Я помню

Джаред почти не спал. Сон был предательством, уходом с поста, потерей драгоценных секунд, которые можно было потратить на него. Он сидел в своем кресле, сжимая в руке тот самый, чужой медиатор, и смотрел в пустоту. Не в надежде. В требовании. Он требовал видеть. Его глаза, воспаленные от бессонницы, выжженные внутренним огнем, не мигали. Он всматривался в пространство перед собой до тех пор, пока в нем не начинали плясать черные точки, а знакомые очертания мебели не расплывались в абстрактные пятна. Он доводил себя до грани галлюцинаций, вызванных истощением. Но ему было мало химии мозга. Ему нужно было настоящее. Он взял камеру. Не цифровую, а старую, пленочную, «Полароид». Ту, что Шенн обожал за мгновенный результат, который сразу можно было потрогать и увидеть. Он навел ее на пустой стул напротив и сделал снимок. Механизм щелкнул, жужжа, и из щели выползла белая прямоугольная карточка. Он не смотрел на нее сразу. Он положил ее на стол и ждал, пока проявится изображение. Его пальцы барабанили по столу в том самом, единственном ритме — нервном, отрывистом. Когда время вышло, он перевернул снимок. На нем был пустой стул. Резкий, ясный, беспощадный. Джаред не разочаровался. Он чувствовал лишь холодную ярость. Он порвал снимок пополам и отшвырнул обрывки. Он встал и подошел к большому зеркалу в прихожей. Он впился взглядом в свое отражение. В свои глаза. Глубоко. Как будто пытался увидеть то, что скрыто за ними. — Покажись, — прошептал он своему отражению. — Покажись мне. Я не прошу. Я приказываю. Ты должен. Ты должен. Его голос звучал хрипло, но без истерики. С непоколебимой, почти божественной уверенностью творца, требующего от своего творения подчинения. Он не отводил взгляд. Минуты текли, сливаясь в один сплошной, напряженный момент. В висках стучало. В глазах темнело. Он чувствовал, как реальность вокруг него начинает плыть, терять твердые очертания. Зеркало переставало быть стеклом. Оно становилось порталом. Глубиной. И тогда он увидел. Сначала это было лишь мерцание на границе зрения. Легкая рябь, как от жаркого воздуха над асфальтом. Потом контуры его собственного отражения начали двоиться. Но тень за его спиной, которую он так жаждал увидеть, не появлялась. Вместо этого его собственное отражение начало меняться. Его глаза… его глаза стали другими. Изменился цвет. И выражение, их выражение было не его. В его взгляде появилась усталая нежность, та самая, с которой Шеннон смотрел на него, когда тот засиживался в студии допоздна. Губы Джареда, всегда слегка поджатые в напряжении, разомкнулись в легкой, едва уловимой улыбке. И ямочка. Та самая, единственная ямочка на левой щеке. Джаред замер, не дыша. Это был не Шеннон за его спиной. Это был он сам… но с его глазами. С его душой, смотрящей на него из его собственного тела. Это было в тысячу раз страшнее и прекраснее, чем любое призрачное видение. Он медленно поднял руку. Его отражение повторило движение. Но это была не его рука. Движение было чуть более размашистым, чуть более уверенным. Таким, каким бы двигался Шеннон. Он прикоснулся пальцами к своему лицу в зеркале. И его отражение прикоснулось к нему с той стороны стекла. Он чувствовал холод стекла. А ему казалось, что он чувствует тепло пальцев. — Шенн? — его голос прозвучал чуть слышно, почти беззвучно. Губы его отражения дрогнули. Не повторили его слово. Сложились в беззвучное: Джей. И тогда прорвало. Визуальный контакт был установлен. Канал был открыт. И по нему хлынуло все, что он так долго сдерживал, во что так отчаянно верил и чего так безумно боялся. Комната перевернулась. Зеркало распалось на миллиарды сверкающих осколков, и каждый осколок нес в себе воспоминание. Не образ. Не звук. Целое чувство. Целый момент жизни. Он чувствовал боль в содранных костяшках после той драки в баре. Он чувствовал во рту вкус его губ в их первый по-настоящему взрослый поцелуй в их общей спальне в доме детства и поцелуй за кулисами после первого большого концерта. Он слышал сдавленный смех на своей шее, когда они валялись в постели в какой-то дождливый день. Он видел свое отражение в его зрачках — не такое, как сейчас, а молодое, полное надежд, и он знал, что Шеннон видит в нем то же самое. Это был не поток воспоминаний. Это была жизнь. Он был им. Он был им обоими одновременно. Он был Джаредом, смотрящим на Шеннона. И он был Шенноном, смотрящим на Джареда. Он закричал. Или это кричали они? Звук был сорванным, диким, полным невыносимой боли и невыразимого блаженства. Он упал на колени перед зеркалом, схватившись за голову, пытаясь удержать в себе этот водоворот, эту вселенную, которая рвалась наружу, удержать все то, что у него отняли. Он был слишком мал, слишком хрупок для этого. Он разрывался на части. И так же внезапно, как и началось, все прекратилось. Тишина. Глубокая, оглушительная, как после взрыва. Джаред лежал на полу, прислонившись лбом к холодному паркету. Он дышал, как выброшенная на берег рыба. Все его тело била мелкая дрожь. Он был пуст. Выпотрошен. Из него вынули всю душу, всю память, всю боль, показали ему, а потом запихали обратно, как тряпки в мешок. Он медленно поднял голову. Зеркало было просто зеркалом. В нем отражался он — бледный, потный, с безумными глазами. Один. Но он был другим. Он знал. Он не просто помнил. Он побывал там. Он прикоснулся к самой сути. Он поднялся на ноги, пошатываясь. Его взгляд упал на порванную фотографию. Он подобрал ее. На одном из обрывков, там, где должен был быть пустой стул, проступило пятно. Нечеткое, размытое, но… похожее на очертания человека. Сидящего в той самой, характерной позе — откинувшись назад, положив ногу на колено. Джаред выдохнул сдавленный, хриплый звук, похожий на смех сквозь слезы. Он не просто добился контакта. Он стер грань. Он стал мостом. И мост этот работал в обе стороны. Он посмотрел на свое дрожащие руки. Они были его руками. Но теперь он знал, что в них живет и другая память. Память о том, как этими руками сжимали палочки, выбивая яростный ритм. Он подошел к окну. Рассвет только-только начинал красить небо в грязно-розовый цвет. Город просыпался. Фальшивый город. Лживый мир. Он повернулся спиной к городу и посмотрел на свой дом. На свой лабиринт. На свою крепость. — Хорошо, — прошептал он. Его голос был сиплым, но твердым. — Я понял. Я — дверь. И я открыт. Он не пытался больше вызвать его. Он просто знал. Что с этого момента они будут делать все вместе. Смотреть его глазами. Дышать его легкими. Жить его жизнью. До тех пор, пока… Он не давал себе закончить эту мысль. План был только один: идти вперед. Вместе. Он подошел к гитаре, все еще лежавшей на столе. Он взял ее в руки. Не для того, чтобы играть. Просто чтобы почувствовать дерево, струны. Его пальцы сами легли на гриф в том самом месте, где всегда лежала рука Шенна, когда он показывал ему новый аккорд. Джаред улыбнулся. Сейчас ему не нужно было слушать тишину в поисках ответа. Ответ был у него внутри. Он был больше не один. Их было двое. И этого было достаточно, чтобы начать войну со всей вселенной. И победить.

***

Солнце уже стояло высоко, заливая комнату безжалостным, безучастным светом. Джаред все еще сидел на полу, спиной к дивану, пальцы машинально перебирая струны гитары. Он не играл. Он просто касался их, чувствуя вибрацию, которая отдавалась где-то глубоко внутри, в том новом, двойном существе, которым он теперь был. В его голове было тихо. Не пусто — наполненно. Тишина была общей. Он и Он. Два в одном. Он чувствовал эту инаковость в себе, как второе дыхание, как второе сердцебиение, приглушенное, но неотъемлемое. И тогда зазвонил телефон. Резкий, визгливый, настойчивый звук врезался в тишину, как нож в плоть. Джаред вздрогнул, и струна жалобно звякнула. Его первым импульсом было проигнорировать. Мир снаружи потерял всякий смысл. Но телефон не умолкал. Он звонил с той упорной, раздражающей настойчивостью, которая свойственна только одному человеку. Мама. Его пальцы сжали гриф гитары так, что костяшки побелели. Он не хотел с ней говорить. Он боялся. Боялся ее голоса, ее заботы, ее простого, нормального мира, который был для него теперь чужим и враждебным. Звонок оборвался. Тишина нахлынула снова, но теперь она была напряженной, предгрозовой. И через минуту телефон зазвонил снова. Джаред медленно поднялся. Его ноги были ватными. Он подошел к тумбочке, где лежал телефон, и посмотрел на экран. Улыбающееся фото матери. Обычное. Любящее. Сокрушающее. Он сглотнул ком в горле и нажал на ответ. — Мам? — его голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Джаред! Наконец-то! — ее голос, всегда такой теплый и беспокойный, ворвался в его ухо, слишком громкий, слишком живой. — Я уже начала волноваться! Почему не берешь трубку? Ты в порядке? Он закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной стене. — В порядке. Просто… работал. — Опять заперся в своей студии? — в ее голосе послышались знакомые, заботливые нотки упрека. — Тебе нужно выбираться, дорогой. Дышать воздухом. Видеть людей. Я смотрела твое последнее интервью… Ты выглядел таким уставшим. Худым. Он молчал, слушая ее, и каждый ее слово било по нему, как молоток, вбивающий обратно в тот фальшивый мир, из которого он с таким трудом выбрался. — Слушай, — продолжала она, не дожидаясь его ответа, — я как раз звоню по поводу воскресенья. Ты приедешь? Я приготовлю ту вегетарианскую лазанью, которая тебе нравится. И… — она снизила голос до доверительного шепота, — я пригласила Саманту. Помнишь Саманту? Дочь Джессики? Она так тебя просила рассказать про Голливуд в прошлый раз. Она милая. И не замужем. Он слушал этот бытовой, нормальный лепет, и у него перехватывало дыхание. Лазанья. Саманта. Голливуд. Это был язык, на котором он больше не говорил. Это был словарь жизни, которой он больше не жил. — Мам, — он прервал ее, и его голос прозвучал резко, почти грубо. — Я не смогу. На другом конце провода повисло короткое, ошарашенное молчание. — Что значит «не смогу»? У тебя съемки? Концерт? — Нет. Просто… не смогу. — Джаред, — ее голос стал тверже, обеспокоеннее. — С тобой все в порядке? Или со мной что-то не так? Ты избегаешь меня последние недели. Не отвечаешь на сообщения. Кларк звонил, говорит, ты сорвал съемки, ни с кем не общаешься… — она замолчала, и он услышал, как она сглатывает. — Джаред, милый, поговори со мной. Ты болен? У тебя… депрессия? Может, тебе помочь? Найти кого-то? Психолога? Он сжал телефон так, что пластик затрещал. Каждое ее слово было иглой. Она предлагала ему психолога. Лекарство от того, что было единственной правдой в его жизни. — Со мной все в порядке, мам, — сказал он, стараясь сделать голос ровным, но слыша, как он предательски дрожит. — Просто… много работы. Нужно сосредоточиться. — Но воскресенье? Всего один вечер… — НЕТ! — его крик вырвался сам собой, громкий, полный такой боли, что на том конце сразу стало тихо. Он тяжело дышал в трубку. — Я не могу. Меня не будет. Не зови никого. Никогда. Он услышал ее тихий, испуганный вздох. — Джаред… Что с тобой? Ты пугаешь меня. Пожалуйста… И тогда он сказал это. Не думая. Просто потому, что это было единственное, что имело значение. Единственная правда. — Со мной все в порядке, мам. Правда. Со мной… — он сделал паузу, и внутри него что-то перевернулось, успокоилось. Голос стал тише, увереннее. — Со мной Шенн. Тишина на другом конце провода стала абсолютной. Он слышал только ее дыхание — частое, растерянное. — Кто? — наконец выдавила она. — Шенн, — повторил он, и имя прозвучало наконец-то вслух для кого-то другого. Не как признание. Как факт. Как мантра. — Джаред… — ее голос дрогнул. — Джаред, милый, о ком ты говоришь? Какой Шенн? Разве у тебя… был друг с таким именем? Я не припоминаю… Его сердце упало и разбилось. Но одновременно с этим внутри него, в той новой, двойной его части, что-то холодное и твердое встало на место. Он знал. Он знал, что так и будет. Но он сказал. Он бросил это в лицо этому миру. И мир даже не моргнул. — Ничего, мам, — сказал он, и его голос внезапно стал очень усталым, но спокойным. — Забудь. Это… работа. Персонаж для новой роли. Я слишком глубоко погрузился. Он солгал. Легко и беспристрастно. Потому что правда была слишком ценна, чтобы делиться ею. Она замолчала, и он почувствовал ее растерянность, ее страх, ее материнскую боль сквозь мили проводов. — Ох, Джаред … — прошептала она. — Пожалуйста, побереги себя. Ты мне нужен. Ты у меня один. Ты у меня один. Последний гвоздь в крышку его одиночества. — Я знаю, мам, — солгал он снова. — Все будет хорошо. Я позвоню позже. Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Он стоял, прислонившись к стене, и слушал, как тишина дома снова поглощает его, смывая следы того, другого, нормального мира. Он был один. Нет. Не один. Он почувствовал это — легкое давление на свое плечо. Теплое. Твердое. Точно такое, какое бывает от руки брата, который пытается утешить, поддержать, сказать без слов: Я здесь. Я с тобой. Он обернулся. Никого. Но ощущение оставалось. Реальное. Осязаемое. Джаред медленно провел рукой по тому месту. Ткань футболки была теплой. Он посмотрел на свой телефон. На улыбающееся лицо матери. Он понял, что мост с тем миром сожжен. Добровольно и окончательно. Он не мог быть с ними. Они не видели. Они не знали. Они жили в лжи. Он положил телефон обратно на тумбочку и выключил звук. Он больше не был Джаредом Лето, единственным сыном. Он был кем-то другим. Хранителем. Проводником. Дверью. И он был не один. Он вернулся к гитаре, поднял ее. Его пальцы сами нашли аккорды. Нежные. Грустные. Колыбельную, которую Шенн написал для него, когда тот не мог уснуть после ночных кошмаров. Он запел. Тихо. Только для одного слушателя. И в тишине комнаты, в такт его музыке, послышалось тихое, едва уловимое постукивание. Ритм. Простой. Четкий. Аккомпанемент. Джаред улыбнулся, не переставая петь. Они были вдвоем. И этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Это было все.

***

Тишина после звонка матери была иной. Густой, как смола, и сладкой, как наркотик. Джаред вдыхал ее, ощущая вкус на губах — вкус окончательного выбора. Он отрезал себя. Добровольно. И теперь его мир сузился до этих стен, до этого воздуха, наполненного им. Неожиданно их общее спокойствие разорвал стук в дверь. Тяжело, властно, без тени сомнения. — Джаред! Открывай! Я знаю, что ты там! Кларк. Его голос звучал не просто раздраженно. В нем слышалась сталь. Решимость. Джаред вздохнул. Он поставил гитару на место и медленно пошел к двери. Он не боялся. Он чувствовал лишь легкое раздражение, как от назойливой мухи, влетевшей в святилище. Он открыл дверь. Кларк стоял на пороге, красный, с взъерошенными волосами. За его спиной виднелись два крупных мужчины в темных костюмах — его личная «служба безопасности», которую он нанимал для особых случаев. — Впусти нас, Джаред, — сказал Кларк, не прося, а требуя. Его взгляд скользнул по Джареду, по гостиной за его спиной, выискивая признаки хаоса, опасности, безумия. — Я занят, Кларк, — ответил Джаред спокойно. Его голос был ровным, безразличным. — Я вижу, чем ты занят! — Кларк фыркнул и без приглашения переступил порог, грубо отодвинув Джареда плечом. Охранники остались на улице, блокируя выход. — Сидишь в темноте, разговариваешь сам с собой! Твоя мать только что звонила мне в истерике! Говорит, ты несешь какую-то чушь про какого-то Шенна! Имя, вырванное из контекста, прозвучало как плевок. Джаред не дрогнул. Он закрыл дверь и повернулся к менеджеру, скрестив руки на груди. — Уходи, Кларк. Сейчас. — Нет уж, дружок, — Кларк прошелся по гостиной, его взгляд выхватывал разбросанные листы бумаги с непонятными записями, пустые стаканы, немытую посуду. — С меня хватит. Я закрывал глаза на твои выходки годами. Но это… это уже переходит все границы. Ты разрушаешь карьеру. Ты пугаешь людей. Ты… Он замолчал, его взгляд упал на стену. Ту самую стену, куда он перевесил из ванной испорченную, перерисованную фотографию. Теперь на ней ясно проступал портрет темноволосого юноши с улыбкой и ямочкой на щеке. — Что это? — Кларк подошел ближе, вглядываясь. — Это… это кто? — Шеннон, — произнес Джаред за его спиной. Его голос прозвучал тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что Кларк обернулся. — Какой Шеннон? Твой продюсер? — менеджер смотрел на него с искренним, неподдельным недоумением. — Кто это, Джаред? Какой-то твой старый друг? Почему его фото висит у тебя дома? И почему твоя мать… — Это мой брат, — перебил Джаред. Он сказал это просто. Как факт. Как дважды два. Кларк замер. Его лицо сначала выразило полное непонимание, потом — медленное, леденящее ужасом прозрение. Он отступил на шаг. — Брат? — он прошептал. — Какой брат? Джаред, у тебя нет брата. Ты… ты единственный ребенок. Ты всегда им был. — Нет, — покачал головой Джаред. В его глазах не было безумия. Только холодная, бездонная печаль и… знание. Глубокое, как океан. — Это вы все всегда были в заблуждении. Но теперь я все исправил. Кларк смотрел на него, и его профессиональная маска менеджера, человека, видавшего всякие странности, наконец, треснула. На его лице читался чистый, неподдельный страх. — О, боже… — он прошептал. — Джаред… ты… ты действительно болен. Ты не в себе. — Наоборот, — улыбнулся Джаред. Улыбка была грустной и очень усталой. — Я в себе как никогда. В нас обоих. Он сделал шаг к Кларку. Тот инстинктивно отпрянул к двери. — Я… я вызову врачей, Джаред. Хороших врачей. Они помогут. Это… это какое-то расстройство. Посттравматическое, наверное… — Никакие врачи мне не нужны, — голос Джареда оставался спокойным, но в нем появилась сталь. — Мне нужен только он. И он здесь. Он обвел рукой свой дом. Его жест включал в себя все — и пыль в солнечных лучах, и разбросанные бумаги, и ту самую фотографию на стене. — Джаред, послушай меня, — Кларк говорил медленно, четко, как с ребенком или с сумасшедшим. — Твоего брата не существует. Его никогда не было. Ты выдумал его. Твой мозг… он сыграл с тобой злую шутку. Возможно, из-за стресса, одиночества… — Он не выдуман, — Джаред не повышал голоса, но его слова падали, как камни. — Он более реален, чем ты. Чем все вы. Вы — тени. Вы — массовая галлюцинация. А он… — он посмотрел куда-то за плечо Кларка, и взгляд его смягчился, стал каким-то внутренним, — он — единственная правда. Кларк больше не спорил. Он смотрел на Джареда, и в его глазах читался уже не страх, а нечто худшее — жалость. Глубокая, всепоглощающая жалость. — Хорошо, — он сказал тихо, отступая к двери. — Хорошо. Я… я понял. Я ухожу. Но я… я вернусь. С людьми, которые смогут тебе помочь. — Мне не нужна помощь, — Джаред повернулся к нему спиной, демонстративно заканчивая разговор. — Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Чтобы мы остались одни. Кларк еще секунду постоял, глядя на его спину, на его изможденные плечи. Потом тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Джаред слышал его сдавленные, быстрые указания охранникам на улице: …ничего не трогать… наблюдать… ждать специалистов… Джаред не двинулся с места. Он стоял, слушая, как шаги затихают, как захлопываются ворота. В доме снова воцарилась тишина. Напряженная, заряженная после визита из внешнего мира. Он медленно подошел к стене с фотографией. Он провел пальцами по нарисованному лицу, по ямочке на щеке. — Видишь? — прошептал он. — Они не понимают. Они никогда не поймут. Он почувствовал ответ не как звук, а как волну тепла, исходящую от стены. Как молчаливое согласие. Как грусть.