Свет среди тьмы

— Очень странно, кстати, что они тебя так… ну, сильно.   — Попытка заявить об автократии через физическую силу, замещая этим собственные комплексы неполноценности и недостаток образования, — со знанием дела изрек я, разве что не возводя палец к небу. А-ля кавказский ребёнок-мудрец.   — Ну, я, к сожалению, мало что знаю о парнях, стараюсь не отсвечивать и не иметь с ними никаких дел. Да и в моем классе только Одилбеков и учится, но он максимально странный, хоть и отзывчивый парень.   — Этот пидарок-то?   — Он, кстати, очень популярен у девушек, ты зря так говоришь.   — Серьезно? Значит, личная жизнь в этой школе мне точно не светит.       Влад нахмурился, ожидая пояснения, и я пожал плечами:   — Если для того, чтобы понравиться вашим девушкам, нужно начать красить ногти и плести косички в бороде, мне проще в монахи постричься и выдвинуться в монастырь пешком по железной дороге. И там уже воля Божья — под поезд лечь или под батюшку.   — Не богохульничайте, молодой человек, — строго зыркнул через зеркало заднего вида на меня Артур, и я прикусил язык.   — Извините, занесло немного.       Мужчина кивнул, возвращая интерес к дикому дневному трафику.   — Да ладно тебе, Илюх. Просто не переходи им дорогу и не дерзи, учись спокойно. В учебный процесс Терминатор не вмешивается, ему достаточно своего величия, которое он поедает с завидной регулярностью от пугливых взглядов малолеток.   — Величия, — ядовито повторил я, закатывая глаза. Влад же продолжил:   — Но, кстати, если тебе удастся с ним подружиться — протекция до самого выпуска тебе обеспечена. У него хорошие отношения с некоторыми преподавателями, и он легко может замолвить за тебя словечко.   — Вот уж спасибо, обойдусь. Не имею привычки лизать павлиньи жопы, у меня, знаешь ли, аллергия на пафос. Да и как потом моей матушке принесут мой хладный труп с полным ртом перьев? Даже не поцелуешь на прощание.   — Молодой человек, — снова обрубил меня водитель, явно не разделяющий Владиного  восхищения моими юморесками. Меня же обдавало внутренним огнём от мысли, что кто-то может вообще признавать необоснованный ничем авторитет кучки избалованных пижонов. Жгучий максимализм с примесью чувства дичайшей несправедливости грубо скомкали нервы в ноющей от гематом груди.       Я отрешенно кивнул Артуру и перевёл взгляд в окно, на этот раз действительно прикусывая язык.       Похер.       На собственный гнев, на боль в теле, на мнение окружающих.       И на Сашу этого тоже по сути       Похуй.       Кто-то курит за гаражами, сжимая веточками фильтр сигареты, чтобы об этом маленьком преступлении не узнали родители. Кто-то пробует дешевый алкоголь, зажевывая следом целой пачкой максимально мятного орбита, чтобы, опять же, старшее поколение не смогло задать вопросы. Есть и те, кто скрывает хобби, подработку или даже отношения. А есть я — гордость и надежда немногочисленного семейства Яцкевич, которая курит на балконе, таская с кухни спички, чтобы забить чувство голода, зачитывает матери ебанутые стишки Есенина на ночь, чтобы она лишний раз слегка улыбнулась, и пьет дешевое пиво по особым праздникам, поднимая жестяную банку за здоровье родившей меня женщины, пока та смущенно пьёт гранатовый сок для повышения гемоглобина.       Бесстрашие и вседозволенность, слабоумие и отвага. А ещё попытка скрыться в темноте, из коридора сразу прошмыгнув в ванную от удивленных зелёных глаз, ограничиваясь «все хорошо, нашёл друга, зовут Влад, был у него, ложись спать». Ещё час на застирать школьную форму, потом, как мышь, в одних трусах прокрасться в комнату, НЕЗАМЕТНО уронить коробку с нитками на ногу и, оставив слепок собственных зубов на ребре ладони, дабы не издать и звука, вернуться в свою крепость одиночества и там, прижав копчик к фаянсовому товарищу, до трёх часов ночи творить косые стежки между плечом и рукавом черного пиджака.       Только бы мама не спалила.       Ладно хоть рóжу не сильно попортили да имеющиеся ссадины обработала Владина мать. А уж с синяками на животе можно и пожить, все равно сезон бикини ещё только через полгода, глядишь, заживёт, до свадьбы-то.

***

      Как и было ожидаемо, форма высохла не до конца, благодаря чему влажный пояс холодил низ живота, поднимая колючие мурашки по всему толком и не проснувшемуся телу. Зашитый почти идеально пиджак так же тяжёлым водяным грузом висел поверх бело-желтой рубашки (единственным элементом образа, не выданным школой). Но радовало, что хоть что-то давалось нахаляву, хоть и непонятно, от чего нельзя было сразу давать учащимся пару комплектов? Вероятно, конечно, в их запасах было не так много шмотья, либо же расчёт шёл на средний уровень благосостояния учеников, способных покупать школьную форму в качестве тряпок для протирания лиц и рук после поедания голыми лапищами красной икры из трехлитровых банок. Кое-как побрившись, с ювелирной точностью, даже не задев корочку на ссадине под губой, и пригладив торчащую перпендикулярно лицу чёлку, я вылетел из дома до пробуждения мамы, заботливо оставив ей на столе булочку с маком, свистнутую с обеда в школьной столовой.       Жили мы средне. Пенсия по маминой инвалидности и мои редкие полу заработки по репетиторству младшеклассников с прошлой школы — все это ожидаемо уходило на лекарства/врачей/химию и далее по списку. Я мог бы пойти работать промоутером или тачки элитные трусами мыть, да как-то уж не впечатляли меня двенадцать тысяч в месяц против перспективы иметь сразу и много, как и не прельщало звенеть бубенцами под ледяными струями керхера для богатого дяди на Мазерати.       Не для него моя роза цвела так-то.       Закурить Беломорканал, не доходя до ворот школы, облегченно выдохнуть тяжёлый смог вперемешку с осенней сыростью и выглянуть из-за дерева небольшой аллеи в сторону паркующихся элитных тачек. Подобрать слюну, заливающую прошитые швейной иглой дырявые туфли, что носил ещё мой покойный дед, выцепить знакомый чёрный Генезис и снова вернуться за дерево, прижимаясь к нему спиной.       Минуту наедине, и можно идти дальше, минутку собрать мысли под сдавленной бессонницей черепушкой и дать обещание себе — во что бы то ни стало не лезть сегодня на рожон — от вторых побоев вряд ли спасёт животворящая мазь Владовой мамы.   — О, какие люди в Голливуде, ещё и при параде. Сам бровки красил али помог кто? — слащавый голос в метре от меня и серые глаза надменно проходятся по пластырю на располосанной брови.   — Нахуй послан, — буркнул я, глотая очередной затяг.   — Ты забыл, с кем разговариваешь, Ильюшенька-петрушенька, мне напомнить? — наклонил голову к плечу Фурцев и шагнул в мою сторону. Я же, наплевав на собственный запрет, шагнул навстречу, толкая его в грудь:   — Вытащи язык из жопы Ермолаева, а потом высказывай мне свои угрозы, а то, знаешь ли, тебя что-то очень уж плохо слышно.   — Да ты…   — Да я, да мы с тобой, — продолжил я, группируясь и готовясь к атаке, но мой пафосный оппонент, зассав, лишь что-то буркнул себе под нос.       Ну правда, как что-то понять, когда у человека нет ни мнения, ни стержня?