Свет среди тьмы

Ермолаева хватает за горло в явном стремлении если не придушить, так припугнуть. Но пока я, от чего-то, покорно смотрю ему в глаза, набирая полную грудь воздуха, по коридору разносится протяжная трель звонка, и он, хищно облизнувшись, резко разжимает руки. ***   — Илья, задержитесь, пожалуйста, — подняла взгляд Марина Николаевна в тот самый момент, когда осчастливленные звонком с последнего урока школьники рысью покидали кабинет математики. Я же, выведя последнюю цифру решенного мною же на доске уравнения, остался на своём месте, отступая на шаг от Фурцева, явно намеревающегося двинуть мне плечом при ковылянии хвостом вслед за горделиво шагающим Ермолаевым.              Кучка пидорасов без собственного «я».   — Я получил книги в библиотеке, спасибо Вам, — кивнул я, подходя ближе и присаживаясь напротив куратора за первую парту в первом ряду. Марина Николаевна — женщина с добродушным взглядом, но при этом с иголочки одетая в приталенный синий костюм — была первым человеком, принявшим меня в этом циничном аду. Она бегала со мной пол-лета, организовывая подачу документов на питание, выдачу формы и книг, при том, что все это директор с пеной у рта обещал мне в письме о зачислении без излишней бюрократии.       Но мы бы не жили так, если бы не жили в России. Посему, излишне пропитавшийся историей к несчастному мальчику из «гетто», полюбившемуся точные науки аки она сама, женщина, за неимением своих детей, плясала с аккордеоном вокруг меня каждую свободную минуту.   — Возьми ещё это, — учительница протянула тоненькую методичку своего авторства, ярко красным маникюром заслоняя заголовок «подводные камни тригонометрических неравенств», — ты — восходящая звезда нашей школы, поэтому важно, чтобы ты был на шаг впереди общей программы. Не сомневаюсь, что это ты уже изучал для подготовки к олимпиаде, но повторение — мать учения.   — Я понял, да. Спасибо.   — Ещё, Илья, — не разжимая пальцев с книжечки, она взволнованно заглянула мне в глаза, — я понимаю, что ты не привык к нашим правилам, но постарайся, пожалуйста, приходить на занятия в чистой одежде. Если ты порвал форму, давай закажем тебе новую, но наши устои соблюдать уж будь добр.   — Я как раз хотел об этом поговорить с вами, если вы не против, — начал я, наконец, вытягивая литературу из цепких рук, — так уж вышло, что я невольно был втянут в некий социальный конфликт, из которого не вижу иного выхода, кроме как просить вас посодействовать мне в переходе в параллельный класс.   — Опять Александр, чертёнок, козни строит?       Чертёнок? Серьезно? Вы этого Воланда, суку, видели вообще?   — Марина Николаевна, я не хочу называть имён или ещё что-то, просто тихо-мирно уйти в класс, где мне дадут спокойно заниматься.   — Илюш, понимаешь. Заниматься вопросом смены класса можно только по окончании четверти. Более того, с инициативы твоих родителей. Попробуй дать Александру шанс, вы ведь только два дня знакомы, — простодушно улыбнулась женщина, заглядывая мне в лицо взглядом «мальчик от бедности ебу дал и предложил добавки», — вот увидишь, к концу года вас будет не оторвать друг от друга, вы ведь с ним так похожи!       Пиздец, ну точно. Только же утром с ним в луже умывались и голубя в дошике заваривали, как я не узнал? Мы же потом ещё как в «Леди и Бродяга» потянулись друг к другу на лапше и на ней же пососались — это ли не признак истинной дружбы!   — То есть, без мамы никак? — на удачу уточнил я, строя несчастные глазки.   — Прости, Илюш, таковы правила.   — Ладно. Я Вас понял. Постираюсь и зашьюсь, больше подобного вида не повторится.       Женщина удовлетворенно кивнула, и я, собрав свои немногочисленные пожитки, наконец-то вышел на улицу, ковыряясь в помятых сигаретах.       Видимо придётся-таки показать Павлину, что такое настоящая «долина Нищих».

***

       Молодой человек, мне пора закрывать библиотеку, сдайте, пожалуйста, книги и приходите завтра.       Я поднял глаза от литературы в руках и устало скользнул взглядом по стоявшей неподалёку женщине. Длинный серый кардиган, усыпанный столь крупными катышками, словно его хозяйка весь вечер пролежала в репейнике, а темно-бордовая юбка в пол и высокий сальной хвост и вовсе не вписывались в привычно слащавый стиль местных обитателей.   — Да, понял, уже ухожу.       Я выдохнул и, лениво скорчив самую скорбную из всех своих коронных мин, протянул женщине учебник. Она, фыркнув что-то неопределенное, вздернула острый подбородок и, разве что, за шкирку не выставила меня за дверь.       Ладно, там оставалось буквально пару предложений из упражнения по русскому языку, что не могло не радовать, посему я, закинув рюкзак на плечо, уверенно зашагал по пустому коридору.       Широкие пластиковые окна на выкрашенных бежевым цветом стенах открывали прекрасный вид на парк и большое футбольное поле с парой «спортсменов». Солнце медленно зарывалось под линию горизонта, алой пеленой застилая осеннее небо. Я сощурился от последнего яркого луча, горячо мазнувшего по моему лицу, и опустил голову, скрываясь от резкого света. Хотелось скорее убраться из пустующего крыла с призывно распахнутой дверью в забытый Богами кабинет, в котором, давеча, меня неплохо так расписали под гжель. Но, стоило мне только сделать шаг напротив входа в строящийся класс, как по ушам резануло мерзким:       — Эй, отброс Я́цкевич!       Дружный гогот, и я оборачиваюсь, встречаясь взглядом с привалившимся к косяку Пеккой.       Ну бля, ну в смысле?       Я игнорирую и, тряхнув головой, решаю идти дальше. Решаю это до тех пор, пока не натыкаюсь взглядом на Одилбекова с каким-то относительно невысоким лысоватым парнем, что угрожающе надвигаются на меня.   — Пирожочек, не заглянешь в гости, — мурлычет голос Фурцева над ухом, и я от неожиданности отскакиваю к ближайшей стене. Парни в идеальных костюмах-форме и в чуть ли не накрахмаленных белых сорочках выглядели как лучший девчачий бойз бенд — здесь тебе и высокие и низкие, и худощавые и массивные, и натуральные и не очень — мальчики на любой вкус, сказал бы сутенер, говнари элитнейших пород, говорю я. В общем, им бы микрофоны, да в тур по городам, а не вот это вот все.   — Что опять? — скалюсь, перехватывая удобнее сползающий с плеча полупустой рюкзак. — Давайте сразу распишусь всем на груди, а то этот ваш фанатизм по мне слишком уж выматывает.       Фурцев ухмыляется и практически падает на локоть, облокачиваясь о стену возле моего плеча. Он склоняет голову и пальцами наигранно брезгливо разглаживает ворот смятой под пиджаком рубашки.   — Ты вот умный же мальчик, да? — склабится одноклассник, — давай пройдём с тобой один маленький блиц, а? Вы же ботаники любите такой интертейнмент.   — Своих мозгов не хватает для этого, да? — дергаю плечом, отшатываясь от Дани и натыкаясь на окруживших меня членов его банды.   — Да тут, знаешь, какое дело, киса, этот тестик, — изображает в воздухе кавычки, — разработан Сашей специально под тебя, Я́цкевич и, кроме нашего , никто и не должен его проходить.   — Да что ты церемонишься с этим отребьем, — подает голос Егор, и Фурцев вскидывает левую бровь, всем своим видом демонстрируя мнение «не спросили Пекку да и, собсно, нахуя».   — Саня сказал доставить его к нему, — тут же влезает Одилбеков, — а в каком уж он там будет виде, не насрать ли?       Бритый парень по левую руку от него согласно закивал, показательно перещелкнув суставами в крепких кулаках.   — Вот как мне строить коммуникации с людьми, если вы вечно меня торопите? — Фурцев фыркает и, закатив глаза, отталкивается от стены, — а потом «Даня злой, Даня пиздит», тьфу на вас, — продолжая бубнить проклятия в адрес приятелей, он разворачивается и проводит в воздухе рукой, призывая их следовать за собой. Меня толкают в спину, и я решаю не лезть на рожон, тем более что внеочередные уроки кройки и шитья на сегодняшний вечер не были запланированы.       Мы прошли в пресловутый кабинет, что ничуть не изменился в своём интерьере — разве что слой пыли стал ещё больше, но в целом, все как и прежде — те же стройматериалы, тот же диван, обтянутый пленкой, тот же Саша на нем, вальяжно курящий, широко расставив ноги, и все те же разводы крови на полу, вероятно, даже моей собственной.   — Как хорошо, что ты решил ко мне заглянуть, — промурлыкал Ермолаев, стоило только двери закрыться за моей спиной.   — Что тебе нужно опять? Давай быстрее, мне домой пора, — хмуро смотрю прямо в синие глаза. Парень медленно курит, наслаждаясь дорогим табаком, и скользит изучающе липким взглядом по мне так, что вмиг становится не по себе.   — Ой, что такое, к мамочке захотел, сосунок? — мерзко усмехнулся Шах, и бурный хохот раздался за моей спиной. Я же, сделав над собой усилие, проигнорировал выпад парней, продолжая гипнотизировать Сашу:   — Ну?   — Такой строптивый с нами, что я никогда и не подумал бы, что ты крыса, — наконец начал лидер.   — Что? — я сдвинул брови к переносице, абсолютно не сращивая претензии.   — Вот ты, очевидно, вырос на улице, знаешь правила жизни в условиях действующих группировок. Так ведь?   — К чему ты вообще это ведёшь?       Александр встает со своего “трона” и подходит ко мне вплотную настолько, что я вижу каждую родинку на его щеке. Он вынимает сигарету, подставляя ее фильтр к моим губам, и я хмурюсь, но принимаю никотин. Парень ухмыляется, наблюдая, как я принимаюсь жадно тянуть смог из его рук и выдыхаю клубы через нос. Он даёт мне вторую затяжку, безотрывно следя за моим лицом:   — Скажи же мне, Илья, что делают на улице с предателями?       Я выдыхаю дым в сторону и снова вопросительно смотрю на него. Мне удивительно спокойно, и сосущее под ложечкой мерзкое предчувствие вовсе не позволяет мыслить здраво. Он снова вкладывает в мои губы сигарету и свободной рукой подцепляет манжет на моем пиджаке правой руки, пока левая держит лямку рюкзака. Он медленно скользит нежными пальцами по моей шершавой обветренной ладони, поворачивает ее, оголяя кисть, а я ловлю благодатный ахуй, искренне округляя глаза до такого состояния, что, залей в них молока, вполне можно будет выставлять на улицу котятам.        Это я о блюдцах, если че.