Связаны

Сначала — раздался скрип шин. Потом — хруст гравия под лакированными подошвами. Mercedes-Maybach затормозил у парадного входа Академии Хэджион. Секунда — и водитель распахнул заднюю дверь. Из машины вышел До Кёнсу. Молочная свободная водолазка, заправленная в песочные брюки от Loro Piana, пиджак перекинут через руку, на запястье которой поблёскивали часы. Нарочито небрежно. Нарочито безупречно. Солнце отразилось в стекле его часов — холодно, отстранённо. Как он сам. Следом подъехал тёмно-серый Genesis. Гул мотора стих. Дверь открылась. Чонин вылез так, как всегда — в стиле «я не тороплюсь, потому что мир подождёт». Чёрный пиджак YSL, слишком дорогой для учебного заведения. Под ним — тёмная водолазка и цепочка, зацепившаяся за ключицу. Волосы взъерошены, будто он только что вылез из постели. Возможно, так и было. Он не поправил их. Знал: это часть образа. — У тебя было двадцать минут на сборы, — бросил Кёнсу, не поворачивая головы. — А у тебя — двадцать лет, чтобы перестать быть пассивно-агрессивным, — отозвался Чонин. — И, как видишь, я преуспел. Они вошли в главный холл Академии, и пространство будто замерло. Всё здесь было слишком чисто, слишком выверено. Даже воздух пах не духами — властью. Шли медленно, в такт друг другу, как два хищника на своей территории. Кто-то обернулся. Кто-то замолчал. У входа в актовый зал стоял ассистент ректора. Увидев их, машинально потянулся к спискам — но, узнав, просто отступил. В зале уже гудело. Студенты, преподаватели, первокурсники с глазами, полными амбиций и лёгкого тремора. На сцене — фигура у трибуны. Сехун. Президент студенческого совета. На нём — тёмно-синий костюм от Prada. Безупречный. Осанка человека, уверенного, что именно он решает, кто получит проект, а кто — «не впишется в формат». Глаза — спокойные, хищные. Он заметил их сразу. Чонин кивнул первым — коротко, почти лениво. Кёнсу — следом, холоднее. Сехун не улыбнулся. Только кивнул в ответ. Проектор вспыхнул, когда он провёл рукой по планшету. Тишина сгущалась. — Добро пожаловать, — начал он. Голос спокойный, низкий, с тем напряжением, что бывает перед переговорами. — В новый семестр Академии Хэджион. Здесь, где фамилии важнее имён, а ошибки — не забываются. — И он всё ещё думает, что не звучит как злодей из дорамы, — тихо сказал Чонин. — Ага. Винченцо made in Хэджион, — хмыкнул До, закинув ногу на ногу. — «Одним взглядом я останавливаю драку, ухмылкой — провоцирую капитуляцию, все пешки, я — кукловод…» — Ты просишь грант, но просишь без уважения, — подыграл Чонин. Их тихая перепалка тонула в общем гуле, но Сехун уловил. Не отреагировал. Только угол его рта чуть дёрнулся — то ли от раздражения, то ли от удовольствия. — Академия Хэджион — не просто стены, — продолжал он. — Это вызов. Здесь не прощают слабость. Её выставляют напоказ, чтобы остальные знали, как не стоит себя вести. — Всё ещё о себе, да? — шепнул Чонин. — Репетиция речи для Нобелевки по нарциссизму, — отозвался Кёнсу, прищуриваясь, чтобы не зевнуть. — И помните, — закончил Сехун, опуская планшет, — быть лучшими — не привилегия. Это обязанность. Аплодисменты были ровными, почти вежливыми. Лишь пара первокурсников хлопала так, будто он спас их от ядерной зимы. Чонин потянулся, словно только проснулся. — Трогательно. Почти поверил. — Если бы он заплакал, я бы вытер ему слезу кредиткой, — пробормотал Кёнсу. — Black platinum, limited edition. For the tears of devils wearing Prada. Оба едва заметно усмехнулись.

****

Сначала — был конверт. С чёрной сургучной печатью и надписью от руки: ROYAL. Кёнсу держал его в руках с таким лицом, как будто рассматривал не приглашение, а угрозу. Хотя... по сути, это было и тем, и другим. — Это шантаж? — спросил он у Чонина, сидящего на подоконнике. — Это Хэджион, До. Тут одно не исключает другого, — отозвался тот, лениво раскручивая ключи от машины на пальце. Они уже знали, кто ещё получил письма. Дженни Ким. Улыбка — как по приказу, гардероб — как витрина Chanel. Бэ Джухен. Тихий люкс, прокурорская дочь. Знала, как убивать — юридически. Чунмён. Политик в пробирке. Ему хватало пары слов, чтобы разжечь скандал — или замять его. Тэхён. Моторы, кожа, фамильная гонка. Слишком громкий, чтобы быть незаметным. И, конечно, Кёнсу и Чонин. Их объединил не характер. Не дружба. Грязь. Каждый из них имел что скрывать. И Сехун знал. На каждого — папку. В прямом и метафорическом смысле. Они встретились впервые не в зале, не в аудитории. А в закрытом лаунже на последнем этаже. Вход по отпечатку пальца. Бармен знает только меню, а всё остальное — «уточняется у Совета». Дверь за ними закрылась, и они остались наедине — с ним. Сехун сидел на диване. С планшетом в руках. Без улыбки. И произносил по пунктам, бросая взгляды на каждого по очереди: — Я знаю, кто целовался со своим телохранителем за кулисами пресс-релиза открытия "Seoul City Center". — Я знаю, чья семья спонсирует нелегальные уличные гонки. — Я знаю, чей отец предотвратил утечку в СМИ о коррупционных судебных схемах. — Кто дал независимым журналистам наводку о лаббировании "Партии Справедливости" — Кто целых два месяца играл в любовника жены Сингапурского банкира, чтобы через неё выбить финансирование на открытие отельного комплекса в Сентозе. — И... — протянул он, задержав взгляд на Кёнсу, широко улыбнувшись, — чья мать держит производство БАДов для похудения с фентанилом, незадекларированном в составе. Каждая фраза — как выстрел. И никто не стрелял в ответ. Потому что это не угроза. Это сделка. — Royal Club — не для друзей, — сказал он спокойно. — А для тех, чьё молчание стоит дороже, чем их ошибки. — И что ты хочешь? — спросила тогда Дженни, уже в стиле «окей, продавай». Сехун усмехнулся. — Лояльность. Информацию. А иногда — ваши лица в первом ряду. Для декора. Взамен — Никаких утечек. Никаких скандалов. Никаких последствий. Вы — элита, даже если слепите свои грёбаные карьеры из грязи и страха. Чонин и Кёнсу тогда молча переглянулись, но без слов было понятно: им не страшно. Им интересно. — Кому-то хочется поиграть в Мессию, я с радостью подыграю, — произнёс Чонин чуть позже после собрания. — Оу, ведешься на манипуляции медиа-кукловода с комплексом Бога? — Велись бы мы, если бы не осознавали, что это манипуляция. А так — он сам позволяет нам держать врага ближе. — Звучит так, будто ты пытаешься себя утешить в безысходности, — хмыкнул До, — а по факту он ставит нас в зависимое положение. — Пока мы не нароем что-то на него в ответ. И будем держать в столе на случай форс-мажора.

*****

Комната была всё такой же — тёмная обивка, мраморные столешницы, низкий свет, и запах табака, который никто не признавался, что любит. Сехун сидел в центре. На этот раз — не с планшетом. С бокалом. Это не была угроза. Это было еженедельное собрание. Ким Чунмён листал документы. Дженни в белом твиддовом пиджаке размешивала лёд в бокале, будто пыталась его растворить взглядом. Джухен, одетая в Valentino молча писала что-то в телефоне. Тэхён завис над своим ноутбуком, перегоняя деньги через криптокошельки ради очередной "безналоговой оптимизации". И Чонин с Кёнсу. Один - в кресле, второй - на подлокотнике. — У нас есть проблема, — начал Сехун. Все замолчали. Когда он говорил "проблема", это означало только одно: кто-то облажался. И это станет проблемой всех. — Кто-то из клуба был в контакте с Хан Юджин. Журналист. Независимая. Её материалы о частных академиях — уже в министерстве образования. — Она связалась с Дженни, — сказал Кёнсу спокойно. — Прямо. В лоб. Слишком открыто. Это значит, что уже накопала достаточно, чтобы не скрываться. — Хан Юджин, — повторил Чунмён, — хреновенько. Если материал попадает к ней — это значит что из простой "Каннамской золотой молодежи" мы станем катализатором аморального разрушения будущих поколений. — И в чём она будет не права? — усмехнулась Джухён, даже не поднимая взгляда от телефона. — В этом и проблема, она будет права, — произнёс Чонин, — заголовки в духе "Утром обсуждение бизнес стратегий, и планы по расширению корпораций, а вечером Экстази-приход", звучит.... репутационно перспективно. — Ага, в одном заголовке день по памяти прожил, да? — усмехнулся Кёнсу. — Это был насыщенный четверг, — спокойно пожал плечами Чонин, — я заслужил упоминание в статье. Хотя бы постскриптумом. Сехун не усмехнулся. Даже не дрогнул. — Нам нужно знать, насколько глубоко она копнула, — произнёс он, медленно вращая бокал. — И главное — кто ей помогал. — Думаешь, это кто-то из нас? — поднял голову Тэхён, впервые отрываясь от экрана. — Или ты просто параноик с богемным акцентом? — В Каннаме паранойя — это форма здравомыслия, — отрезал Кёнсу. — Она могла подкупить кого-то извне, — вмешался Чунмён, задумчиво постукивая пальцами по краю документов. — Студенты, преподаватели, даже обслуга. Кто угодно, у кого есть доступ к аудиториям, расписаниям, архивам... — Или кто-то, кому надоела атмосфера элитной деградации с бархатной обивкой, — бросила Джухен, откидываясь в кресле. — Не все тут получают кайф от вашего «мы крутые, потому что не имеем последствий». — Джухен, если хочешь — можешь уйти, — сухо сказал Сехун. — Дверь открыта. — Не переживай, как только почувствую, что ты снова держишь на меня досье — уйду, но не тихо, — её голос был спокоен, но в нём что-то щёлкнуло. Как у человека, который не шутит дважды. Молчание повисло на несколько секунд. — Ладно, — произнесла Дженни, наклоняясь вперёд. Её голос был лёгкий, но с металлическим привкусом — как шампанское с лезвием. — Допустим, кто-то что-то слил. Допустим, информация у Юджин. Вопрос: мы работаем превентивненько или реактивненько? — Ты имеешь в виду — подставим козла отпущения или радикально устраним? — уточнил Тэхён. — Я имею в виду, что если дерьмо уже в пути, надо выбрать: затыкать трубу или перекрасить его, чтобы слив был хотя бы эстетичным, — отрезала она. — Если дерьмо уже в пути, надо понять, каким боком оно нам вылезет, — произнёс До, облокотившись на спинку кресла, — конкретная цель? Саботаж? Личный мотив? Хайп для номинации "журналист года", whatever. — А если просто поговорить с ней? Без шантажа. Без угроз. Найти и договориться по-взрослому? — Ты собираешься её трахнуть и этим всё уладить? — вскинул бровь Кёнсу, опустив взгляд на него. — Я предложил поговорить, До, а не убеждать ртом, — усмехнулся Чонин, подняв голову в его сторону. — Хотя… уверен что это сработало бы. — Она не идиотка, — сухо отрезал Сехун. — Если вышла на нас, значит, знает цену информации. И значит, может захотеть не просто опубликовать — а продать. — Вопрос кому, — добавил Чунмён. — СМИ? Политикам? Родителям? Или… конкурентам? Тишина. Эта версия была хуже. Дженни бросила взгляд на Кёнсу. — У тебя же был кейс с подобной историей, когда папина пиар-служба заплатила девочке из бизнес-школы, чтобы не слила переписку о ребалитации? Или это слух? — Не слух, — отозвался Кёнсу. — Но там была девушка, и переписка обрезана и смонтирована так, будто я лежал в рехабе, а не лечился от булимии. Не сравнивай с Хан Юджин. У той — повестка. А не "он слишком хорош, чтобы быть идеальным". Чонин рядом закатил глаза, но уголки губ дрогнули в усмешке. Сехун встал. Он не кричал. Но когда он вставал — все замолкали. — Мы не устраиваем охоту на ведьм. Пока. Но если через неделю появится статья — я подниму всех. Потому что на кону репутация не только академии, но и Каннама в целом. Ваши косяки потянут за собой интерес к вашим же семьям. — Люблю когда те кто контрят медиа и считают себя вершителями судеб теряют контроль в своей же сфере, — довольно улыбнулся Чонин, словно его поведение Сехуна даже забавляло. — Если медиа теряют контроль, Кай, нарративы под паникой сменяют повестку. А чем безумнее идеи тем ближе крах империи. — Красиво сказал, — кивнул Чонин, — а что-то кроме философии будет, барыга ты наш информационный. Твоя семья контролирует все медиа-потоки, неужели ты бессилен перед какой-то Юджин? — Они не контролируют независимых журналистов, — отрезает Сехун. — Ага, — хмыкнул Кёнсу, — фурункул на заднице государственных СМИ, классика. А что их контролирует? — Страх, — отвечает Сехун, — как и всех. Но её страхов мы не знаем. — Мы вообще ничего о ней не знаем, кроме того, что она, судя по всему, пронырливая сучка, — произнеса Джен, с усмешкой глядя в телефон, что-то печатая, и переглядываясь с Джухён, словно они между собой в этот момент вели свою переписку. — Думаешь, она мстит? — спросил Чунмён, глядя на Сехуна. — Либо академии либо системе образования вполне возможно, — кивнул Сехун с выражением "не гарантирую, но предполагаю", — исходя из её предыдущих статей. — Так что, вечеринка в конце месяца отменяется из-за информационного кризиса? — спросил Чонин, вытащив смартфон, и уткнувшись в экран. — Если да, то предлагаю с Юджин не церемониться и продать на чёрном рынке. Должен же кто-то компенсировать аренду Hera Palace. — Если бы ты знал, как сильно ты сейчас подтверждаешь её расследование, — усмехнулась Джухен. — Я не подтверждаю, я её иллюстрирую, — пожал плечами Чонин. — Всё ради прозрачности. Сехун не ответил сразу. Он налил себе ещё. В комнате снова воцарилась та самая тишина — та, которая не ждёт ответа, она его диктует. — Вечеринка будет, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Потому что если мы её отменим — она выиграет. Это не пир во время чумы. Это обычная студенческая вечеринка. — Обычная, — кивнул Кёнсу, — под видом вампирского лоска в дорогущем отеле каннама, где рекой льется Дом Периньон, а фуршетные блюда приготовлены лучшими поварами Сеула, с погонами в виде звезд Мишлен. Скромнее только похороны Майкла Джексона и Королевы Елизаветты. Сехун поставил бокал на стол. Чистый хруст. Как будто что-то внутри треснуло. — Тогда — никто не сливается. Никто не исчезает. Никаких "приболел", "семейные дела", "не могу быть на публике". Все будете на вечеринке. Все. Но... — он вернулся к ним, садясь на диван между Чунмёном и Джухён, — у нас есть неделя чтобы связаться с волонтерскими организациями. Сделаем это как благотворительный ивент со студенческой инициативы. Алкоголь - ограничен. Наркотики - исключены. Всё это оставляем для афтерпати, — он повернулся к Чонину — позаботишься об этом? — Ты хочешь превратить единственную студенческую радость в детсадовский утренник? — вскинул бровью Ким. — Переживете, — бросил Сехун, встав с дивана, — архивы и вопрос с благотворительностью решаем до среды. Главное - создать картинку, а это мы умеем. — Вау, мы теперь интеллигенты? — спросил Чонин, — дамы и господа, декаданс отменяется, мы стали на порог культурного развития, поэтому с МДМА и шмали переходим на опиум, морфий и ксанакс как дань аддикционному классицизму. — махнув рукой в воздухе, произнёс он, крутанув в другой руке телефон, после чего поднялся с кресла, делая реверанс, — увольте, уважаемые, но я обязан удалиться для академического просвещения. Кёнсу фыркнул. — Месье Ким Кай, займите мне ложе на трибуне, если будет ваша милость, — произнёс он, прежде чем они отбили пятюню, то ли в жесте «договорились», то ли просто потому, что только они двое могли позволить себе смеяться после того, как Сехун сказал «проблема». Сехун проводил их взглядом — с тем выражением, в котором смешались усталость, расчёт и что-то едва заметное… раздражение? Трудно было сказать. — Забавно, — тихо сказал он, не глядя на них. — Вы смеётесь, будто вас это не касается. — Глубоко в душе мы плачем и бьемся в истерике, Сехун-а, — произнёс До, приложив ладонь к груди, встав следом за Кимом. Он сунул руки в карманы и, уже у двери, бросил через плечо: — А ты, О, волнуешься не за слив информации. А за то, что кто-то позволит себе сделать это раньше, чем это сделаешь ты.

****

Кёнсу стоял у восточного крыла академии — в том самом месте, где не работали камеры, и даже профессор Ким из юрфака делал вид, что не знает, чем там пахнет. Он курил одноразку с вкусом "ледяной виноград с колой", хотя на самом деле — больше химией и прокрастинацией. На экране телефона бесконечно обновлялся новостной фид: кто с кем поругался, кто уехал в Лондон, кто подписал контракт, кто спал с кем, а потом ещё с кем-то. Хэджион был маленьким адом, где всё повторялось по кругу. И всё пахло лаком для волос и секретами. Он заметил Чонина не глазами — по тени, что легла на брусчатку, и по запаху. Ваниль. Какао. И что-то глубоко мужское, чуть обволакивающее, как остаток прикосновения на шее. Он не обернулся. — Я же просил занять мне место, — бросил он, не отрываясь от экрана. — Я занял, — отозвался Чонин, прислоняясь к колонне рядом. — Посидел пару минут. Теперь там пахнет моим парфюмом и альфа-аурой. Ну, ещё я попросил Дженни подкараулить. Она сказала, что если кто-то сядет, она уронит на него бокал с cold brew. С кислотностью уровня злобы её security на афтерпати. Кёнсу хмыкнул. — Прямо целая стратегия, — пробормотал он. — Как ты только справляешься с такой нагрузкой? — Медитация, аффирмации и утренний стояк. Очень центрирует, — невозмутимо ответил Чонин, вытаскивая пачку жвачки. Протянул одну. — Хочешь? Кёнсу отмахнулся. — Слушай, — Чонин чуть подался вперёд, голос стал тише, почти интимный, — Сехун давит. Сильно. И если его не сбалансировать — в клубе скоро начнёт вонять диктатурой. — Ты хочешь предложить переворот? — Кёнсу скосил на него взгляд, в котором читалось и "ты серьёзно?", и "рассказывай быстрее, мне интересно". — Пока нет, — пожал плечами Чонин. — Но если его корона будет отливать ещё чуть сильнее, мы либо грохнем его весом собственных амбиций, либо он начнёт жертвовать нами ради очередного спасения репутации. Ты же знаешь, как работает его мораль: "меньшее зло", только это всегда кто-то из нас. Кёнсу втянул пар, выпустил облачко, лениво наблюдая, как оно исчезает на фоне ярко вылизанных стеклянных стен. — Он ведёт себя так, будто сам чист. Но его просто никто не ловил. На реально жестких косяках а не "ну походу у мальчика кризис самоидентификации и карш на студента по обмену", — сказал Кёнсу, проговорив это не обвинительно, не озлобленно. Просто констатация факта. Как будто он видел в этом не проблему, а закономерность. Чонин усмехнулся, выхватив из рук Кёнсу одноразку и сделав затяжку как ни в чем не бывало. — Или ловили, но не осмелились рассказать. Некоторые скелеты в его шкафу поют гимн страны под охраной госсекретаря. Чонин выдохнул дым медленно — как будто выпускал не только пар, но и усталость, накапливавшуюся неделями. Затем вернул одноразку, чуть коснувшись пальцев Кёнсу. — И всё-таки... если он начнёт топить нас ради шоу — кто первым уйдёт за борт? — спросил он, будто невзначай, но в голосе было то напряжение, что прячется за маской лёгкости. Кёнсу пожал плечами. — Тэхён. Он слишком неосторожный, если на него давят. Джухён — если осмелится рассказать отцу. — А Дженни? — прищурился Чонин. — Дженни — святая. Пока её отец держит в заложниках половину акций дистрибуции в стране, её будут выносить из всех скандалов в бархатной коробке с надписью "невиновна". Она в клубе не потому что страшно, а потому что скучно, но выгодно. — Чунмён? — Его точно нет. Медиа и Политика — слишком созависимы, а Чунмён — его верная шестёрка. Первый же нас под монастырь и подведёт. — А мы с тобой? — продолжил Чонин, облокотившись плечом о колонну, будто спрашивал про погоду. — Мы — в списке на утопление? Кёнсу ненадолго замолчал. Глаза всё так же были в экране, но мысль уже плавала в другом месте. — Мы так рассуждаем, будто уже готовимся к войне. — хмыкнул Кёнсу, — хотя все слова Сехуна стоит делить на два. У него половина — суть, вторая половина — контрол-фриковый вброс для манипуляции. — он наконец-то поднял взгляд на Чонина, — первый день, а он уже мутит воду. Да, Юджин задавала вопросы Дженни, но журналистам нужны факты, материалы, а не только вырванные из контекста показания. Судя по всему она имеет только общее представление об академии и пару сливов о "реальной жизни золотой молодежи". А Сехунчик наш прекрасно понимает, что если у академии пошатнется репутация - он же первый, в кого будут лететь обвинения. А еще это риск слететь с поста президента. — он склонился чуть вбок, добавляя тише: — А мы помогаем ему на нем удержаться, потому что я расплачиваюсь за грехи матушки, а ты за своё либидо и комплекс альфы. — Слишком романтично для такой гнилой симбиотики, — усмехнулся Чонин. — Вместо "все за одного" у нас "все потому что другого выхода нет". — Ожидаешь коммандного духа в каннаме? С каких пор ты идеалист? — Не идеалист, — усмехнулся Чонин, чуть качнув головой. — Просто иногда забываю, насколько всё тут по любви… к компромиссам. Особенно когда душу продаёшь не дьяволу, а CEO собственной семьи. — Он снова потянулся к одноразке, но на этот раз Кёнсу не отдал — просто медленно затянулся и выпустил пар прямо в сторону лицевой панели академии, как будто бы из уважения: «держите, уважаемые, порцию правды в лицо». — Понимаешь, До, — продолжил Чонин, чуть повернувшись к нему, — проблема в том, что наш клуб напоминает тронный зал, в котором все знают: король параноик. И как только он чихнёт — начнётся охота на простуженных. Кёнсу кивнул, не споря. Это был не тот случай, когда слова требовали подтверждения. Он поджал губы, отводя взгляд куда-то в сторону, прищуриваясь. — Значит, нужно довести его параною до шизофрении. Чтобы его не слушали, а ставили под сомнение. Чонин посмотрел на него чуть дольше, чем было нужно. Чуть внимательнее, чем принято среди союзников. Потом медленно кивнул: — Ты предлагаешь устроить мягкий саботаж? — Я предлагаю... показать, что он не единственный мозг в комнате, — отозвался Кёнсу, спокойно докуривая. — Пусть верит, что нами можно управлять. А сам пока не поймёт, что управляем — мы им. Он щёлкнул одноразку и спрятал в карман. Запах винограда смешался с тяжёлым ароматом Чонина — в воздухе повисло что-то липкое, тягучее. Как предчувствие. — Тебе не кажется, что мы всё это усложняем? — медленно спросил Чонин. — Типа... может, просто жить? Учиться. Пить кофе. Бегать по камерам с кем-нибудь из старшекурсниц. Или хотя бы не обсуждать госперевороты среди студентов? — Надо было об этом думать до того, как у него в руках оказались материалы о твоих похождениях, — Он цокнул языком, — гляди, доберётся до того, как ты зажимал невесту своего кузена во время помолвки. Тэмин оценит твой вкус на женщин, но явно не сам факт. Чонин откинулся затылком на колонну, зажмурился и коротко выдохнул сквозь зубы. — Вот это было подло, — пробормотал он. — Это было фактологично, — поправил его Кёнсу. — И, если ты забыл, именно это держит тебя в клубе, а не декольте Дженни. Хотя... кто тебя знает. Чонин медленно повернул голову, глядя на него в упор — не со злобой, не с раздражением, а с тем самым выражением, в котором читается: «ты знаешь, что перегибаешь, и тебе это даже нравится». — До, если ты и дальше будешь так мило провоцировать, мне придётся решить, хочу ли я тебя поцеловать или придушить, — спокойно произнёс он, и улыбнулся — медленно, лениво, опасно. Кёнсу усмехнулся в ответ — уголком губ, быстро, чуть в сторону, почти как автоматическая реакция. Но взгляд остался пристальным. — Только не перепутай последовательность, Отелло. — он выпрямился, расправляя плечи, — пошли. Академическое просвещение через пять минут, а твои альфа-феромоны там уже перекрылись Chanel Chance. Чонин опустил голову, издав смешок, и вальяжно двинулся за ним.