? Кто? Она замерла, страх пробежал по спине. Он действительно начал сомневаться… во всём и во всех. Она вынула ладонь и сжала его руку, поглаживая большими пальцами его костяшки. — Это кошмар… он не настоящий. — Нет! — Торин вырвал руку и поднялся на колени, дыхание сбивалось. — Я не останусь с ничем! Никто не смеет! Я знаю… я чувствую… кто-то среди моих! Может быть… даже ты… Нерис ощутила ледяной холод от слов, но старалась не показывать страха. — Я здесь, чтобы помочь тебе, — шепнула она, — не для того, чтобы обмануть. Торин резко выдохнул, опустив голову на руки, будто сражаясь с самим собой: — Если это правда… если даже ты… если… — слова застряли в горле. — Я не смогу вынести… Он сидел, склонив голову, словно весь мир давил на него одновременно. Лёгкое дрожание плеч выдавалось не только от усталости, но и от внутреннего напряжения, которое невозможно было успокоить обычными словами. — Торин… — осторожно начала она, — послушай меня. Он медленно поднял взгляд. Синие океаны, казалось, были безжизненны. — Ты говоришь так… легко… — его голос дрожал. Нерис сжала зубы, чувствуя, как внутреннее раздражение и отвращение к самой себе разрастается с каждым вдохом. Она смотрела на Торина, на его тусклые, почти серые глаза, полные страха и подозрительности, и понимала, что в этот момент она лжёт. «Я здесь ни при чём», — повторяла она себе, стараясь вложить в эти слова правду, которой нет. «Я не виновна. Я не воровка. Я не предатель». Но чем сильнее она пыталась убедить себя, тем очевиднее становилось, что это не так. Она была всем… Её кожа покрылась мурашками, она обняла себя руками. Понимала, что её ложь — это яд, медленно разъедающий доверие между ними, но иначе нельзя. «Я — ядовитое отражение его страхов», — думала она про себя, глядя на того, кого любила больше всего. — «И за это я должна ненавидеть себя». Хоббит отвернулась, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть, и попыталась вдохнуть ровно, чтобы скрыть внутренний шторм. Снаружи она оставалась спокойной, мягкой, поддерживающей. Внутри же буря гневного самоотвращения и боли, оттого что каждое её слово — ложь, каждая улыбка — маска, а сердце хранит то, что не должно быть открыто. Теперь всё выглядело иначе. Тогда, в том бою, когда над пустошью сгущались тучи, а каждый воин держал оружие, Торин боролся с врагом не только снаружи, но и внутри себя. В сердце Горы, окружённый блеском золота, он нашёл силы отбросить жадность, вырваться из хватки болезни и встать плечом к плечу со своими. Тогда его глаза горели, синие, ясные, будто океан под солнцем, и в них отражалась решимость — быть королём, быть воином, быть тем, кому можно доверить жизнь. Теперь, кажется, всё стало хуже. Или только казалось? Хоббит пыталась уловить хотя бы отблеск прежнего Торина в этих потухших глазах, что тянулись в бездну. С каждым словом, с каждым его взглядом ей чудилось, что пропасть под ногами становится всё глубже. «Теперь кажется, что в прошлый раз было проще идти вслепую…» — подумала она, надежда превращалась в нож, которым она сама же и ранит его сердце.

***

Слабый свет от затухающего костра в камине отбрасывал дрожащие тени по стенам. Гномы, не занятые караулом, спали: кто завернулся в мех, кто — уткнувшись в мешок с зерном, кто даже похрапывал, не заботясь о том, услышат ли соседи. Фили сидел, прислонившись к колонне, и едва слышно напевал старую, почти забытую песенку, что их мать пела когда-то в детстве. Его голос был тихим, как шёпот, но мелодия согревала его самого. Кили неподалёку возился с колчаном: осторожно проводил камнем по остриям стрел, проверял оперение. Работа была почти механической — лишь бы руки не были без дела. — Слишком долго, — наконец прошептал он, убирая одну стрелу обратно. Фили перестал петь, поднял глаза: — Что? — Она, — кивнул Кили в сторону коридора, ведущего к кухне. — Нерис ушла давно. Сказала, воды попьёт… и всё. Фили нахмурился. Он заметил это ещё раньше, но не хотел тревожить брата попусту. — Может, задержалась… — сказал он, хотя сам сомневался. — Задержалась? — Кили чуть нервно усмехнулся. — Ей и десяти минут не надо. — Думаешь, что-то случилось? — осторожно спросил Фили, но его голос звучал более серьёзно, чем он хотел. Кили резко поднялся на ноги, стараясь не шуметь. — Я не думаю. Я знаю, что её нет слишком долго. И это мне не нравится. Фили медленно встал, взглянул на спящих товарищей. Словно не хотел их тревожить раньше времени, но тень беспокойства в глазах брата передалась и ему. — Ладно, — сказал он тихо. — Пойдём посмотрим куда делась коротышка. Кили накинул колчан, и братья шагнули в темноту коридора. — А вдруг она ушла? — спросил младший и сразу же дал себе мысленный подзатыльник за такие слова. — Кили. Мы же видим её каждый день. Видим, как она смотрит на дядю, как старается помочь ему и нам. Она бы не ушла без причины. Кили вздохнул и кивнул, но тревога не уходила. Его слова сами вырвались — слишком уж долго Нерис отсутствовала. — Тогда тем более нужно её найти. Фили кивнул. — Тише, — он поднял палец к губам, прислушиваясь к пустым коридорам. — Может, она просто… у кого-то. Но оба знали — «просто» не бывает в Эреборе. Кили уже поднялся, чтобы пойти к одному из мостов, когда Фили вдруг замер, резко вскинув руку, призывая брата к тишине. Из глубины коридора, за каменными арками, донёсся хриплый, рваный стон. — Слышал? — одними губами прошептал Фили. Кили кивнул. Но вот — второй звук. На этот раз не стон, а тихий, почти шёпотом сказанный голос. Голос, слишком знакомый: — Торин… пожалуйста… успокойся… Братья переглянулись. — Это она, — едва слышно сказал Кили. — И… дядя. И, не дожидаясь решения брата, он шагнул в темноту коридора. Фили тихо выругался себе под нос, но последовал за ним. Чем ближе они подходили, тем яснее слышали — тяжёлое дыхание Торина и тихий голос хоббита, полный тревоги и отчаянной нежности. Фили и Кили пригнулись за массивным булыжником, осевшим с потолка у бокового коридора. Камень холодил спины, но дыхание у обоих было горячее и частое, будто они сами участвовали в какой-то битве. Тени колебались от дрожащего света факела. Где-то впереди звучал голос Торина — хриплый, сорванный, словно он не говорил, а вырывал слова из самого сердца. — Они все предадут… все, — бормотал он. — Каждый жаждет золота, каждый ждет, когда я оступлюсь. Даже самые близкие… даже кровь моя… Кили вздрогнул, а Фили едва заметно коснулся его плеча, удерживая, чтобы тот не сорвался. — Они ждут, — глухо говорил он. — Ждут, чтобы забрать у меня всё. Даже племянники… Они смотрят так, будто уже примеряют корону. Сердца братьев сжались. Кили побледнел, словно из него вышибло весь воздух. — Он… он так думает о нас? — прошептал младший, и в его голосе дрогнула почти детская обида. Фили медленно покачал головой, но в его глазах блеснула боль: — Нет. Это не он. Ты же слышишь? Это не наш дядя говорит. Это… Торин продолжал, не зная, что его слова рвут сердца тем, ради кого он жил и сражался: — Фили… Кили… даже они не понимают. Я один здесь… один, и никто не разделит моей ноши. Фили вжал голову в камень, чувствуя, как кровь стучит в висках. Кили тихо, сжав кулаки, пробормотал: — Лучше бы он кричал нам это в лицо… чем так. — Мы должны помнить, кто он есть, — глухо сказал Фили. — Настоящий Торин бы никогда… никогда не усомнился в нас. Кили кивнул, но в глазах его стояла влага, и от этого слова дяди звучали ещё страшнее. Нерис всё ещё сидела рядом с Торином, её ладонь осторожно лежала на его руке, но он словно не замечал этого прикосновения. И тут из-за поворота раздались быстрые, тяжёлые шаги. Девушка вздрогнула, Торин резко обернулся к дверному проёму, а за обломком неподалёку Фили и Кили обменялись тревожными взглядами. Вошёл Двалин. Он остановился на пороге, увидев картину перед собой: Торин сидел бледный, с растрёпанными волосами, а хоббит почти прижималась к нему, будто пыталась удержать от падения в пропасть. В глазах Двалина на миг мелькнуло удивление, но он тут же подавил его, и голос его прозвучал ровно, но торопливо: — Торин. Вставай. Король не шелохнулся. Его взгляд вонзился в воина. — Что ещё? — хрипло спросил Торин. — Мы заметили волшебника, — отчеканил Двалин, шагнув ближе. — То есть двух. Один — Гэндальф. Второй… другой. Они движутся к воротам. Он ожидал вспышки радости, облегчения, хотя бы обычного раздражённого ворчания. Но вместо этого глаза Торина вспыхнули недоверием. — Двое? — сдавленно повторил он. — Двое волшебников… сюда… значит, знают… значит, и они пришли отнять… — Отнять? — Двалин не выдержал и резко шагнул ближе. — Торин, что за чушь ты мелешь? Это же Гэндальф! Наш друг! Он спасал нас не раз и не два, был рядом в пути! Торин мотнул головой, пальцы сжались в кулак, губы дрожали, готовые сорваться на обвинения. Но глухой, твёрдый голос Двалина бил в самую суть, не давая окончательно захлебнуться в горячке: — Ты должен радоваться, что он явился, пусть и поздно. Мы выстояли, мы живы. А теперь Гэндальф — здесь. Разве это не то, чего ты ждал? Разве не он вёл нас к этой горе изначально? Он дал тебе шанс войти в твой дом. Король шумно втянул воздух, словно слова пробили заслон. Серые тени в глазах дрогнули. Впервые за много дней он поднял взгляд не в поисках врага, а с сомнением, с попыткой ухватиться за хоть какую-то правду. — Гэндальф… — Торин медленно повторил имя. — Он пришёл… Двалин протянул руку, мощную, мозолистую, и положил её на плечо короля. Сила и верность, неподкупные и простые, словно сама скала. Торин моргнул. И на мгновение из синевы глаз Торина исчезла муть. — Кто на бастионе? — голос Торина был твёрже, чем мгновение назад. — Бифур и Глоин остались, — ответил Двалин, крепко подхватывая Нерис за локоть, помогая ей подняться с каменного пола. — А Беорн стоит у ворот. Он ждёт волшебников. Нерис задержала дыхание, замешкалась, будто что-то хотела сказать. В груди у неё отозвалось странной радостью, тихим облегчением. Наконец-то. Гэндальф. После столь долгого отсутствия, он всё же пришёл. Король ничего не ответил. Лишь шагнул, тяжело, будто каждый камень под ногами враждебен. Но в этом шаге уже была воля, а не горячка. Кили и Фили смогли выдохнуть, оседая на камнях, словно вода растеклась по полу, когда звуки шагов стихли вдали. — Один волшебник хорошо, — Кили пнул камушек под ногой. — Двое… наверное, лучше? Фили лишь хмыкнул под нос, все ещё переваривая услышанное.

***

Гэндальф и Радагаст приближались к воротам, их плащи тащились по камням, шурша о пыль и осыпавшуюся каменную крошку. Серый маг поднял голову, задержав взгляд на чернеющих проломах в стенах и на обугленных следах. Мгновение он молчал, затем в его глазах блеснуло понимание. — Здесь, — пробормотал он, словно самому себе. — Не иначе как в этом месте Смауг встретил свою погибель. Радагаст, шагая рядом, почесал своего кролика за ухом. Тот дёрнул носом и беспокойно зашевелился, будто чуял древний страх, спавший в этих горах веками. — Тише, малыш, — мягко сказал он, и зверёк юркнул глубже в его плащ. У ворот их встретил Беорн. Огромный, мрачный силуэт вынырнул из тени, и лишь улыбка смягчила суровое лицо оборотня. Он протянул свою ладонь, будто весло, тяжёлую и добрую. — Я уж думал, — сказал он, — сгинули где-то в пути. Гэндальф приподнял бровь и, принимая руку, усмехнулся колко: — Не дождёшься, Беорн. Он скользнул взглядом по воротам, задержался на глубоких трещинах в камне и чуть сощурился. — Вижу, что и без нас справились… — голос его звучал одновременно одобрительно и сомнительно. — Где же все? Подняв голову, он заметил на балконе Глоина и Бифура. Первый стоял, опершись о секиру, сдержанно кивнул в ответ на взгляд мага; второй махнул рукой, приветствуя оживлённо, почти по-дружески. И тут на бастион выбежали лёгкие фигуры. Гэндальф замер, брови его полезли вверх, когда в их облике он узнал эльфов. Леголас. Тауриэль. На миг он нахмурился, едва заметно. Но вопроса не задал. Его глаза только чуть сузились, когда он вновь перевёл взгляд на ворота, будто решив: разговор об этом ещё впереди. Торин вышел навстречу воротам, шаг его был твердый, но глаза выдавали напряжение, едва скрываемое гордостью. За ним следовал Двалин и Нерис. Гэндальф сразу заметил, что с гномьим королем что-то не так. Его взгляд, мудрый и проницательный, скользнул по Торину с самого верха до кончиков сапог, ощущая не столько усталость, сколько внутреннюю борьбу, вихрь эмоций, страх и одержимость. — Торин, — проговорил маг спокойно, не делая шаг вперед, давая королю самому определиться с дистанцией. Гном медленно поднял глаза на Гэндальфа. Волшебник кивнул, тонко ощущая ледяное прикосновение болезни, что медленно разъедала разум короля. Нерис едва заметно сжала руку Двалина. Воин заметил жест, слегка сжал ладонь девушки и отпустил, давая ощутимую поддержку. Беорн, стоявший чуть в стороне, лишь молча наблюдал, оценивая обстановку. — Вам разрешено пройти в Эребор, — сказал Торин, обводя взглядом двух старцев. — Не вижу смысла распинаться здесь. Приветствую тебя, Гэндальф. Дубощит слегка кивнул, а затем посмотрел на второго волшебника. — Радагаст, — поклонился бурый волшебник. Гэндальф качнул посохом и улыбнулся: — Мой старый друг, — пояснил он. — Его помощь окажется ценной. Торин смягчил взгляд, давая понять, что благодарен. Радагаст слегка улыбнулся, делая шаг вперёд, но Гэндальф легко ухватил друга за плечо, останавливая. Разговор ещё не окончен. — Нам по пути встретился патруль Трандуила, — Гэндальф поднял взгляд на Леголаса. — Вас нельзя оставить, чтобы вы не нажили неприятности. Он слегка улыбнулся, глядя на Нерис, но улыбка быстро спала, когда увидел, что хоббит не может ответить взаимностью: её лицо оставалось напряженным, глаза — настороженными. Леголас, стоя на бастионе, взглядом провел по горизонту, где огни Эсгарота отражались в Долгом Озере. — Трандуил был здесь, — спокойно сообщил лесной принц. — И, подозреваю, не в последний раз. Гэндальф хмуро сдвинул брови. Он понял принца. — Лучше бы он появился не ради своей наживы, а чтобы помочь в грядущей битве, — резко бросил Глоин, с оттенком раздражения в голосе. Дубощит не оценил слова товарища о помощи этого лесного эльфа, но не стал отвечать на реплику. — Проходите внутрь, — бросил Торин. — Двалин, проводи волшебников в крайний зал, где они смогут отдохнуть. Двалин кивнул. Беорн слегка сузил глаза, наблюдая за королём. Оборотень чувствовал ту тяжесть, что висела над королем, почти физически. Гэндальф тихо стукнул посохом о каменные плиты, призывая Радагаста наконец двинуться с места. Радагаст погладил кролика, который нервно шевелил ушами. — Благодарю, Торин, — сказал Гэндальф, его голос был спокоен, но внимателен к нюансам. Взгляд старого истари встретился с глазами Нерис. Она выдавила едва заметную улыбку — непривычную для себя в последнее время. Сердце чуть отогрелось, увидев знакомое лицо. Гэндальф слегка коснулся кудрявой макушки хоббита, почти невесомо, но так, чтобы она почувствовала поддержку. Его взгляд скользнул вниз, на бинты, обернувшие руку Нерис, и на повязку, торчащую из-под сползшей рубашки на плече. Он слегка нахмурился, но хоббит качнула головой, как бы говоря, что она в порядке. Торин обратил внимание на Нерис, стоящую рядом с Гэндальфом, лёгкая тень улыбки на её лице. В груди Торина сжалось. Сердце его одновременно жаждало довериться ей и подозревало, что она тоже может быть причастна к исчезновению Аркенстона. Он не хотел верить, но сон и настоящее слились в мучительную смесь сомнений, тревоги и алчности. — Двалин… — выдохнул он наконец, голос хриплый, почти шёпот, чтобы услышал только гном. — Следи… за всеми. И за ней.