Застрявшие

      Пэнси никогда толком не знала каким был Гарри до Слизерина, её знания о нём всегда были обрывочными, смешанными с чужими словами, с насмешками и оценками её друзей по факультету. Она видела его улыбку, но никогда не принимала её за радость, в ней всегда виделось что-то насмешливое, будто человек смотрел на неё сверху вниз, с презрением. Но сейчас его улыбка была другой — спокойной, такой, что внутри вдруг становилось легче. Знать, что она застряла здесь не одна, оказалось единственным, чего ей не хватало. Она странно быстро доверилась ему, словно мозг сам выбрал его опорой. Он ведь знал что делать, он победил Волдеморта, он обязательно найдёт выход. И потому паника первых дней куда-то ушла, растворилась. Она видела его за каждым приёмом пищи и чувствовала, как сердце перестаёт тонуть в безысходности. Будто точно знала — они ненадолго здесь, Поттер обязательно что-то придумает. Он казался ей стеной, взрослым, который в любой ситуации выведет ребёнка домой. Он пах морем, чем-то мускусным, с лёгкой горечью чёрного перца. Из-под горла зелёной водолазки выступал кадык, а обновлённый гардероб подчёркивал фигуру спортсмена. Его глаза сияли среди бесконечной массы одинаковых лиц, повторяющих одни и те же слова и движения изо дня в день, и этот свет каждый раз вытаскивал её из хандры, как только в сознание пробиралась мысль о безысходности. Пэнси ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем собиралась: новый Поттер, в этих зелёных вещах и с неожиданно взрослой уверенностью, притягивал её, и в его образе не было ничего от вечного врага, каким она привыкла его видеть. Её удивляло, насколько легко он мог казаться другим — сильным, надёжным, даже красивым, и от этой мысли она ощущала лёгкое смущение, которое было несвойственно всегда уверенной в себе Пэнси Паркинсон. И она не могла логически объяснить себе, почему отталкивала его, почему не позволяла залезть глубоко в душу, хотя сильнее всего ей не хватало рядом человека, который, как и она, помнил каждый повторяющийся день. Но после того поцелуя, выбившего почву из-под ног, она делала всё, чтобы избегать его, намеренно поддевала без слов — лишь жестами, мелкими действиями. Сблизилась с его подругами, точнее с копиями его подруг в этом мире. В Большом зале позволяла своему «парню» сидеть ближе, чем ей самой было удобно, только чтобы поймать на себе его взгляд и вывести из себя. А поцелуй… её ещё никто так не целовал. Она сама себе призналась, что это был поцелуй до бабочек, до мурашек по коже, и он был не похож ни на что из того, что у неё когда-то было. Милые и осторожные отношения с Драко можно было назвать «дружеской влюблённостью», но с Поттером всё оказалось иным: это была жгучая неприязнь, оборачивающаяся таким острым, почти болезненным желанием, что в лёгких не хватало воздуха. Она до сих пор помнила, как его дыхание обжигало кожу, как губы жадно и неловко прижимались к её, и как его рука едва ощутимо скользнула по её бедру, оставив там тонкую дрожь. Стоило ей заметить, как дёргается его кадык, как солнечные блики застревают на линзах очков, как уголки губ ползут вверх, а на щеках проступает румянец всякий раз, когда она говорила что-то неловкое, сердце ухало вниз, и ненависть рассыпалась прахом. На её место приходило простое, почти беззащитное желание — снова почувствовать на языке вкус его губ, сладко-горький, как будто смешанный с её собственным дыханием. Чёрт, теперь она понимала, почему половина Гриффиндора сохло по этому засранцу. Она снова лежала в гриффиндорской спальне, и рука сама собой скользнула к губам, что всё ещё помнили его вкус — тёплый, чуть солоноватый, такой реальный, будто поцелуй только что закончился. Она прикрыла глаза, и в темноте вспыхнуло воспоминание: его дыхание, его неловкая жадность, лёгкая дрожь в собственных пальцах. Щёки тут же предательски залило жаром, сердце толкнулось больно, как будто хотело вырваться наружу. — Пэнси, просыпайся, — донёсся голос, до боли знакомый. Грейнджер, та самая, что вчера и позавчера, и все эти бесконечные дни. Она подошла ближе, улыбнулась мягко, одинаково, как всегда, и произнесла: — Ты опять проспишь травологию, если сейчас не встанешь. Каждое слово этой фразы царапало, доводило до бешенства, и Пэнси заранее знала, где прозвучит пауза, как интонация уйдёт вверх, как кончик губ дрогнет от ее дружеской заботы. Она не разговаривала с Поттером уже два дня. Когда он пытался заговорить, она намеренно отворачивалась, демонстративно уходила, будто не слышала, и от этого внутри всё стягивалось, будто ей сдирали кожу. Сложнее всего было именно это — держать равнодушие, когда хотелось шагнуть к нему ближе. Но зато оставалась её любимая забава: переглядки в Большом зале. Она позволяла Джинни дружески обнимать себя за плечи, и потом краем глаза ловила реакцию Гарри. Или смотрела, как Невилл каждое утро по привычке целовал её в щёку, и видела, как у Поттера едва заметно дёргался угол рта, как в глазах вставала эта сжатая ревность. Это её веселило, давало какую-то больную власть над ним, но после завтрака она каждый раз грубыми словами «разворачивала» Невилла, делала это незаметно, когда Поттер уже не смотрел. И всё же внутри она понимала, что пора заканчивать этот спектакль, перестать играть в недотрогу. Она слишком устала от собственных игр, от этой мучительной дистанции. Возможно, он уже нашёл способ оборвать этот кошмар, а она своим игнорированием лишь оттягивала тот день, когда этот кошмар закончится. С каждым днём она всё яснее понимала, что этот мир сходит с ума. Разговоры Уизли и Грейнджер становились всё более развратными, словно в них под капельницей лили литры гормонов. Это выглядело странно даже по меркам школьных шуток: будто кто-то намеренно выворачивал привычные образы наизнанку. Пэнси никогда не считала себя ханжой, но когда вчера Грейнджер вслух и с самым «умным» выражением лица произнесла слово «член», даже у Пэнси скривились губы. Джинни уже была одета и устроилась на кровати, и выглядела она совсем иначе, чем вчера и позавчера, точнее чем во все эти одинаковые вторники. Она сидела непривычно тихо, словно чем-то смущённая, и от этого Пэнси сразу насторожилась. Гермиона подошла и опустилась рядом, и Пэнси сделала про себя заметку — такого ещё не бывало в их ежедневных утренних ритуалах, и внутри всё напряглось. — Джинни… — Грейнджер взяла её за руку и попыталась говорить тише, чем обычно. — Вы с Дином… сделали вчера это… после квиддича? Ты же говорила, что это будет подарок за победу Гриффиндора, но ведь мы проиграли. Но ты же не отступила, верно? Гермиона выглядела по-настоящему обеспокоенной и в то же время невероятно любопытной, заглядывала Джинни в лицо, будто выискивая там тайну. Та только улыбнулась исподлобья и едва слышно прошептала: — Да. На секунду повисла тишина, а потом Грейнджер будто взорвалась: она вскочила, запрыгала рядом с Джинни на кровати и, захлёбываясь, стала требовать подробности — что он сказал, как это было, где именно, долго ли, больно ли, понравилось ли. Пэнси оторопело смотрела на эту сцену, не в силах поверить, что та самая правильная Гермиона, что в реальности не отрывалась от книжек, теперь носилась по спальне, словно подросток с грязным журналом. У Пэнси внутри всё корёжило, отвращение и раздражение волной поднялись в горле: этот мир трещал, рассыпался на пошлости, и оставаться в нём становилось всё тяжелее. Джинни, будто дразня, начала выдавать подробности — какими словами Дин шептал ей на ухо, как он держал её за талию, как стянул с неё мантию прямо у входа в раздевалку. Пэнси зажмурилась, чувствуя, как её саму начинает пробирать неловкость. Даже для неё это было слишком. Она резко поднялась с кровати, пытаясь уйти, но не успела. Гермиона схватила её за руку, дёрнула вниз и усадила обратно. Её улыбка была слишком яркой, слишком неправильной. — Пэнси, ты чего молчишь? — почти шёпотом, но с нарастающим азартом спросила она. — Ты же самая опытная. Поделись… как у тебя это было с Невиллом? У Пэнси внутри всё оборвалось. Её будто ударило холодом, а щеки вспыхнули жаром — не от стыда, а от того, что Гермиона вообще смогла сказать такое. Она открыла глаза и посмотрела на них так холодно, что у обеих дрогнули улыбки. Пэнси усмехнулась уголком губ и протянула нарочито лениво: — Девочки, если вам так нужны сказки на ночь, лучше спросите у него самого. Только учтите, он рассказывает дольше, чем делает. Тишина обрушилась сразу. Гермиона и Джинни переглянулись, растерянные, словно их ткнули лицом в зеркало. Пэнси этим воспользовалась — резко вырвала руку и поднялась. — Развлекайтесь, — бросила она сухо и, не глядя на них, выбежала из спальни. Она спустилась в Большой зал потерянная, шаги отдавались пустым эхом в голове, и всё вокруг казалось каким-то чужим, пластмассовым. Столы гудели голосами, тарелки наполнялись едой, всё происходило, как всегда, но Пэнси не могла до конца понять, что именно сейчас ломалось в этом мире, отчего каждая мелочь царапала слух. Мысли снова вернулись к Гарри. Сколько бы она ни пыталась гнать их прочь, всё было бесполезно — каждую минуту, на каждом шагу она думала о нём. О том поцелуе, который до сих пор горел на губах. О его руках, крепких и неловких одновременно, о том, как его пальцы едва касались её. Она ловила себя на том, что ждёт этого снова. Она села за стол и украдкой посмотрела вокруг. Поведение всех становилось нелепым, словно вывернутым. И тогда в голове Пэнси мелькнула догадка: а что, если этот мир существует только ради них с Гарри? Что, если всё вокруг — эти лица, эти голоса, даже нелепые «развратные» разговоры — лишь отражение их собственных мыслей? Она замерла, цепляясь за эту мысль, и холодное предчувствие прокатилось по телу: если это правда, то каждый её шаг, каждая эмоция и каждое воспоминание способны менять всё вокруг. Она, как всегда, сразу начала искать глазами Поттера на противоположным столом, но сегодня у неё не было сил думать о своей игре с ним. Она знала, что выглядит встревоженной. Среди бывших друзей его не было, и сердце гулко упало вниз. В горле начал подниматься змей страха, холодный и липкий, шепчущий о том, что она останется здесь одна. Пэнси металась взглядом по залу, пока вдруг не зацепилась за блик его очков. Гарри сидел на самом краю слизеринского стола, рядом, в нескольких метрах от Тео и Блейза. Тео что-то возбуждённо говорил, и оба они гоготали, как кони, громко, фальшиво. А Гарри… Гарри сидел чуть в стороне, словно отгораживаясь от их смеха, и смотрел куда-то мимо, в пространство. Он был невероятно смущён: зрачки дёргались, лицо заливал румянец, а пальцы цеплялись за столовые приборы, будто те могли дать хоть какое-то спасение. Пэнси смотрела на Поттера, и в какой-то миг ей показалось, что он тоже понял: всё вокруг изменилось, что-то в этом мире ломалось. Он поднял голову и нашёл её взгляд — прямо, словно хотел подтвердить её собственные мысли. Но в тот же момент к ней двинулся Невилл со своим утренним ритуалом. Она уже знала каждое его движение наизусть: как он склоняется, как улыбается, как касается губами её щеки. Но сегодня что-то изменилось. Его лицо оказалось слишком близко, дыхание коснулось её кожи, и вдруг стало очевидно, что он тянется не к щеке, а к её губам. Пэнси оцепенела на секунду, потом резко оттолкнула его, поднялась так, что скамья заскрежетала по каменному полу. — Вы тут что, все с ума посходили?! — крикнула она, голос сорвался, ударил по залу, заставив обернуться десятки лиц. Она развернулась и выбежала из Большого зала, чувствуя, как кровь шумит в ушах. Краем глаза успела заметить: Поттер тоже поднялся и двинулся к выходу. Дверь хлопнула за её спиной, и Пэнси остановилась, тяжело дыша в пустом коридоре. Через несколько секунд из-за дверей вышел Поттер. Он застыл рядом, в его лице было то же напряжение, тот же страх, что и у неё. — Ты тоже заметил? — выдохнула она, почти шёпотом. Гарри кивнул, взгляд его был твёрдым, и в ту же секунду она почувствовала, как его ладонь находит её руку. Пальцы сомкнулись крепко в замок. Дверь распахнулась вновь — на этот раз выскочил Невилл. Лицо его перекосило. Гарри в первую же секунду шагнул вперёд и заслонил Пэнси собой, словно между ней и этим безумным зрелищем могла встать одна его спина. Она дернулась, схватила его за руку и резко потянула прочь. Они рванули по коридору, шаги били гулко, стены сливались серыми полосами. За ними грохотал Невилл, его крик рвался в спину, вязкий и чужой: — Теперь ты спишь со слизеринцами, да?! Пэнси чувствовала, как кровь стынет в жилах, но пальцы Гарри сжимали её руку так крепко, что она могла бежать дальше. Они влетели в ближайший поворот и, не думая, толкнули дверь кабинета трансфигурации. Гарри затворил её за собой, сердце билось так, что в ушах звенело, и в следующее мгновение он резко подтолкнул Пэнси в сторону высокого старого шкафа. Она влетела внутрь, прижалась к холодной древесине, и через секунду он сам скользнул за ней, плотно прикрыв дверцы. В шкафу было так тесно, что Пэнси оказалась спиной к нему, прижатая к шершавой стенке. Она чувствовала каждой клеточкой его торс, горячий, плотный, сердце колотилось так, что удар отзывался в её собственных рёбрах. Пространства почти не было, и каждый его вдох касался её кожи. Запах моря снова накрыл её, смешанный с лёгкой мускусной горечью, и от этого кружилась голова. Его ладони скользнули к её талии, сомкнулись крепко, словно он боялся, что мир снаружи вырвет её из его рук. Её шея ощутила его дыхание — неровное, сбивчивое, горячее. Оно било прямо в кожу, и от этого внутри всё сжалось, будто страх и желание сплелись в один тугой узел. Шкаф дрожал от их дыхания. Пэнси вжалась в холодную стенку, но чувствовала всем телом, как Гарри держит её за талию, пальцы будто врезались в кожу. Его сердце билось о её спину, и чем сильнее стягивалось молчание вокруг, тем явственнее она ощущала каждый удар. Она наклонила голову чуть вбок, туда где его дыхание прожигало ей шею, и прошептала едва слышно: — Гарри… я думаю… их поведение… оно зависит от наших мыслей. Всё это… мир повторяется, но меняется вместе с нами. Снаружи раздался шорох, словно кто-то прошёл мимо кабинета, и в этот миг он рефлекторно прижал её сильнее, так крепко, что она чувствовала его бёдрами, и под тонкой тканью юбки ясно ощутила его возбуждение. Её дыхание перехватило, в горле встал ком, но вырываться не было сил, наоборот — она поймала себя на том, что не хочет даже шевелиться. — Я тоже об этом подумал, — пробормотал он ей в волосы, голос был хриплым, будто сорванным. Его грудь прижималась к её спине, и каждый новый его вдох отзывался в ней волной, от которой дрожали колени. Через несколько секунд Гарри, будто спохватившись, разжал руки и осторожно убрал ладони с её талии, но отступить не смог — места в шкафу не было, и они всё равно оставались прижаты друг к другу так плотно, что каждый его вдох отдавался в ней. Тишина растянулась, только слышно было, как где-то за стенкой поскрипывает пол и чьи-то шаги уходят вдаль. Они простояли в таком положении еще какое то время. Пэнси чуть повернула голову, так что щекой почти коснулась его подбородка, и шёпотом, в котором сквозила привычная издёвка, протянула: — Так и будем тут стоять? Мы не выходим потому, что боимся Невилла… или потому, что тебе нравится держать меня в таком положении? Она усмехнулась уголком губ, чувствуя, как его дыхание сбивается сильнее, и добавила ещё мягче, почти ядовито: — Признайся, Поттер, шкаф — это лучший способ, чтобы сблизиться со слизеринкой, да? Она ещё не успела ухмыльнуться, когда Гарри вдруг резко развернул её к себе, прижал спиной к холодной стенке шкафа и почти вплотную навис. Его голос прозвучал низко, глухо, но так твёрдо, что у неё перехватило дыхание: — Ты уже не слизеринка, если забыла. В груди у Пэнси что-то дрогнуло и оборвалось. От его жеста, от этой властной резкости, внутри разлилась горячая дрожь, не похожая на страх. Наоборот — ей понравилось, как уверенно он взял её и как куклу развернул к себе, как в этом движении не было ни сомнений, ни неловкости. Такой Поттер возбуждал её ещё сильнее. Она вскинула бровь, будто проверяя его, и оказалась лицом к лицу, всего в нескольких сантиметрах от него. Их дыхание смешивалось, и Пэнси смотрела прямо в его глаза, не отводя взгляда, позволяя и ожидая его следующих действий. Гарри склонился ближе, его губы почти касались её, дыхание горячо щекотало кожу, и Пэнси уже чувствовала, как сердце вот-вот вырвется наружу. Но в этот миг дверь кабинета с грохотом распахнулась. Они оба замерли. Шкаф стал ещё теснее, воздух тяжёлым. Гарри сжал её за талию, словно предупреждая — не двигайся. Снаружи раздались шаги, шаркающие, ленивые, вперемежку со странно влажными, прерывистыми звуками. Поцелуи. Пэнси, затаив дыхание, осторожно скосила взгляд в узкую щель между дверцами. В поле зрения попали каштановые волосы, а рядом — знакомый платиновый блонд. Её глаза расширились, сердце сорвалось в горло, и она почти вскрикнула от шока, осознав, кто это. В ту же секунду ладонь Гарри накрыла её рот, плотно, решительно, и она ощутила вкус соли на его пальцах. Его взгляд был строгим, властным: тише. Его властность обожгла Пэнси, будто её ударило током. Грейнджер и Драко? Они стояли всего в нескольких метрах, сливаясь в поцелуе, и это было настолько невозможным, что сознание отказывалось принимать картину. Она широко распахнула глаза, и тут же встретила взгляд Гарри. Он всё ещё держал её рот закрытым ладонью, но она смотрела на него, словно спрашивала: что нам делать? Гарри тоже замер, зрачки его расширились, в них сквозил шок и что-то тёмное, неприятное. Его пальцы на её губах дрогнули, но он усилил хватку, прижимая её крепче к себе, будто только так мог удержать её от крика. А снаружи происходил настоящий кошмар. Гермиона прижималась к Драко, её пальцы уже рвали застёжки на его мантии, Драко отвечал так жадно, что слышно было, как их дыхание смешивается в один сплошной хрип. В какой-то момент он поднял палочку и лениво, не отрываясь от её губ, бросил через плечо заклинание — дверь кабинета щёлкнула, замыкаясь намертво. Пэнси внутри похолодела. Теперь они были заперты в шкафу, а в двух шагах от них разыгрывалась сцена, которую она не хотела видеть даже в кошмаре. Гарри, прижавшись к ней, стиснул зубы так, что она почувствовала напряжение его челюсти сквозь собственное дыхание. Он отвёл взгляд от щели и закрыл глаза, будто иначе не выдержал бы смотреть на это. Пэнси чувствовала, как внутри всё выворачивается — злость на этот мир, на собственное бессилие, и в то же время стыд за то, что она стоит так близко к Поттеру, чувствует его горячее тело, его дрожь, а в двух шагах от них разыгрывается сцена, от которой мутило. Всё перемешалось, и казалось, что воздуха в шкафу уже не осталось. Она резко подняла руку и убрала его ладонь со своих губ. Смотрела прямо в глаза, голос дрожал, но слова звучали твёрдо: — Все, давай, выходим. Они всё равно не вспомнят нас завтра… если вообще вспомнят, что они сегодня здесь делали. Она осеклась, выдохнула и шёпотом добавила: — Боже… Её пальцы всё ещё держали его запястье, будто для того, чтобы он не успел остановить её. Гарри замер, его лицо было близко, и Пэнси видела, как он борется с собой. Он нахмурился, будто хотел возразить, но в этот момент Гермиона и Драко за дверью прервали свой поцелуй — пауза, и тишина стала натянутой. — Ты слышал? — голос Гермионы был сбивчивым, она оглянулась. Гарри стиснул зубы, взглянул на Пэнси и, словно решив, что уже всё равно, выдохнул: — Ну да… ты права. Его пальцы сжали её ладонь, и он приготовился выйти из шкафа. Гарри толкнул дверцы, и они распахнулись с глухим скрипом. Воздух кабинета ударил им в лицо, пахнущий пылью и чем-то сладким, кажется это были духи «подруги» Пэнси. Гермиона и Драко дёрнулись в сторону, застыв так, будто их поймали на месте преступления: волосы взъерошены, мантии распахнуты, глаза расширены. Пэнси первой нашла голос. Она выпрямилась, словно у неё в руках был меч, и быстро, холодно бросила: — Мы ничего не видели. Мы уже уходим. С этими словами она решительно толкнула оцепеневшего Гарри к двери. Он споткнулся, но послушно пошёл за ней, и через секунду они уже были в коридоре, оставив за спиной ошарашенные и разгоряченные лица друзей. Они вышли в коридор, и дверь за их спинами тихо захлопнулась. Некоторое время стояли неподвижно, будто не верили, что выбрались. Пэнси видела, как Гарри пытается переварить всё, что только что произошло: взгляд его метался, брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел так, словно в голове у него одновременно шумели тысяча мыслей. Она коснулась его локтя и повела за собой. Они свернули за лестницу, туда, где не было видно ни из коридора, ни из дверных проёмов. Там на них навалилась тишина и они оба какое-то время просто молчали, переводя дыхание. Пэнси думала о Гермионе и Драко, о том, что видела их своими глазами, и внутри всё холодело. Эта реальность не просто повторялась — она искажала людей, выворачивала их, превращала в что-то нелепое и грязное. Она подняла взгляд на Гарри. Он тоже смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то до боли родное — усталость, растерянность, но и живое понимание того, что они оба видели и чувствовали. И вдруг они одновременно усмехнулись. А потом смех прорвался сильнее — нервный, сдавленный, почти безумный. Они смеялись вместе, слишком громко для этого места, но не могли остановиться, потому что в этом смехе был единственный способ не сойти с ума окончательно. Смех постепенно стих, оборвался, и в коридоре снова стало слишком тихо. Пэнси всё ещё ловила дыхание, а Гарри смотрел на неё пристально, будто решался произнести что-то давно застрявшее на языке. — Ты больше не избегаешь меня? — спросил он негромко, и в голосе прозвучала такая усталость, что у неё внутри что-то дрогнуло. Его слова повисли в воздухе, смешавшись с эхом их смеха и ещё не до конца ушедшей дрожью. Пэнси вскинула бровь и чуть усмехнулась, пытаясь сбить остроту момента: — А что, тебе нравилось, когда я бегала от тебя? Гарри не улыбнулся. Он шагнул чуть ближе, и его голос прозвучал твёрдо, почти глухо: — Перестань. Здесь никого нет, кроме нас. Во всем чертовом замке остались лишь мы одни, а люди вокруг лишь плод нашего сознания. Ты можешь быть самой собой. Эти слова прозвучали так просто, так безжалостно правдиво, что Пэнси не смогла возразить. Она чувствовала, как привычная маска язвительности трескается, осыпается, и за ней остаётся что-то живое, уязвимое. Она медленно протянула руку и сжала его ладонь. Улыбнулась — впервые не для того, чтобы скрыть или уколоть, а просто потому что он был рядом. — Да, Поттер, ты прав. Пора прекратить, — выдохнула она. Помолчала, всматриваясь в его лицо, и уголки её губ всё же дрогнули. — Но это и есть я сама. Я не могу без этого. Так что придётся смириться: я язвительная слизеринка до мозга костей. В её голосе всё ещё звенела колкость, но теперь в ней было тепло, которое раньше она никогда не позволяла себе показать ему. Гарри неожиданно потянул её на себя, крепко, так, что она оказалась почти вплотную прижата к его груди. Его ладонь осталась на её руке, вторая легла на талию, и взгляд — прямой, жгучий, из под плотных линз его очков— прожёг её до самого дна. — Ты мне нравишься такой, — сказал он негромко, но в голосе не было ни тени игры, ни иронии. Пэнси замерла, потому что впервые почувствовала: он сказал это честно. И от этой простоты её дыхание сбилось. Внизу живота будто вспорхнули сотни крошечных бабочек, трепещущих крыльями так сильно, что ей захотелось согнуться пополам, спрятаться от этого жара. Но спрятаться было некуда — он держал её слишком крепко. Пэнси всё ещё чувствовала, как сердце грохочет в груди, но привычный спасательный круг — её колкость — вырвался наружу быстрее, чем она успела подумать. Она вскинула подбородок и усмехнулась уголком губ: — Ты же у нас теперь со Слизерина, — протянула она ядовито-мягко. — Значит, должен знать, что нравится таким, как я. Она скользнула по нему взглядом снизу вверх и добавила, уже почти шёпотом, но с той самой фирменной издёвкой: — Я жду от тебя свидания, Поттер. И не такого, какие ты наверняка устраивал своей Уизлетте. Улыбка на её лице была дерзкой, но глаза блестели слишком ярко, чтобы её слова можно было принять за пустую игру. Гарри замер на мгновение, его губы дрогнули, словно он хотел что-то возразить, но потом он только усмехнулся и тихо сказал: — Хорошо. Будет свидание. В его голосе не было сомнения, и это заставило Пэнси на секунду сбиться с дыхания. Но она быстро вернула себе привычную маску: развернулась на одних носках, волосы взметнулись лёгкой волной, и уже делая шаг прочь, бросила через плечо: — Только постарайся, Поттер. Её слова повисли в воздухе острым, колким эхом, и она ушла по коридору, не оборачиваясь, но прекрасно зная, что оставила его с горящими глазами. Каждый её шаг отдавался в каменных плитах мягким стуком, и она чувствовала спиной его взгляд — жадный, внимательный, цепляющийся за каждое движение её юбки.