Возвращенцы

      – Ин вино веритас, – глубокомысленно изрекла я, – но… ин аква санитас, – и легко очистила вино в кубке до воды.       Трандуил даже отвлекся от своей писанины, посылая мне вопросительный взгляд.       – Говорю, истина, конечно, в вине. Но и печень не железная.       Трандуил так же молча вернулся к бумагам, явно полагая, что с его-то печенью все в порядке.       Я сидела на аудиенции у Короля в его кабинете. Он настойчиво справлялся о моих успехах в изучении эльфийских наук, коими были язык, история, культура и демон еще знает что. А я не менее настойчиво делала вид, что впервые слышу об этом обязательном пункте моего пребывания в королевских палатах, и ничем порадовать его не могла.       – Помилуйте, мой Король, я тружусь в поте лица на ваших конюшнях! – возмутилась я, да так правдоподобно, что Трандуил вновь удивленно на меня воззрился.       – Зачем, можно спросить? Какая необходимость у тебя в тяжелом труде?..       – Не то, чтобы он был столь тяжелым… – пробормотала я себе под нос.       – И чем таким невероятно важным ты там занимаешься? Косы коням заплетаешь?       – Не только, – возразила я с видом оскорбленной добродетели. – Кобыл еще на речку вожу.       – Надо полагать, сами они не справляются.       – Ну… Я еще слежу, чтобы твои конюхи хоть иногда были трезвыми…       – Единственное твое полезное занятие.       – В котором я, признаться, не слишком-то преуспеваю…       Трандуил лишь вздохнул и вновь обратился к своим письменам, коими был завален весь стол.       «Книгу, наверное, пишет», – подумалось мне, – «миллион первый том эльфийской истории, или ,,Как я продуктивно провел последнюю тысячу лет’’».       – И как же ты собираешься жить здесь, не зная ничего о нашем мире? Как собираешься соблюдать наши обычаи?       – Ты что, считаешь меня невеждой?       – Это новость для тебя?       – О-о-о, – застонала я, сползая в кресле совсем низко и чувствуя себя немощным студентом на пересдаче.       – Я смотрю, моя корона тебя больше не смущает, – произнес эльф, быстрым взглядом оценив мою позу.       Я села ровно.       – Видишь ли, я плохо усваиваю материал, – попыталась зайти с другой стороны я.       – Лорд Андренор разрешил тебе пользоваться библиотекой, – заявил Трандуил тоном «в чем проблема, я не понимаю».       – Да, – согласилась я, поражаясь, как он может не понимать очевидных вещей. – Но есть нюанс.       – Какой же?       – Там все на эльфийском!       – Ты – чародейка и так гордишься этим, но не можешь выучить язык, живя среди его носителей?       А вот это было обидно. Я снова обессилено съехала в кресле, наблюдая, как с зачарованной короны Трандуила срывается крохотный красный листочек и, кружась, опускается на королевское плечо. Магия.       – Лейтиль?       – Да выучу, выучу… Если не забуду.       – Я буду тебе напоминать, – пообещал Король, и прозвучало это угрожающе.       Следующее послание Трандуил написал на синдарине, и мне пришлось долго уговаривать кого-то из эльфов перевести эту дурацкую клинопись. Разумеется, остроухие негодяи отказывались это делать. Даже Гваэнир, мой любимый друг, мой проводник и лучик света в этом эльфийском захолустье, начал нести несусветную дичь, когда я представила королевское послание пред его очи.       * * *       О том, что в конюшнях живет ласка, я узнала, когда однажды, еще летом, поутру обнаружила в гривах у лошадей беспорядочные, туго скрученные жгуты, никакого отношения к косам не имевшие, но явно бывшие рукотворными. Оказалось, что мелкая пакостница лазила по ночам по конским спинам за какой-то одной ей известной надобностью и попутно устраивала бардак в шевелюрах. Эльфы относились к подобным шалостям очень миролюбиво, и ласку выпроваживать не собирались. Им не составляло труда разбирать ее творения, хотя руками делать это было бесконечно долго. Зато магии жгуты поддавались замечательно, и кони вскоре привыкли, что периодически я колдую над ними, избавляя их от шедевров парикмахерского искусства от местного конюшенного цирюльника.       В очередной раз занимаясь тем же самым, я закончила с долгогривым Тазарином Нифредили, к которому ласка прикладывалась больше всех, и вышла на топот и неистовое ржание: во дворе Тенион отважно сражался с беснующимся Раваном. В одной руке эльф держал конец веревки, накинутой на шею жеребца, в другой – деревянный гребень.       – Выглядит, как сеанс экзорцизма, – поделилась я с Гваэниром, завороженно глядя, как блестящее намасленное копыто живописно пролетает в дюйме от лица эльфа.       – Раван опять искупался в репейнике, – будничным тоном, будто сообщал о погоде, поведал мне друг и протянул корзинку с сушеными грушами.       – А, – я взяла кусочек, не отрывая взгляда от поля брани.       Очевидно, Тенион хотел договориться с Раваном по-хорошему, напевал ему что-то душевное, но этому коню все было едино: хоть пой ты ему, хоть на него ори, – он ясно давал понять, что на переговоры решительно не настроен. Я вопросительно обернулась к Гваэниру, но тот наблюдал за битвой меланхолично, будто за чем-то обыденным. Подумаешь, друга сейчас затопчут. С кем не бывает.       Раван же, в конец осатанев, хищно вцепился в плечо эльфа и дернул. Я ахнула. Послышался отчетливый треск разрываемой ткани. Тенион звонко и красноречиво выругался на синдарине и отпустил жеребца.       – Пес с тобой, балрогов сын! Ходи так!       Раван же, отвоевав свое, отбежал на несколько шагов и деловито принялся ощипывать кусты. Будто и не его только что черти раздирали.       Оставив безучастного Гваэнира жевать свои груши, я нырнула в конюшню вслед за эльфом, дабы оценить масштабы ущерба, но, к счастью, Тенион не пострадал – пострадала лишь его одежда. Сняв порванную тунику из плотного, непромокаемого велюра и оставшись в исподней рубахе, он ковырялся теперь в ларце с мелкими бытовыми принадлежностями.       – По шву разошлась, – сказал эльф, найдя наконец игольницу. – Дитя Утумно…       – Не торопись, mellon, – остановила я его, и коротким усилием порванная, было, нить на глазах стала целой и стянула края материи, как ни в чем не бывало. – Так вернее будет.       – Ты ведь не только по мелочи колдовать умеешь? – послышался за моей спиной голос Фелдора, когда с магией было покончено.       – А что, ставки повышаются? – непонимающе переспросила я.       – Слыхали мы, что маги весьма неплохи в бою, – пояснил Тенион, одеваясь.       – Парочку формул знаю, – кивнула я, все еще не понимая, к чему они клонят. – А у вас какое-то предложение намечается?       – В верном направлении мыслишь.       – Сегодня в ночь мы отправляемся на западную границу, к дозорным Фарона, чтобы помочь решить им один щекотливый вопрос.       – Паучий вопрос, – многозначительно добавил Фелдор.       – Не желаешь ли присоединиться?       Перспектива попутешествовать и безнаказанно поколдовать меня сразу же захватила. На радостях я уже хотела было ответить «да», когда перед внутренним взором проплыло сердитое лицо Короля, и я резко изменила курс на «возможно». Без официального разрешения моего венценосного покровителя пускаться в безудержные приключения было рискованно, а потому совсем скоро я стояла перед Королем в его покоях с прошением и умоляющим выражением на лице. Как и ожидалось, на мой вопрос Трандуил отреагировал прохладно.       – Наши западные границы небезопасны – нечего тебе там искать, – заявил он, шелестя мантией мимо меня. – Если хочешь, тебя проводят на восточную границу: она здесь, рядом, и с опушки открывается чудесный вид на Одинокую Гору и Озерное Королевство.       Трандуил прошествовал из гостиной в свой кабинет; я как рыба-прилипала следовала за ним.       – Но я же буду не одна. Я поеду с Тенионом и Фелдором.       – К чему им такая обуза?       – Они сами позвали, – чуть не задохнувшись от возмущения, возразила я.       – Из вежливости.       – Неправда. Я могу отличить вежливость от добровольно предложенного.       – В самом деле?       Я промолчала, осознавая, к чему могут привести подобные повороты нашего разговора. Как минимум к его категоричному «нет».       – Просто хотела сменить обстановку… – я попыталась нащупать королевскую жалость и слегка на нее надавать. Хотя, когда это мои манипуляции работали?       – …И выбрала для этого не самый лучший способ. А если ты так страдаешь от безделья, то я без труда тебя займу, – Трандуил отложил свои письма, очень проницательно на меня посмотрел и спросил после длительной паузы. – Ты решила что-то с камнями, которые я тебе передал? С теми, что были при орках?       Я остолбенела, чувствуя, как по хребту бежит гадкий холодок неожиданности. Я совсем забыла про камни!       – Мы в процессе… – неуверенно проблеяла я, с ужасом вспоминая, где и когда их в последний раз видела. Впрочем, мой виноватый вид говорил сам за себя, как и укоризненный взгляд Короля говорил о том, что он все узнал.       – Верно ли я понимаю, что изучению языков, литературы и наук ты предпочитаешь ошиваться в поисках приключений, неважно где, неважно каких, лишь бы не сидеть на месте?       – Да, – удрученно призналась я. В конце концов, Трандуил очень емко сформулировал ту главную причину, по которой я всегда была троечницей.       – Ты как мой сын, – вынес неожиданный вердикт Король.       – Это называется «склонность к авантюризму», – встала на нашу с принцем защиту я.       – Это называется «разгильдяйство», – парировал Трандуил.       Он, как всегда, действовал по принципу: «переубедить мне вас не удастся, поэтому давайте сразу перейдем к оскорблениям».       – Прошу заметить, Леголаса никто разгильдяем не считает.       – Леголаса не считают разгильдяем такие же разгильдяи, как он сам.       «Тебя послушать, так ты один в Королевстве делом занят».       К счастью, мне хватило благоразумия не сказать это вслух и уйти с зыбкой почвы Трандуилова терпения. Однако молчание неприятно затягивалось, а я так и не получила ответа на свой главный вопрос. Король отстранено разбирался в своих документах, а я разглядывала серебристо-зеленое полотно с золотым узором из переплетенных ветвей, висевшее позади высокой резной спинки его кресла – стяг Лесного Королевства.       – Так что?.. – осторожно поинтересовалась я, поняв, что добровольного ответа не последует, но отчаянно решив вытрясти его любым способом. – Можно мне ехать?..       – Я не могу тебе запретить, – откликнулся Трандуил, равнодушно и все так же на меня не глядя. – Езжай.       * * *       А вечером Тенион, вооружившись ведром мелких красных яблочек, обрезал жующему Равану гриву по самую шею, не оставив тому даже короткого ежика. Психанул. И не сказать, что бы этим вандализмом он коня испортил: под гривой скрывался крутой изгиб шеи и он, больше ничем не прикрытый, вместе с длинным затылком недвусмысленно намекал на родство Равана с лебедями.       Понаблюдав за конем какое-то время, я подошла к эльфу, извинилась и сказала, что не поеду.       * * *       – Нет, это снова не та!       – Я других не знаю.       – Да перестань, ты знаешь их миллион!       В ту же ночь мы сидели с Гваэниром недалеко от реки в абсолютно непроницаемой мари белого и густого, как сливки, тумана. Он был нестерпимо плотным и мокрым, полным тяжелых запахов влажной земли и преющих листьев. Изредка из тумана выныривали призраки белых лошадей – то целиком, то по частям, будто миражи в море, и тут же скрывались в дымке опять. Их тихая поступь была неразличима, – звуки терялись и глохли, – а потому казалось, что кобылы мне чудятся.       Отсыревшая и порядком замерзшая, я приставала к другу в надежде, что он сыграет мне уже еле слышную за давностью воспоминаний мелодию, с которой однажды, такой же прохладной осенью, познакомил меня Трандуил. Почему-то мысль о том, что Гваэнир может ее вовсе не знать, меня не посетила. Не мог он не знать.       – Мне играть все по очереди? – уточнил друг, даже не думая браться за инструмент. – Или, может, поможешь и сама исполнишь по памяти?       – И помогу.       Я протянула руку, и в мою ладонь послушно легла длинная и тонкая, посеребренная и расписанная растительностью свирель. Я на миг прикрыла глаза, воскрешая тот вечер, бук, возле которого мы сидели и изумрудное пламя зачарованного костра. Вдохнув поглубже, я поднесла инструмент к губам.       В отличие от трубного, чуть шероховатого звучания панфлейты, свирель Гваэнира звенела высоко и чисто, и ей был нипочем даже вязкий туман – мелодия пробивалась сквозь него волнорезом. Я не могла повторить ее так быстро, как играл Трандуил, однако даже в моем неумелом исполнении она казалась наполненной магией.       – Ах, ты про это, – сказал Гваэнир слегка разочарованно, когда я опустила флейту, – так это музыка авари. Но где ты могла ее слышать? Здесь, в Лесном Королевстве, мы ее не играем.       Я, все еще будучи под впечатлением, никак не могла разделить огорчение друга.       – Мне кажется, она будоражит лес, – только и сказала я ему.       – Разве? – на лице Гваэнира нарисовалась уже знакомая мне жалость, с какой эльфы относились к дремучим и необразованным невеждам, коими, по их мнению, являлись почти все смертные. – Что же в ней особенного?       – Не знаю, но когда Трандуил играл, так и было.       – Так вот откуда ты знаешь эту мелодию. Что ж, Лейтиль, наш Владыка не обычный лесной эльф, его ближайшие предки были Первыми, открывшими глаза на берегу Куивиэнена, и в его крови течет эта память. Любая музыка в его исполнении будет будоражить лес.       – Он что, колдун? – шепотом, будто кто-то мог услышать нас в этой глуши, уточнила я.       – Если все упростить так, как ты это любишь, – так же шепотом поведал мне друг, – то да, он колдун.       – Я так и знала… А можешь еще что-то сыграть из репертуара авари?       – Но зачем? Чем она так тебе нравится?       – А ты сыграй и посмотрим.       Гваэнир больше не стал противиться, и заиграл что-то похожее, вот только теперь оно не было бодрым, а скорее задумчивым и неспешным, как течение реки неподалеку. И опять я заметила, как замерли лошади, прислушиваясь, как запел ветер в унисон музыке, как над нашими головами захлопали невидимые крылья. Казалось, туман, и тот ожил. И вновь меня охватило странное чувство древности и чего-то первобытного, но очень знакомого и родного, как первые детские грезы, как старые сказки, услышанные в младенчестве и давно позабытые. Как истина, которую не нужно пояснять, или история, что не нуждается в словах.       – Ну как? – насмешливо спросил Гваэнир, оборвав музыку на высокой ноте. – Ты преисполнилась?       – Как странно, что ты, эльф, и не чувствуешь магии в ней.       – Я чувствую, хоть крови авари во мне нет, и я принадлежу к роду эльдар, но и мои далекие праотцы играли нечто похожее. Однако, когда синдар прибыли в эти леса, они привезли с собой столько чудес: легенд, заморских цветов и свою удивительную музыку, – и мы обменяли свою самобытность на те чудеса. Теперь их музыка милее нашим сердцам и ближе.       Я поняла, о чем толковал Гваэнир, – это ее мы слушали на празднике. Музыка высших эльфов действительно отличалась: она была искусной, затейливой и высокопарной, удобной для танцев. Она была светской. И волшебства в ней было значительно меньше.       – Но она прекрасна, как ограненный самоцвет, – будто услышав мои мысли, возразил друг. – К примеру, аметист. Я знаю, что ты любишь камни и можешь меня понять.       – Люблю… – задумчиво согласилась я, слегка увязнув в собственных ощущениях. – И украшения с аметистами люблю, но видел ли ты когда-либо аметистовую жилу? – я вопросительно взглянула на друга и продолжила. – А я видела, однажды. Это было в скалах Тор-Унде, мы искали там источники магии, а нашли месторождение камней. Длинная жеода от самого свода пещеры открылась нам в ответ на наши чары, белая по краям, но с сияющей пурпурной сердцевиной, такой темной и глубокой, будто вселенная, будто глубины тех океанов, что мы проплыли на пути к ней. Такая древняя и дикая, как эта музыка авари. И такая же прекрасная.       – И что вы сделали с той жилой?       – Ты хочешь знать, пустили ли мы ее на серьги и бусы? Нет. Те шхеры заповедные, мы не трогаем их. А жилу мы закрыли обратно, чтобы следующие поколения студентов могли отыскать ее вновь.       Как и всегда, воспоминания об Академии и наших экспедициях к Шепчущим Гротам отразились уколом в сердце. В груди болезненно защемило, и я замолчала.       – Может, ты хотела бы сыграть музыку ваших краев? – предложил Гваэнир в ответ на мое молчание. – А я бы с удовольствием с ней познакомился.       – Если честно, музыкант из меня так себе… – попыталась отказаться я.       – Я обещаю, что не буду слишком придирчив, – заверил меня друг.       В раздумьях я погладила флейту, что уже ждала на моих коленях, и кивнула. В конце концов, что мне стоило?       «Песнь Чайки» обычно игралась на скрипке и лютне, и на флейте, по моему мнению, она получалась чересчур уж задорно и бойко, и не передавала той размеренности, но при этом звучала гораздо более воодушевляюще. Побродив по закоулкам моей памяти, полюбовавшись на малиновый закат в тропиках, опавшие в штиль паруса, бирюзовую зыбь на воде и садящееся меж дальних островов солнце, я так и не доиграла. Надо было выбрать что-то другое.       – Ты не оставляешь попыток показать мне свой дом, показать мне море.       Я изумленно воззрилась на друга.       – С чего ты так решил?       – Это ведь песня о нем, – просто ответил Гваэнир.       – Как понял?       – Услышал шорох волны и крики чаек, когда ты играла.       Конечно же, я Гваэниру не поверила, решив, что тот просто догадался.       – Мне бы такой слух. Но я же Водный маг, что я еще могла тебе сыграть?       – И то верно.       Помолчали. Прислушиваясь к себе, я так и не смогла разобраться, стало ли мне легче, когда я выпустила воспоминания и поделилась ими с другом, или, наоборот, они меня ранили.       – Сыро, Гваэнир, – пожаловалась я, вытирая лицо рукавом и чувствуя, как насквозь промокшие штаны неприятно липнут к коже. – Поехали домой, а?       – Нет, давай еще посидим: эта ночь такая чудесная.       – Все о чудесах толкуешь, но где они, твои чудеса? – ворчливо спросила я, ничего кроме кромешного тумана не наблюдавшая.       Но эльф будто не слышал. Он снова витал в своих эльфийских мечтах, обратившись взором к невидимому небу. А когда он запел, дымка вокруг начала постепенно рассеиваться, и я с удивлением заметила, как проступают в ней силуэты лошадей и очертания берега реки, и облака, что застили небо, расступаются, обнажая черную небесную гладь, вышитую россыпями звездных бриллиантов, и луну, что так не вовремя решила вздремнуть в ворохе одеял. Безмолвно понаблюдав за другом, я поняла одно: если эльф вознамерился взглянуть на звезды, то никакие тучи и туманы не могут стать этому помехой.       А Гваэнир растянулся на мокрой земле, ничуть не смущаясь ее неприветливости, и предался излюбленному эльфийскому занятию – созерцанию звезд. И чем больше он пел, тем больше проявлялся небесный рисунок: звезды становились ярче, луна – желтее, и был виден каждый ее кратер и размытый, дымчатый край – она убывала. И длинный Млечный Путь, фиолетовый и глубокий, будто та самая аметистовая жила, раскинулся над нами, теряясь в кронах вдалеке – тот самый путь, объединяющий все миры, все вселенные.       – Как же вы их все любите, – произнесла я, глядя на блаженное лицо друга и отчего-то досадуя на непреодолимую тягу эльфов к небесным светилам и отчасти завидуя ей.       – Звезды – это свет вечности, – прервав песню, пояснил друг. – Они единственные свидетели всех прожитых эпох, летописцы, беспристрастные и далекие. И даже когда время и мир иссякнут, исчерпают себя, они все так же будут светить и хранить в себе память. Как эхо. Отпечаток колеса времен.       Признаться, я мало что понимала из его объяснений (наверно, для этого нужно было родиться эльфом), но и не спросить не могла.       – И каково это – жить вечно?       – Жить вечно? – отчего-то рассмеялся друг. – Но никто из нас не живет вечно… просто очень долго, я бы сказал.       – Но эльфы же бессмертны, – предположила я, уже начиная сомневаться. – А иначе зачем вы всех прочих называете «смертными»?       – Это не так. Мы смертны, как и все сущее, созданное Творцом. Иные из нас отплывут в благословенные земли на Запад, и кто знает, как сложится их судьба, иные – падут в боях от ран и не пожелают вернуться, а иные…       – Что значит «не пожелают вернуться»?       – Останутся в Чертогах Мандоса, в Залах Ожидания.       – И чего же они там будут ждать?       – Попав туда по какой-либо причине, эльдар ожидают суда и, если получают возможность вернуться, но не желают этого, то остаются в Чертогах. И ждут там конца. Конца всего сущего.       – И что, были те, кто не вернулся?       – Были. Но я же рассказывал тебе о Намо и его Чертогах совсем недавно.       – Значит, забыла.       – Не думал, что память может быть настолько короткой, даже человеческая. Но в этом есть и своя прелесть: я смогу рассказывать тебе одни и те же истории, и они каждый раз будут тебя удивлять.       – Согласна, план во, – и я подняла вверх большой палец.       Гваэнир рассмеялся.       – Чудная ты.       – А ты захотел бы вернуться из Чертогов, если бы там оказался?       – Возможно, – ответил Гваэнир задумчиво. – Но иногда мне кажется, что все самое важное со мной уже случилось. Здесь, в Средиземье.       По небу пронеслась падающая звезда, чиркнув напоследок огненным хвостом, и эльф проводил ее взглядом.       – Ты не договорил… – позвала я замолчавшего друга, – что станет с теми, кто не уйдет в Аман и останется в Средиземье?       – Я не знаю, – откликнулся эльф глухо. – Никто не знает. Но их жизнь не будет бесконечна. Мы не бессмертны – бессмертна лишь память о нас. Ответь мне, Лейтиль, – эльф повернулся ко мне, и я увидела, как он серьезен, – а куда отправляются смертные после кончины? Где можно вас потом отыскать?       – Нигде, – отозвалась я, обнимая под плащом колени и укладывая голову на них. – Мы умираем и все.       Какая-то необъяснимая тоска промелькнула в глазах друга, и он вновь обратился к звездам, будто они могли опровергнуть мои слова, дать ему другой ответ.       – Наши созвездия похожи на ваши? – спросил он наконец, и голос его не показался мне печальным.       Я присмотрелась к звездной картине: пожалуй, дома я такого яркого ночного неба нигде не встречала, хотя у нас на Юге луна казалась крупнее и ближе, будто фонарь.       – Я не знаю. Вроде да. Похожи.       Эльф приподнялся на локтях удивленно.       – Ты, морячка, и не знаешь звезд? Я слышал, что в море лишь по ним и можно ориентироваться.       – Люди да, ходят по звездам. Но не маги: у нас есть волшебные компасы и всякие разные чары…       – Выходит, вы совсем беспомощны без своего волшебства.       И Гваэнир, заложив руки за голову, вновь растянулся на мокрой подстилке из листьев и начал тихонько что-то насвистывать. Глядя на друга, я поежилась и запахнулась в плащ поплотнее.       И кто еще из нас был чудным?       * * *       Братья вернулись с охоты на пауков совсем скоро и в качестве трофеев привезли с собой по две кошмарные паучьи лапы: огромные, черные и шипастые. И с помощью нехитрой конструкции из тюка соломы, накрытой темной мешковиной, и старых, уже ржавых, кусачек вместо жвал, соорудили весьма правдоподобное чучело гигантского арахнида. Когда я, ничего не подозревающая и погруженная в думы, увидела монстра во дворе конюшен, то чуть не попрощалась со здравым умом и светлой памятью. От испуга я запустила в чучело огнем и подожгла солому, которая вспыхнула будто факел, и огонь едва не перекинулся на деревянные строения рядом.       Эолдир потом не стеснялся в выражениях, а Гваэнир наотрез отказывался переводить мне, в какое место начальник обещал братьям эти паучьи ноги засунуть.       * * *       «Сейчас бы кофейку…»       На следующее утро я сидела на ступеньках своего дома, помешивая палочкой импровизированный чай из черной рябины, меда и душистых листьев смородины, и размышляла, стоит ли идти на работу, или я хочу ее прогулять самым бессовестным образом.       С самого рассвета такими же сомнениями терзалось и небо: то являло в прогалах золотой листвы лоскуты голубого атласа, то вновь затягивалось непроницаемой пеленой серости и безнадеги. Выросшая в краях вечного лета, я и помыслить не могла о том, как сильно может зависеть настроение и самочувствие от подобных метаний. Едва забрезжит в душе луч надежды, как его тут же накрывает тоскливой апатией, и потом все повторяется вновь.       В итоге решив ударить по тоске трудом, я все же направилась в сторону конюшен и, уже подходя, почувствовала, как в стылом осеннем воздухе от них исходят алкогольные пары.       – Что за пьянство с самого утра? – возмутилась я, не веря своим глазам: кони стояли нетронутыми, а все трое играли и пили. – Или вы с вечера не заканчивали?       – Не далее, чем только что, нас посетил королевский виночерпий, – поведал мне Гваэнир, наполняя чашу. – И передал наилучшие пожелания от Короля в виде пары бутылок дорвинионского.       – Ага, прям сам Король так и передал…       – Ну, он непременно передал бы, если бы не был так занят делами государственной важности, – пояснил Тенион и жестом пригласил присоединиться.       – Нет уж, спасибо, рановато для возлияний.       – Вот и я им, бездельникам, говорю, – пришел мне на помощь Эолдир, однако и в его руке был кубок с вином, к которому эльф тут же и приложился.       Дабы не видеть этой картины и не подвергать себя искушениям, я засучила рукава и направилась к полным дождевым бочкам, чтобы набрать воды лошадям. Я подумала, что сейчас напьюсь, мы сядем играть, я опять все проиграю, возможно, даже свою голову. А голова мне понадобится.       «Нет уж, больше никаких ваших дурацких игр».       * * *       – Маги, Гваэнир, ну сколько можно? Ты опять жульничаешь! – возмущалась я, пока мой друг от души хохотал: никаких оправданий у него больше не осталось, и он просто смеялся.       – Все было честно, – поддержал товарища Фелдор.       – Я не настолько глупа, – огрызнулась я на того и вновь обратила свой гнев к Гваэниру. – Покажи, что у тебя в рукаве!       – В следующей партии отыграешься… – осторожно попытался усмирить меня Тенион: таким же елейным голосом он обычно разговаривал с Раваном, – и это взбесило меня несказанно.       – Я не буду больше с вами играть! Вы жулики и мерзавцы!       Я вскочила на ноги, одним только чудом удержавшись от того, чтобы не перевернуть наше игральное поле к демоновой бабке.       – Неистовая женщина, – послышалось за спиной.       – Мерзавцами нас называет...       – Свирепая, как барсучиха, – они даже не пытались понизить голос!       – Я вообще-то все слышу!       – Надулась, как индюшка…       «Ах так, вот вам тогда за индюшку», – подумала я, и все остатки их драгоценного винища превратила в воду. – «И больше никаких ваших дурацких заданий».       * * *       – Наше присутствие во дворце вызовет подозрение, но твое – нет, – увещевал меня Тенион, как самый способный по части общения с нервнобольными.       – Сколько брать? – поджав губы, холодно уточнила я.       – Сколько унесешь.       – Если Король узнает, что я тырю вино из его погребов…       – Он не узнает, – пообещал Тенион.       – Мы ему не расскажем, – поддакнул брат.       – И где эти ваши погреба вообще находятся?       – Братец, нарисуй-ка карту для Лейтиль.       Сложив руки на груди, я с яростным терпением наблюдала, как Фелдор неспешно достает пузырек с зелеными чернилами и фазанье перо, как разворачивает свиток бумаги, как кладет отвесы из оникса по углам, чтобы тот не свернулся обратно, как деловито проверяет остроту пера.       «Быстрее можно? Так до ночи не управимся».       Конечно же, больше всех я сердилась на саму себя: за то, что опять купилась на эльфийские уловки. Хотела же утром дома остаться. А теперь предстояло чесать в пасмурных сумерках до дворца и искать там мифические погреба.       – Там тебя встретит виночерпий.       – Его зовут Галион.       – Как я его узнаю?       – Узнаешь, – заверил меня Фелдор, вручая схематичный набросок карты. – Не ошибешься.       Я бегло взглянула на рисунок и, ничего в нем не поняв, решила, что разберусь на месте.       – Поганцы… эксплуататоры… – ворчала я, стряхивая с себя опилки, пыль и конскую шерсть в попытках выглядеть прилично, – …ладно, так нормально.       Дождь наконец-то определился и решил, что ему – быть, и теперь снаружи неприятно накрапывало. Идти никуда не хотелось – хотелось зарыться в сено на антресолях и предаваться меланхоличным воспоминаниям о теплом лете.       – Если позволишь, я провожу тебя и подожду, пока ты не управишься, – предложил Гваэнир, только что закрывший стремительно намокающий табун и нагнавший меня по дороге во дворец.       Я сделала вид, что ни с какими Гваэнирами не знакома.       * * *       Оказалось, что служебные и хозяйственные помещения находились на нижних уровнях, и спускаться туда нужно было по той же лестнице, что вела и к темницам, по которой я уже однажды ходила с Королем. В какой-то момент она разветвлялась, не доходя до тюремных камер, и делала крюк, ныряя в освещенный тоннель. Дойдя до него, в неестественной тишине мне вдруг явственно почудился чей-то шепот, и я помедлила. В попытках совладать со своим нездоровым любопытством, я сделала несколько неуверенных шагов в нужную мне сторону, однако внезапный звук вернул меня обратно – затаив дыхание, я слушала, как чьи-то длинные одежды шуршат по камню. Медленно и все еще едва дыша, я вернулась к тюрьмам: их решетки скрывались во тьме, и я не могла понять, есть ли кто в камерах, а потому кралась, стараясь ступать совсем неслышно. Эльфийские сапоги мне очень в этом помогали. Света редких факелов ни на что не хватало, и я зажгла крохотный огонек в своей руке. Впереди никого не было, и я уже решила, что в отсутствии стражи и темницы пусты, а шепот мне мог и померещиться.       Но я ошибалась.       То, что там находился орк, первым мне подсказал мой нос, учуявший знакомый смрад. Во второй камере действительно сидел узник. Я сразу же узнала его – та самая тварь, которую мы допрашивали однажды. Все такой же уродливый, он стоял в холодном свете моей магии, уставившись в стену перед собой, и руки его были связаны веревкой. Вновь, как и тогда, меня настигло странное оцепенение, и я не могла пошевелиться, а лишь смотрела, разглядывая каждую отвратительную деталь его облика, вдыхая орочью вонь.       Тогда он медленно обернулся ко мне, и наши взгляды встретились. Я машинально сжала кулак, погасив свет, а орк бросился к решетке, схватился за нее связанными руками и прижался безобразным лицом к медным витиеватым прутьям. В страхе я отшатнулась, однако лестница была узкой, а за спиной ширилась не прикрытая перилами пропасть пещер.       Неверные блики от огня играли тенями на его лице, изуродованном старыми глубокими шрамами – они мешали распознать эмоции, но мне удалось рассмотреть улыбку, точь-в-точь, как в первую нашу встречу.       – Bûrzum sundog dajatar at murz-al.       Не знай я о существовании Темного наречия, не услышь я его однажды в воспоминаниях Трандуила, я бы подумала, что орк рычит на меня, как животное. Но это был он – язык Мордора. И после этих слов, после скрежещущего, скребущего по нервам голоса я будто очнулась и, не желая больше испытывать судьбу и проглатывая ступени, стремительно рванула обратно.       * * *       В отличие от темниц, погреба и кухни были светлыми и полными божественных ароматов свежей выпечки, трав и вина, и я сразу решила, что лучше поужинаю во дворце вкусным хлебушком и олениной, чем буду трапезничать со своими коллегами-аферистами. Спускаясь по лестнице, я рассматривала высокие полки, на которых нестройными рядами теснилась разного рода глиняная, деревянная и фарфоровая утварь, золоченые и серебряные кубки и кувшины, башни из винных воронок рядом с хитроумными приспособлениями для открывания бутылок. Но виночерпия среди этого добра видно не было, зато стало понятно, почему темницы не охранялись: двое стражников в доспехах и серебристо-зеленых плащах сидели за столом и играли в то же, что и мы на конюшнях. И, разумеется, это не могло не сопровождаться беспрестанными возлияниями: их тяжелые форменные шлемы небрежно лежали на красивой, со вставками янтаря столешнице в компании по меньшей мере дюжины разной наполненности бутылок. Эльфы были настолько увлечены игрой, что даже не сразу обратили внимание на мое появление. Я кашлянула.       – Это же леди Лейтиль собственной персоной! Ni veren an giñovaded! – воскликнул один из них и жестом пригласил за стол. – Присоединяйся к нам.       А меня аж перекосило в лице при виде эльфийских рун.       – Благодарю сердечно, господа, я на задании. У вас там, кстати, орк сквернословит.       По лицам стражников было заметно, что их застали врасплох.       – Зачем ты спускалась к нему? – с подозрением спросил второй эльф.       – Лестницей ошиблась, – наврала я.       – Ты разговаривала с ним?       – Скорее он со мной.       Эльфы переглянулись.       – Что он сказал? Можешь повторить? – попросили они.       – Боюсь, мне не хватит актерского таланта и словарного запаса, чтобы изобразить это, но вряд ли там было хоть одно приличное слово.       – Да, ты права. Следовало бы отрезать ему его гнусный язык.       – Но зачем Король маринует этого орка в темнице? Почему не казнит?       – Владыка не делится с нами своими планами. Наша задача лишь выполнять его указания и стеречь пленников, которых он нам доверяет.       Я оглядела бравых молодцев, таких важных и источающих такое хмельное амбре.       – А я думала, вы виночерпия с его погребами стережете. От посягательств местных жителей. Где, кстати, он?       Стражники указали мне куда-то в сторону распахнутой дверцы в подпол, а сами подхватили свои шлемы и, проигнорировав оставленный на столе бардак, отправились на службу.       Спустившись по шаткой деревянной лесенке, я сразу поняла, что это она – святая святых Трандуила. Внезапно меня окружили десятки огромных бочек, бесконечным коридором уходившие во тьму. Каждая из них имела кран и табличку с начертанным рунами названием, и все они перемежались стеллажами, плотно набитыми прессованной соломой, в которой хранилось неисчислимое количество бутылок дорвинионского. Бутылки эти располагались горизонтально, и я смогла разглядеть, что пробки были укупорены красным и зеленым сургучом, и на каждой из них стояла печать Королевства, – Трандуил запечатывал письма такой же.       Влажная свежесть исходила снизу, из-под дощатого пола, и если прислушаться, то можно было различить тихое, но бойкое журчание. Похоже, это Быстрая пробегала там, внизу, неукротимым потоком и своей прохладой создавала нужные для хранения вин условия.       И пока я, разинув рот, созерцала размах алкоголизма местного Владыки, ко мне сзади тихонько подкрался сам хранитель царской сокровищницы.       – Ты от моих братьев, – прозвучало неожиданно, и я в прыжке обернулась.       При первом же взгляде на Галиона я сразу поняла, что он брат Тениона с Фелдором: все трое были удивительно похожи. Так вот откуда росли ноги у их пьянства. Конечно, как не спиться, когда родной брат – королевский виночерпий.       – Да. Им не хватило утренней порции.       – Сколько нужно? – лишь уточнил он, и, решив, что у меня две руки, я попросила две.       Галион кивнул, усмехнувшись, и предложил мне подняться и отужинать, пока он подыскивает нужное: как и все эльфы, он был крайне проницателен и разглядел мой жалобный оголодавший взгляд.       Эльф прошел в соседние помещения, бывшие кухнями, и спустился обратно в погреба, а я осталась ждать за янтарным столом, прибравшись на нем и спустив на пол оставленные стражниками недопитые бутылки.       А чуть позже, отведав мясного жаркого со свежайшей, еще горячей и обжигающей пальцы, лепешкой, я закусила горсткой орехов, но большего в меня, увы, не поместилось. И, как и всегда, это разочаровало Галиона, который появился с двумя бутылками темного стекла.       – Ешь, как синица, – неодобрительно заключил он.       – Нет, сегодня я индюшка, – возразила я.       – Это ничего, крепкие напитки пробуждают аппетит, – заверил меня Галион и представил принесенные напитки. – Вино из этого сорта красного винограда мы выдерживаем в дубовых бочках по три сотни лет, не меньше. Благодаря этому оно приобретает свой аромат, похожий на аромат гвоздики и жасмина, но при этом остается совсем легким. А это вино из жимолости, терпкое и очень крепленое, совсем молодое: полагаю, вы с ним ровесники, – сверкая медовыми глазами, рассказал эльф и, метнув на стол кубок мастерским жестом, уже приготовился вскрыть сургуч и откупорить бутылку.       – Нет! – остановила я его в панике. – Спасибо, не нужно, я не буду пробовать. Все равно сомелье из меня никудышный: я пьянею раньше, чем распознаю аромат.       Галион выглядел слегка огорченным моим отказом, а я, поблагодарив виночерпия, поспешила скорее покинуть погреба – и без того задержалась.       Поднимаясь на поверхность и радуясь, что осталась незамеченной, я, конечно же, по закону подлости, единому для всех миров, с разбегу столкнулась с лордом Андренором. Облаченный в черную с золотом бархатную мантию, эльф держал в руках что-то похожее на сложенный латунный телескоп и явно не ожидал, что я вихрем выскочу с лестницы, на которую он вот-вот собирался ступить.       – Лорд Андренор, – впопыхах поприветствовала я эльфа и неестественно широко улыбнулась, пряча бутылки за спину и сожалея, что не укрыла их с помощью чар. – Доброго вечера.       – Galo bain morn le Leithil, – откликнулся он, с подозрением разглядывая меня: едва ли можно было хоть что-то утаить от подобного взгляда. – Могу я рассчитывать на ваше благоразумие?       – Конечно, – заверила я лорда, пятясь спиной в направлении выхода. – Можете.       «Пить-то не я буду».