Хвойный мёд

      За последние шесть лет Чхве Сан впервые осознал, насколько тяжело быть отцом-одиночкой.       И, нет, он не был плохим отцом, он не спихивал единственную любимую дочь на невесть кого, не избегал игр с ней и не сторонился вопросов воспитания, совсем нет. Как раз наоборот: если сравнить Сана с другими отцами-альфами, то он явно выиграет по всем параметрам и подкупит примерным поведением, начиная от искренней заинтересованности в бессмысленном детском лепете и заканчивая почти панической обеспокоенностью за будущее своей малышки. Даже в детском саду, а потом в начальной школе, сидел в первом ряду, поддерживая неуклюжую Иын, улыбающуюся ярко-ярко, демонстрирующую очаровательнейшие — такие же, как у отца — ямочки на пухлых щечках, в то время как остальные места занимали родители-омеги. Сан каждый раз прибегал, вырываясь из загруженного графика, на очередной утренник, втайне надеясь увидеть среди родителей других альф. Но расстроенно и разочарованно хмурился, понимая, что многие дети снова останутся без должного внимания. Очень часто замечал, как детишки, не найдя в толпе горящих глаз родителей, едва не плачут от обиды, и это вызывало в его разодранной груди, полной отцовской любви, бессильную ярость. Сан не понимал, как можно настолько безответственно и безразлично относиться к своему ребенку; и ладно альфы — общество привыкло, что они особо не вмешиваются в воспитание детей, пусть сам Чхве от такой точки зрения впадал в бешенство, — но порой даже омеги предпочитали личные дела шумному и аляповато-цветастому детскому празднику. Сам он очень болезненно относился к состоянию дочери, старался во всем поддерживать и натягивал после изнуряющего рабочего дня ласковую улыбку, маскируя усталость. Благо, что только усталость: шесть лет назад, когда Иын было два года, он каждый день просыпался — если вообще ложился спать — в отчаянии.              Его бывшая супруга, которую он больше жизни ценил, сбежала сразу же, как подарила Иын. Малышка не провела с матерью-омегой даже пары месяцев, как оказалась на руках обескураженного и разбитого отца-альфы, который понятия не имел, что делать с младенцем. Наверное, ему стоило это предвидеть. Какой бы доброй и неземной ни была Сухёк, она частенько срывалась на мужа, утопая в истериках и слезах: слишком мягкий, слишком приземленный, слишком много работает, слишком аккуратный в словах и действиях, слишком податливый и не может, как «нормальный» альфа, показать ей, омеге, всю мощь и по-настоящему животную силу, предпочитая ласково стелиться перед ней. Сан же каждый раз терялся, пусть и обещал измениться, стать грубее и напористее, но раз за разом с треском проваливался, и снова все возвращалось на круги своя: ругань, крики, слезы, обвинения.       Мужчина надеялся, что с рождением ребенка его на первый взгляд скромная и домашняя супруга остепенится. Однако на шестом месяце беременности Сухёк ввязалась в отношения с каким-то совсем молоденьким альфой — он, кажется, был бродячим музыкантом, — обещающим приключения, бесконечное веселье, свободу и безграничное счастье, и Сан, глотая обиду и боль, жил лишь блеклой верой, что эта мимолетная интрижка не помешает его драгоценной, такой хорошей и понимающей жене вернуться в уютное семейное гнездышко. Зыбкая мечта на счастливую семью не оправдалась, и одним морозным зимним вечером Сан вернулся после работы в темную пустую квартиру. Прямо у порога стояла люлька, в которой спала крошечная Иын, а рядом на полу лежало письмо. Сбежавшая супруга прощалась с ним, сыпала извинениями и признаниями в любви, хотя не обошлось и без парочки обвинений в адрес мужа. Каждая строчка прощального послания сочилась сладчайшей, ярчайшей надеждой на лучшее будущее, на свободную беззаботную жизнь, полную приключений и не скованную цепями семейной рутины. Он вчитывался, впитывал каждое слово, каждое метко брошенное обвинение, видел любимую улыбку в каждом предложении, как наяву ощущал нежные прикосновения к плечам и волосам и плакал. Сидел у двери и беззвучно, чтобы не разбудить малышку, плакал навзрыд, заливая бумагу кипящими слезами.       Как жаль, что сладость оптимистичной веры в будущее, которую оставила Сухёк за собой неощутимым шлейфом, оказалась ядом: через полтора года с Саном связалась полиция. Оказалось, что сожитель, с которым сбежала его бывшая жена, подсадил ее на наркотики, и в один из дней они оба скончались от передозировки. Как официальный супруг — Сан с иронией подумал тогда, что Сухёк была права, укоряя его в бесхребетности и слабости, потому что мужчине духу не хватило подать заявление о расторжении брака в надежде, что блудная супруга вернется, — он был обязан явиться и дать несколько показаний как свидетель. Однако именно в тот момент все и закончилось. Последняя ниточка, связывающая с возможностью жить с любимой омегой и воспитывать дражайшего ребенка, оборвалась.       Сан отказывался верить в происходящее. Он был шокирован. Его милая, уравновешенная, нежная Сухёк умерла? Еще и из-за того, что сама презирала нещадно? Да быть не может! Она должна была вернуться, должна была вспомнить о малютке-дочери, о слабохарактерном, но таком верном муже, об их светлом доме и походам в театр каждую неделю. Она так обожала театр!.. Она плакала, теряясь в размышлениях Нам Вона, восхищенно прикрывала рот и наклоняла голову к плечу, вслушиваясь в переливы симфоний Шуберта, с замиранием следила широко распахнутыми глазами за метаниями Лиззи Борден. Сцена… Ее так манила сцена!.. Эмоции, ярость и печаль, смех и стенания, жизнь и гибель. Она была такой открытой, запоминающейся, светилась изнутри, как самая отчетливая и яркая звезда, которой можно коснуться и не бояться обжечься. Как могла она умереть так бесславно, пасть так низко, бросить семью, ребенка? Как могла поддаться на губительные чары бродячего музыканта и поверить с беззаботное будущее с ним? Сану было страшно. Он не был готов принять разрушительную правду и поверить в реальность. Казалось бы, только вчера они нежно целовали друг друга, он любовался изящной брачной меткой на белом плече, а сегодня полицейский скорбно сообщает о том, что милой, добродушной Сухёк больше нет, и сердце тяжело бьется в такт коротким гудкам телефона, который больше никогда не поднимут. Сан звонил несколько раз, надеясь, что уставший нежный голос ответит и скажет, что все это шутка. И каждый раз опускал руки, глядя в пустоту, услышав щелчок автоответчика и рваный писк так и не принятого звонка.       На смену страху и шоку пришел гнев. Он был готов меняться ради нее, раз за разом ломал себя, сквозь боль старался обрасти шипами и ледяной неприступной броней, чтобы соответствовать ее мнению о том, как ведут себя «нормальные» альфы. Прибегал по первому зову, как собачка, поводок которой хозяйка отбрасывает, уходя, а несчастный питомец хватает в зубы и бежит, бежит, бежит, вкладывает в ладонь, мажет дыханием по родным рукам и склоняется, услужливо виляя хвостом. А хозяйка вновь бросает на берегу, легко танцуя с незнакомцем, покачивая бедрами на насмешливо сияющей свечами яхте, и бедная собака плывет следом, захлебывается, тонет и старается догнать ускользающую любовь, которая оборачивается лишь один раз с жалостью во взгляде, прощаясь. Совместные снимки, посуда, вазы, которые Сан специально покупал ради множества букетов дорогой супруге, — все летит в стену, разбиваясь. Стекла фоторамок трескаются, фотографии мнутся и падают на пол, и Сан падает вслед за ними, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в кожу. Прижимает фото к груди, извиняясь не ясно перед кем, целует мокрыми от слез гнева и боли губами изображение жены, но уже в следующую секунду в приступе мимолетной ярости рвет фото, сразу после этого снова впадая в истерику и снова шепча признания в любви и мольбы простить его злобу. Успокаивается и на трясущихся ногах бежит в детскую лишь когда слышит перепуганный плач крошки Иын. Успокаивает, целует в лобик и щечки, а сам мечтает вернуться в спальню, где, кажется, сами стены пахнут молоком и османтусом Сухёк, и разгромить все. Ее аромат в каждой альвеоле, в каждой клеточке, в каждом миллиметре этого ненавистного дома. Кричать.       Кричать!       Кричать от ярости и обиды.       Кричать от боли.       От ужаса. От желания умереть вслед за ней. Лежать на полу в спальне, где все напоминает о бывшей жене, и плакать. Стоять в душе, стараясь смыть усталость, и плакать. Делать чай — с мелиссой и ромашкой, ее любимый — и плакать, а потом оставлять его остывать на столешнице и не отрываясь смотреть на чашку словно в надежде, что Сухёк вернется, учуяв любимый аромат. Сан ненавидит чай. Ненавидит кофе. Ненавидит, что его сердце бьется, а мозг продолжает работать, поддерживая существование. Ненавидит все, что связывает с прежней жизнью, осколки которой он когда-то собирал окровавленными пальцами и складывал в дыру в груди в попытке сохранить, согреть, чтобы, если бы супруга вернулась, отогрелась этими верно спрятанными остатками их прежней любви. Сан ненавидит себя. За то, что не уберег. Не показал «характер», которого так желала омега. Не остановил, не удержал: побоялся ограничить и подрезать крылья, на которых она взлетала к облакам, купаясь в солнечных лучах и овациях ангелов. Не сохранил их брак, не искал, не пытался вернуть, не тащил за собой силой, надеясь на благоразумие супруги. Все, что ему помогало держаться — полуторагодовалая малышка под боком, которая тянула ручки и лопотала что-то на своем. Она была еще совсем крохой, не понимала, что именно значат темные круги под глазами папы или почему он подолгу обнимает перед сном и прижимается лбом к ее маленькому боку, а на простыни и пижамке с котятами мокрые появляются солоноватые пятна, если папа прижмется лицом. Она приносит ему погремушки и делится недоеденной печенькой в невинной детской попытке подбодрить, не понимая, почему папа ломано улыбается, а по щекам его начинают течь капельки, которые он тут же судорожно прячет. Она не знает, что такое слезы и, Сан клянется, никогда не узнает.       Он увольняется с работы, на которую убил несколько лет без перспектив и повышения и которая становилась причиной ссор с женой. Переезжает в другой город. Связывается со старым другом еще со времен университета, который давно старался переманить его в свою фирму, и устраивается к нему начальником отдела продаж. Дел больше, обязанностей и ответственности тоже, работает он теперь допоздна, но Хонджун понимающе кивает и раз за разом отпускает пораньше, позволяет привести Иын на работу, чтобы доделать отчеты, не бросая дочь в одиночестве, дает отгулы в дни, когда у малышки праздники в детском саду. И Сан благодарен ему до потери пульса. Он учится жить заново, старается подавать дочери хороший пример и быть пусть и не идеальным, но любящим и старательным отцом. Хонджун ему даже дал дельный совет найти няню, потому что спустя несколько месяцев такой бешеной жизни Сан стал выглядеть так, будто вот-вот испустит дух: работа допоздна плохо сочетается с постоянным напряжением и страхом за дочь, совмещением рабочего времени с графиком работы детского сада и необходимостью следить за малышкой в офисе.       Чхве скептично и с нескрываемой боязнью отреагировал на предложение начальника, а по совместительству старого доброго друга. Он собеседовал нянюшек из десятков агентств, проверял биографию досконально и вдумчиво, отметал всех, кто вызывал хоть малейшие сомнения. Отлично понимал, что долго не протянет в таком темпе, но и позволить невесть кому следить за своей дочерью не мог. И опять на помощь пришел Ким Хонджун: где-то нашел омегу, привел его и усадил напротив Сана в кресло собеседования на роль няни. Сан был очарован практически сразу и всего лишь спустя две недели проверки документов и испытательного срока принял Сонхва на работу.       Пак Сонхва стал спасением. Вежливый, учтивый, осторожный, очень грамотный и профессиональный: по образованию был педагогом и несколько лет работал учителем в вечерней коррекционной школе. Сан, конечно, понимал, что его Иын — абсолютно здоровый ребенок без отклонений, но было спокойнее от осознания, что с ней будет человек, который несколько лет жизни положил на работу с трудными, зажатыми, не поддающимися обыкновенным педагогам детьми. Сонхва с радостью взял на себя большинство обязанностей. Отвозил Иын в детский сад и забирал ее оттуда. Пока малышка до четырех с воспитателями, готовил еду или прибирался, следил за порядком в холостяцком доме Сана, каждый раз смущающегося, когда после работы его встречала чистота, на которую у него самого времени и сил не было. Делал с ней домашние задания, задаваемые дошкольными педагогами, учил писать и считать. Выхаживал, когда она заболевала. На свои деньги водил по паркам развлечений, в кино, покупал мороженое и игрушки и постоянно отнекивался, отказываясь принимать компенсацию за эти расходы. По его мнению, Чхве и так платил достаточно — особенно в сравнении с прежней зарплатой, — так что такие мелочи, как поход в кафе, — меньшее, что Пак может сделать, дабы отплатить добросердечному и внимательному альфе.       В пять лет у малышки начали проявляться первые нотки запаха. Что-то свежее, яркое, игристое, фруктовое. Сан аж за голову схватился: если его ребенок окажется омегой, то к головной боли можно смело прибавлять еще несколько причин для беспокойства. Он же себе места найти не сможет, будет опекать бедняжку до конца своих дней, и не дай бог с его малышкой что-то случится: не все альфы осмотрительные, учтивые и ласковые. А пока отец драл на себе волосы и ходил из угла в угол, уже планируя, как будет защищать драгоценную дочь, кроха с интересом вынюхивала все, до чего дотягивался маленький любопытный носик. Для нее словно новый мир открылся: запахи альф, омег смешались в удивительный коктейль.              Ей полюбился мягкий аромат жасмина Сонхва, и ее невозможно было отлепить от него. В любую свободную минуту лезла с объятиями и утыкалась в шею, а мужчина и не был против: сам подставлялся, отлично знающий, как дети обожают сладкие, цветочные запахи. Иын снова стала иногда после тяжелых дней спать с отцом, потому что обволакивающий теплый аромат молока с медом окутывал безопасной пеленой, и крошка засыпала в считанные мгновения. Приползала после кошмаров, обвивала руками и ногами и часто-часто дышала, вбирая под кожу убаюкивающий запах отца. А Сан в такие моменты чуть ли не плакал от бессилия: если ее так тянет к запаху альфы, вероятнее всего, она и правда омега. Он не слушал увещеваний Сонхва — профессионала своего дела, педагога со стажем! — что дети всегда липнут к родителям вне зависимости от второго пола, потому что запах родителя ассоциируется у них с безопасностью и уютом. Не слушал Хонджуна, старающегося достучаться до друга разумными доводами, что рано еще паниковать и стоит подождать, когда организм Иын окрепнет, подрастет, и можно будет точно сказать, кто она. Он как вбил себе в голову, что теперь на его плечах еще больше ответственности, так и погряз в тревоге.       Иын же с любопытством посматривала на людей вокруг. Хлопала глазками и не понимала, где же ее второй родитель. Она отлично знала, что дядя Сонхва — лишь нянюшка. Папа-альфа у нее есть… а что насчет родителя-омеги? Сан, все это время не заинтересованный в поиске второй половинки, все еще скорбящий по покойной супруге, прикрыл глаза, унял бушующую бурю в груди и сжав кулаки отправился искать супругу — или супруга — ради дочери. Потому что чувство вины перед грустной дочуркой, плачущей по ночам от гложущего чувства одиночества, которое не мог унять даже отец, заставило двигаться дальше, как бы цепи прошлого ни тянули обратно в пучину верности той, которой уже плевать на его траур и верность. Иын было пять, и Сан искренне хотел, чтобы она росла в любви и заботе. Все же, ребенку нужны оба родителя, а Сонхва, которого даже хорошим другом можно было назвать с натяжкой, явно не удовлетворял потребности девочки в полной любящей семье. Конечно, ради приличия позвал Пака на ужин, но хватило лишь парочки разъяренных взглядов Хонджуна и неловких отказов Сонхва, чтобы без вопросов отступить, понимая вмиг, что именно все это время происходило между няней дочери и начальником прямо под носом. Смущенно пожелал счастья и отправился на поиски.       Поиски затянулись. Он говорил о своем статусе отца-одиночки первым же делом, и уже с теми, кого это не отпугивало, старался строить отношения. Вот только омеги поголовно старались привлечь и влюбить именно его, совершенно не понимая, за кем последнее слово. На это Чхве усмехался и знакомил потенциальных кандидатов с Иын. Пока «кандидаты» бросали умоляющие взгляды в сторону Сана, немо требуя его внимания, он следил лишь за реакцией дочери. Нравится ли ей омега перед ней? Не пугается, не смущается, не напрягается ли? Не вызывает ли он или она у нее дискомфорт? Иын, открыв новую для себя функцию распознавания запахов людей, пользовалась ей сполна и первым же делом всегда изучала запах. Если кривилась или расстроено смотрела на папу — Сан обрывал все контакты вмиг, ища следующего. Ему было плевать, кого именно он найдет. Для него имела значения только дочь, ее комфорт и безопасность. Необходимо, чтобы Иын была довольна. Было все равно, девушка или парень, старше или младше, какого социального статуса и достатка, но если он замечал косые взгляды потенциальных партнеров, отмечал их неподобающее поведение по отношению к девочке или грубость — отметал даже самого «достойного» с виду кандидата. Случилось однажды, что девушка, которая прошла все проверки и смогла понравиться Иын, спустя пару месяцев свиданий позволила себе накричать на девочку и поднять на нее руку за то, что та отказывалась возвращаться домой после прогулки и хотела еще немного поиграть. Стоит ли упоминать, как жестоко Сан разругался с ней и запретил даже приближаться к их дому? Бывали случаи, когда омеги, вроде покладистые и милые, посылающие улыбки Иын, спустя какое-то время принимались скандалить с Саном, укоряя, что дочь от прошлого брака ему важнее потенциальных отношений, и требуя прекратить так опекать малышку и заботиться только о ней. Такие тоже надолго не задерживались. Хонджун мрачно шутил, когда они, оставляя Иын с Сонхва на пару часов подольше, выпивали по баночке пива после работы, что создается ощущение, будто Сан ищет омегу не себе, а дочери. Чхве усмехался и ничего не отвечал, а Ким и не настаивал: он отлично знал о ситуации друга, помнил состояние, из которого помогал выкарабкиваться, понимал, что для него, брошенного, преданного и бесконечно одинокого, дочка — последнее, что осталось в жизни и единственное, что заставляет держаться.       В общем и целом, поиски не увенчались успехом, и спустя два с половиной года их крохотная семейка так и осталась крепким любящим дуэтом. Иын исполнилось восемь, ее запах проявился почти полностью, приобрел грубоватые древесные нотки, и по заключению врачей оказалась альфой. У Сана в этот момент гора с плеч свалилась, пусть он и не показал, насколько счастлив, что у его дочурки вторичный пол, о котором он втайне мечтал. По такому случаю счастливый родитель накормил малышку фастфудом, который обычно запрещал и которым, он был уверен, Сонхва кормит ее время от времени втайне, свозил на аттракционы и разрешил не спать допоздна ради мультиков вдвоем в обнимку на диване. Заместитель Хонджуна уволился, и поэтому Ким с широченной улыбкой предложил Сану повышение, от которого тот даже не вздумал отказываться. Иын окончила первый класс и горела желанием учиться; она была умницей, увлеклась классической музыкой — Сан скрепя сердце, не показывая смятения и ужаса, записал дочь на занятия скрипкой, как та и хотела, хотя внутренне метался в агонии, — была активным чудесным ребенком, пусть и грустила до сих пор о том, что у нее есть только папа-альфа.       Однако теперь к этому детскому немного эгоистичному желанию иметь полную семью примешалось беспокойство за отца, который много-много лет, сколько Иын себя помнила, был один. У него была только она, дяди Сонхва и Хонджун и работа. Но не было того, с кем папа мог бы, как счастливые взрослые на улицах, подержаться за руки: папа всегда держал за руку только ее и даже не оглядывался на омег — о, да, малышка уже знала, кто такие альфы и омеги, и хотя не до конца понимала особенностей их отношений, знала, что все стремятся найти себе пару. Ему не с кем было пообниматься, как парочкам, наблюдающим за рыбками в океанариуме: он всегда обнимал или катал на плечах только дочь, чтобы ей было удобнее рассматривать высокие аквариумы. Не шептался и не ворковал, как подростки на лавочках: веселился только с ней и совсем по-детски носился, играя в догонялки, после изнуряющего рабочего дня, едва не валясь с ног от усталости. Нет, она совсем не против!.. Просто иногда, когда по ночам видела из-за приоткрытой двери сгорбленную фигурку отца за кухонных столом, без эмоций глядящего в стену, слышала тяжелые вздохи, когда, как ему казалось, его никто не слышал, когда он провожал ее на занятия и долго-долго с тревогой смотрел вслед, будто боясь отпускать… иногда ей казалось, что ее папа глубоко несчастен и одинок.       Но сам Сан так не считал. Точнее, он об этом не задумывался. Он привык полагаться лишь на себя, принимать помощь от Сонхва и жить только дочерью, закрывая глаза на свои желания и потребности. Он уже даже не искал никого, смирившись, что никто и никогда не сможет удовлетворить его требованиям касаемо отношения к Иын. Его жизнь налаживалась, все было хорошо, и он научился жить без этой грязной, отравляющей любви. Его сердце все еще было в рубцах и ранах, но его заштопали неаккуратные стежки Иын, педантичные — Сонхва и надежные — Хонджуна, и он был благодарен им троим; единственным людям, поддерживающим в нем жизнь, охраняющим этот слабый огонек в тени огромного ледяного саркофага в груди, в котором Сан спрятал боль многолетней выдержки и заковал ее в цепи, не смея избавиться, в страхе показаться предателем бывшей супруги, которую вспоминал с теплыми чувствами по привычке, а не из любви. Жизнь двигалась вперед, тянула за собой, заставляла вставать на ноги и бежать, и все было хорошо.       Так он думал, пока не стал получать подозрительные счета из детской клиники. Сначала не обратил внимания: два посещения педиатра в месяц вполне могли быть профилактическими, тем более что Сонхва не говорил ему о какой-либо болезни, а Паку Сан доверяет порой больше, чем себе. Потом, когда посещений стало больше, он напрягся. Спросил у Иын и Сонхва, но те лишь покачали головами, утверждая, что все в порядке, и беспокоиться не стоит. Когда они стали стабильными — раз или два в месяц, — испугался ни на шутку. Перехватил Сонхва, когда они оказались наедине, и, встряхнув, с яростным рыком припечатал к стене, требуя ответить, что с Иын и почему он, так четко и добросовестно исполняющий работу много лет, посмел оставить отца ребенка в неведении. Пак перепугался в тот день не на шутку: на его памяти Сан всегда был спокойным, вежливым, слегка отстраненным, и видеть разъяренное лицо перед своим, ощущать жгучие феромоны, краем глаза замечать хищный блеск клыков было пугающе до слез.       Оказалось, что Иын повадилась «болеть» довольно-таки часто. Сан уезжал на работу рано, так что в школу отвозил девочку Сонхва. Именно с этого момента и начинался спектакль: альфочка хныкала, куталась в одеяло, кашляла, плакала, что у нее болит голова и горло, и Пак, как хорошая няня, вел ее к доктору. В клинике выяснялось, что ничего у нее не болит, и девчушка абсолютно здорова. Им выписывали витаминки, наставляли не гулять в легкой одежде и отпускали. Маленькая Чхве улыбалась во все тридцать два, покидая больницу будто на крыльях, очаровательно сверкала ямочками на щеках и черными глазами — точь-в-точь как у отца — и пребывала в приподнятом настроении еще продолжительное время. Спустя пару недель «больничный эффект» сходил на нет, и приходилось вновь идти в клинику с плачущей больной-больной Иын, которая так убедительно кашляла и хлюпала носом, что у Пака сердце сжималось. И вновь по кругу: диагноз «абсолютно здорова», наставления, витаминки, окрыленная Иын, счастье и очередная «болезнь» спустя две недели. Сонхва сидел каждый раз в кабинете, внимательно следил и слушал, переживая, и мог лично поручиться, что со здоровьем девочки все хорошо. Вестись на детские слезы и доверчиво уткнувшийся в шею носик это не мешало, и раз за разом они шли в больницу.       Сан, выслушав это, очень растерялся. Он долго изучал все полученные справки и результаты анализов, которые Пак благоразумно хранил, и, только удостоверившись, что, действительно, с его дочерью все в полнейшем порядке, сердечно извинялся перед Сонхва, слезно умоляя простить его вспышку гнева. Даже пытался впихнуть в качестве компенсации деньги за то, что доставил столько стресса, но мужчина отказался, с нежностью во взгляде отвечая, что абсолютно понимает этот панический страх Сана и не винит его. Чхве тогда едва не расплакался: Хонджун послал к нему ангела, не иначе!.. Он посетил школу, проверил классные журналы, удостоверился, что посещения врача не сказываются негативно на успеваемости, и лишь после этого успокоился и взял с Сонхва обещание, что тот будет прогибаться под взглядом жалобных глазок Иын не так часто: хотя бы один, а не два раза в месяц. Лучше пусть его крошка посещает доктора иррационально часто, чем они вовремя не узнают — не дай бог! — о какой-то болезни, когда ее еще можно будет вылечить. Благо, должность заместителя директора приносит хорошие деньги, так что Сан может оплатить такую маленькую странность любимицы-дочки даже глазом не моргнув.       Все идет своим чередом. Только Сан не учел, что жизнь движется не только у него, а потому крайне удивился, когда Хонджун вызвал его к себе на «личный разговор». — Возьми сегодня с собой документы. Завтра приезжай, как сможешь, — Сан пораженно уставился на начальника, выгибая бровь. — Я, если честно, не знаю, сколько по времени занимает дорога от школы в офис, так что… — Ким взъерошил волосы. — В любом случае, ты можешь хоть на час в день появиться. Это я тут горбачусь, как проклятый. Главное — всю документацию сдай, как положено. — Я… прошу прощения, — аккуратно начал Чхве. — Но по какой причине?.. Сонхва-щи не сможет отвести Иын в школу?       Хонджун посмотрел на Сана как на умалишенного, а потом, засуетившись, оглянулся на календарь. Удостоверившись в чем-то, снова обернулся к заместителю. — Ты хорошо себя чувствуешь?       Мужчина моргнул и осторожно кивнул. Он правда не понял, к чему был этот вопрос. — Какое завтра число? — шкала изумления уже пробила верхний показатель. — Двенадцатое? — Верно. А когда ты вступаешь как исполняющий обязанности директора?       Сан совершенно растерялся. Он посмотрел на Кима огромными глазами, в которых читалось отчаяние и недоумение. — Сан, — Хонджун искренне беспокоится за друга. — Ты же сам еще месяц назад подписал Сонхва заявление на отпуск. А я всю неделю пересылаю тебе письма с важными организационными моментами, чтобы ты не потерялся. И буквально с утра тебе выдали пропуск с правами директора. Ты вообще помнишь, что заменяешь меня?       Чхве хлопнул себя по лбу. Он совсем забыл!.. Как хорошо, что Хонджун в первую очередь его друг, и в его присутствии такие вольности позволительны. Альфа скривился в улыбке, глядя на то, как младший товарищ виновато трет переносицу. — Черт… Совершенно вылетело из головы… — тот кивнул. — Спасибо, что напомнил. Вы же на медовый месяц летите…       Хонджун посмеялся и вернулся за стол, приводя бумаги в порядок в последний день перед отъездом. На безымянном пальце сверкнуло тоненькое золотое колечко. Свадьбу Сонхва и Хонджун не играли: тихо расписались, а потом так же тихо отпраздновали без помпезности, в кругу семьи. Ну, и на следующий вечер сходили с Саном и Иын, как с ближайшими друзьями, в ресторан. Сан так заработался, так увлекся проблемами на работе и беспокойством о дочери, которое занимало все свободное пространство в мыслях, что такая деталь, как свадебный отпуск двух друзей и собственное временное повышение до директора в отсутствие Хонджуна вылетели из головы. — Ну, «месяц» — это сильно сказано. Медовые две недели, — поправил его Ким. Сан против воли принюхался и едва усмехнулся: судя по всему, альфа был в восторге. Яркий цитрусовый аромат был слаще самых спелых фруктов, хотя обычно в запахе Хонджуна больше горечи и терпкости, как от грейпфрута или апельсиновой цедры. Сейчас же он искрился, переливался, игриво сверкал щекочущими нотками восхищения и счастья. — Лично я бы и подольше отдохнул, потому что полностью уверен в тебе и твоих силах. А вот Сонхва… — он отложил стопку документов, на стикере размашисто обозначил, что это за бумажки, и наклеил сверху, довольно шлепая ладонью. Его дела перед отпуском полностью окончены! — Переживает и не хочет надолго оставлять тебя с Иын-и и работой наедине. — Так вот почему он отпросился пораньше сегодня… Я даже не попрощался с ним и не пожелал хорошего отдыха, — сокрушенно покачал головой мужчина, вздыхая. Хонджун нахмурился и повел носом. Подошел и плюхнулся на диван рядом с Саном. — Передай ему от меня, пожалуйста, извинения. — Прекращай, — закатил глаза тот, похлопывая друга по плечу и стараясь успокоить. — Он не обижается. Наоборот, сам не хочет уезжать, потому что переживает за малышку. Он предложил найти замену на это время, чтобы ты не перетруждался, а он не беспокоился о вас, но… — Я не доверю мою дочь никому, кроме него, — грубовато отрезал Чхве, хмурясь. Кулаки против воли сжались, когда он вспомнил, как долго искал няню давным-давно и как много кандидатов отмел, пока не нашел сокровище в лице Пак Сонхва. — Я так же и сказал. Что ты скорее уволишься и будешь сидеть с ней сам, чем найдешь кого-то другого. Хотя… однажды тебе придется.       Сан покачал головой, пряча лицо в ладони и судорожно выдыхая. Мало того, что забыл о таком важном событии в жизни друзей, так еще и внезапно осознал, что Сонхва работал без отпуска несколько лет. Да, конечно, омега утверждал, что работа непыльная, ему очень нравится и за такие деньги даже простовата, так что для него каждый день как выходной, еще и с милейшей воспитанницей под боком, но Чхве отлично понимал, как много сил отнимает постоянное напряжение и контроль за достаточно активным ребенком, домашние дела типа уборки, готовки, стирки и плюсом к этому периодическое слежение за тем, чтобы замкнутый тревожный альфа не забивал на себя полностью. Если бы несколько лет назад у Сана спросили, какие у них отношения, он бы не задумываясь ответил: исключительно рабочие. Теперь он отдавал себе отчет, что Хонджун и Сонхва стали его семьей. А так халатно относиться к своей семье…       Слова Хонджуна имели намек: однажды Паку надоест нянчиться с чужим ребенком, он захочет остепениться, основать свое гнездышко и завести собственных детишек, а теперь, когда у него есть законный супруг, это стало вопросом времени. Однажды Сану придется или найти другую няню, или научиться снова совмещать семью и карьеру. Как бы он ни кичился и не бил себя в грудь, считая себя хорошим отцом, он и правда забыл, каково это: постоянно опаздывать из-за поездок до детского сада — теперь до школы, — отпрашиваться пораньше ради того, чтобы забрать дочь, брать больничные во время ее болезни, приводить ее на работу и просить тихонько поиграть в кабинете. Избалованный помощью Сонхва, он совершенно отвык от реальных проблем отца-одиночки и оставил за собой только привычки отпрашиваться, чтобы посетить утренники Иын, и иногда приводить крошку на работу, потому что ей очень уж нравился офис отца, а все остальные обязанности взял на себя Пак. Что же делать теперь, когда он уедет в заслуженный отпуск? А что делать, когда с неловкой, такой вежливой, уже ставшей родной улыбкой, напишет заявление об уходе?.. Чхве привык к этому омеге и его работе: тот слишком распустил всегда собранного альфу своей ответственностью, и теперь найти кого-то, дотягивающего хотя бы до минимальной отметки той планки, что задал Сонхва, будет непосильной задачей.       Хонджун будто прочитал его мысли и приобнял, обдавая цитрусовым ароматом с легким отголоском жасмина. От этого сочетания стало легче и тревожнее одновременно. — Ты справишься со всем, Сан-а, не раскисай, — мягко пожурил альфа. — Не думаю, что Хва примет решение уйти в ближайшие годика три-четыре, да и за это время Иын-и уже совсем взрослой станет. — Ты прав, — выдохнул Чхве и встряхнулся. Заражать своей депрессией не хотелось, так что он игриво усмехнулся и боднул старшего макушкой в висок. — Ну и? — хитро прищурился, очаровательно улыбаясь. — Как долго вы вместе? Неужели с тех пор, как я начал себе пару искать?       Вспоминать о не самом удачном этапе жизни не хотелось, но это стоило того, чтобы увидеть, как мило покраснел мужчина. Ким неловко зачесал волосы, пряча алеющие кончики ушей, и посмеялся. — На самом деле, еще раньше… Когда он только устроился к тебе. Мы знакомы лет десять, но общаться близко начали только тогда. Он… очень переживал, когда устроился на работу. Ну, а так как я был к тебе близок, брал у меня какие-то советы, уточнял вопросы и так далее. — Он выспрашивал про меня? — вскинул брови Сан. Хонджун дернул плечом так, будто это было очевидно. — Ну, да. Например, какой у тебя график и до скольки ты работаешь. Когда берешь выходные. Нет ли у тебя каких-то медицинских противопоказаний или аллергий. Нужен ли за тобой особый уход по медпоказаниям, — это было… мило? Такая информация была у Кима, который обязывал всех подчиненных проходить медосмотры. Все нюансы про дочь Сан расписал подробно на огромном количестве листов и заставил Пака с ними ознакомиться сразу же, как принял на работу, так как наивно полагал, что того будет интересовать только она. От мысли, что Сонхва искренне беспокоился и за него тоже, стало теплее. — Ну и, разумеется, где второй родитель и твоя омега.       Ну, разумеется. Нечасто встретишь альфу, в одиночестве воспитывающего ребенка. Конечно, ему было любопытно. Зато теперь нашлось объяснение необыкновенной чуткости Сонхва и его гипертрофированному рвению окружить воспитанницу заботой. — Вот как… — только и сумел выдавить. — Короче, он переживал, что может плохо справляться с работой или что-то делать неправильно. Советовался со мной, а я его поддерживал. И мы сблизились. — То есть, — смешливо фыркнул Чхве. — В общей сложности тебе понадобилось десять лет, чтобы позвать его замуж? — Не совсем, — прокашлялся Ким. — Хва устал ждать и сделал предложение сам.       Сан расхохотался, в порыве веселья заваливаясь плечом и приобнимая Хонджуна, который пробормотал что-то про обнаглевших подчиненных, но объятия не разорвал, слабо улыбаясь в ответ. Настроение у Сана улучшилось. Он еще немного посмаковал подробности личной жизни друзей, вытряс парочку забавных и милых историй и напоследок обсудил свои обязанности на грядущие две недели. В общем и целом, из кабинета директора выходил в приподнятом расположении духа, готовый к любым трудностям и невзгодам, которые ему подкинет судьба.       Но он не был готов к тому, что на следующее же утро Иын проснется с кашлем и слезящимися от температуры глазами. Сначала он впал в ступор, не понимая, как именно ему реагировать и что делать, но быстро сориентировался: нашел в квитанциях и справках адрес больницы, написал учительнице, что его дочь не придет на первый урок, по привычке позвонил Хонджуну и сердечно извинился за опоздание — стоит отметить, что ответом ему было красноречивое сонное ворчание и сдавленные маты с «просьбой» не звонить, пока он в отпуске — и, усадив Иын в детское кресло, на максимальной разрешенной скорости погнал в клинику. Он волновался, потому что впервые ему пришлось ехать в больницу в восемь утра с простуженным ребенком на заднем сидении. Как назло, им посчастливилось собрать все пробки по пути, а еще он только на парковке осознал, что их вполне могут не принять, если пациентов принимают только по записи. На эмоциях даже не заметил, как по мере приближения к зданию с каждым шагом малышке становилось все лучше и лучше, пока наконец она не поскакала вприпрыжку впереди отца, размахивая плюшевым зайцем и светясь довольной улыбкой.       Сану повезло: учтивая работница регистратуры подсказала нерадивому родителю, как заполнить бумаги и взять талон, и уже через несколько минут они сидели в очереди в зале ожидания. Точнее, сидел только мужчина. Он тряс ногой, покусывал губы и бегал взглядом с электронного табло, движущего номерки талонов, по его мнению, слишком медленно, на дочь, играющую с другими детьми в специальной зоне. Она рисовала что-то фломастерами, а плюшевому зайцу наказала следить за папой, и теперь папа нервно теребил его в дрожащих ладонях. Голос разума твердил мягким баритоном Сонхва, что причин беспокоиться нет, и Иын стабильно «болеет» так каждый месяц, но другой голос, истеричный крик отца, отвыкшего разбираться с бытовыми проблемами самостоятельно, накручивал, что именно в этот раз все серьезно, и именно в этот раз его дочери понадобится лечение.       Когда наконец на табло зажегся их номерок, Сан подхватил Иын, взял ее ботиночки, которые стояли у входа в игровую зону, и бегом понесся в кабинет, тихонько стуча.       Их встретил милейший бета с мягкими чертами лица и внимательными немного грустными глазами. Он вопросительно посмотрел на заглянувшего мужчину и приглашающе провел рукой. Сан охнул, когда Иын принялась вырываться и, вывернувшись с прытью совершенно здорового ребенка, влетела в кабинет. Бета тут же вежливо улыбнулся, увидев альфочку. — Есан-а! — заверещала она и понеслась к бете, обнимая его ноги и подпрыгивая. — Здравствуй, Иын-и, как у тебя дела? — он приложил ладонь к ее лбу, проверил пульс, мимолетно коснувшись запястья, погладил по волосам и протянул руку, в которую малышка тут же вцепилась. — Все замечательно! — задыхаясь от эмоций, пролепетала она. — Смотри, это Токки! — она ткнула в мужчину плюшевым зайцем, и тот, тихонько охнув, в восхищении повертел игрушку. — Мне папа купил. Там еще были медвежата, но я захотела Токки, и папа купил Токки!..       Сан аж на стульчик присел, кладя ботиночки рядом. Он смотрел на дочь и постепенно понимал, о чем говорил Сонхва: «больничный эффект». Есан, перехватив пораженный и слегка обиженный взгляд мужчины, усмехнулся и наклонился к Иын, играя с ее ладошками. — А кто сегодня с тобой, Иын-и? — альфочка наклонила голову, переходя на заговорщицкий полушепот. — Это папа. Вы его раньше не видели. — Действительно не видели, — кивнул Есан и повернулся к столу. Он указал девочке на стульчик. — Присаживайся. Вы принесли ее медицинскую карту? — обратился он к Сану. Тот встряхнул головой и стушевался. — О, я… эм… — замялся и полез в портфель, стараясь выискать бумаги, которые с утра сгреб единой кучей даже не глядя. — Наверное, да. Что-то, наверное, принес… — Мой папа никогда не ходил в больницу и не знает, как и что тут делать. — Что ж ты ему не помогла, Иын-и? — смешливо цокнул языком Есан. Он распечатал какой-то листок и принялся его заполнять. — У тебя опыта-то побольше. — Потому что у меня есть Уен-а, а у папы его нет! — воодушевленно вскрикнула альфочка, покачиваясь на стуле, едва не подпрыгивая от радости. Сан аж напрягся, услышав незнакомое имя. Девчушка вертела головой, время от времени внимательно поглядывая на дверь. — Если бы был, он бы тоже ходил в больницы!.. — Ах, да… — встрепенулся бета. Он посмотрел в сторону Чхве, заправляя темные волосы за ухо. — Рядом с вами кулер; лучше налейте себе водички сразу, — Сан вопросительно поднял голову. — Доктор Чон немного… специфический. У взрослых на его феромоны обычно тяжелая реакция. — А мне нравится, — протянула малышка, качая ножками. — Я знаю, — виновато улыбнулся Есан. — Но некоторые люди… плохо переносят запахи других людей.       Слушать этот диалог сил не было. Чхве чувствовал себя неловко. Он и правда, как бы ни обижался на дочку, у которой язык без костей, совсем не привык ходить по больницам: сам был в них дай бог несколько лет назад, а за походы к педиатру отвечал Сонхва. Но сейчас альфа, непутевый отец, ответственно пытался найти эту дурацкую медицинскую карту, черт бы ее побрал, хоть она и выглядела как десятки, миллионы таких же бумажек!.. Он начинал злиться, потому что, судя по часам, безбожно опоздал на работу, а дочь придется отпрашивать и со второго урока тоже. — Я прошу прощения, — наконец поднялся он, собираясь просто спихнуть на бедного бету стопку бумажек и попросить найти самостоятельно то, что было нужно, — но я… — Есан, золотце, — распахнулась дверь. — Проверь, пришли анали… — звонкий голос из-за спины был прерван радостным детским визгом, разнесшимся по кабинету.       Иын спрыгнула со стула так проворно, что в ее здоровье не осталось ни малейшего сомнения: хоть сейчас хватай и за шкирку в школу! Она пронеслась мимо застывшего отца, и Сан недовольно обернулся, уже выходя из себя и собираясь отчитать дочь за утренний театр одного актера, но замер.       Альфочка прижималась с объятиями, куда более тесными и нежными, чем до этого липла к Есану, к молодому доктору. Он сидел на корточках, покачивая ребенка из стороны в сторону, и широко-широко улыбался. Русые волосы спадали на глаза, но те все равно светились искренней радостью встречи, притягивая взгляд и завораживая. Мужчина лишь на мгновение скользнул незаинтересованным взглядом по альфе, выпрямляясь и подхватывая Иын на руки. Он несколько раз подкинул ее, отчего девочка счастливо взвизгнула и засмеялась, размахивая плюшевым зайцем. — Как ты, пирожочек? — Сана будто по голове ударили. Ни разу никто не обращался так к его дочери!.. Это было нагло, самонадеянно, невежливо, странно и… — Я так скучала, Уен-а, — проворковала девочка, потираясь носиком и пряча лицо в сгибе шеи.       И… мило. Это ощущалось так непривычно тепло. — А я-то как скучал по моей самой милой пациентке, — Уен сел за стол, усадил Иын и принялся играть с ней, слегка подбрасывая на коленках. — Кто это у тебя там, малышка? — Это Токки! Папа купил, — тут же пальчик ткнул в сторону Сана, и темные глаза доктора вперились в Чхве. — А… папа, да? — в голосе мимолетно скользнуло то ли осуждение, то ли досада: Сан так и не понял. Он рвано вдохнул и чуть не закашлялся. В кабинете отчетливо пахло чем-то хвойным, терпким, но свежим. Легкие древесные нотки выбили абсолютно все мысли из головы и затопили возникшую пустоту тягучей вязкой консистенцией, из-за которой даже дышать стало трудно. В горле пересохло вмиг. Чхве насилу оторвался от доктора и мазнул взглядом по сочувствующе смотрящему на него Есану. Так вот почему ему посоветовали налить воды… Альфа попытался сглотнуть, но вместо облегчения стало только хуже: от движения кадыка под челюстью защекотало, а голова закружилась, и он отступил, во все глаза глядя прямо в глубокие, затягивающие, будто черные дыры, пытливые глаза Уена. — А где же вы раньше были, «папа»? И где Сонхва-щи? — снова неразборчивая эмоция на грани с упреком.       Сан вновь отступил, оседая и не смея сказать ни слова. Запах омеги пригвождал к стулу и заставлял замереть. Как бедное насекомое попало в каплю смолы и теперь обречено застыть навек без возможности выбраться. Голос звонкий, высокий, но не вырывающий из этого состояния, а наоборот заставляющий подчиняться и вслушиваться. Чхве попытался ответить, но, стоило только открыть рот, как внимательный взгляд метнулся к губам и обратно, и мужчина замер, чувствуя, как альфа внутри напрягся, поднялся и принюхался, скуля. Ржавая цепь, которой Чхве заковал все свои чувства когда-то давно, не давая им и шанса вырваться, двинулась. — А Хва-я уехал, — поделилась Иын, устав от молчания папы. — Он поехал со своим мужем кататься на лодочке!.. И поэтому папа меня будет возить в школу и делать со мной уроки. Но у него много работы, поэтому я буду сидеть у него в кабинете на стульчике… таком большом, который крутится, — она прижалась к плечу Уена и облокотилась на него так, будто старалась вжаться в тело доктора. Омега погладил ее по голове и откинулся на спинку стула, возвращая все внимание щебету малышки. Колючее осуждение пропало из взгляда, сменившись трепетной нежностью. — С Токки. — А Токки не будет грустно весь день делать уроки?.. — по-детски дуясь, протянул Уен. Иын замотала головой. — Не-а, мы будем играть в начальников! — В начальников? — он сделал знак рукой Есану, и тот протянул термометр. Альфочка взахлеб делилась всем подряд, пока Уен аккуратно ставил градусник, прижимая крошку за плечо, чтобы та сильно не извивалась, и позволяя ей играть со своей ладонью. — Ага. Я возьму бумажки и буду на них писать что кому делать, а Токки будет на них ставить рисуночки. — Какие рисуночки, малышка? — этот низкий мурлыкающий тон… Чхве, кажется, загипнотизирован. — Папа ставит рисуночки на листике, и тогда все делают, что папа сказал.       Уен вновь посмотрел на Сана, а тот уже мечтал под землю провалиться от стыда и смущения. В кого же она такая болтливая?! Все выложит, как на духу! Он поправил свободно лежащий на плечах пиджак, ссутуливаясь и стараясь показаться меньше, чтобы омега перестал прожигать его своим невероятно притягательным, но опасным взглядом. — А что будет делать папа в этой игре? — поинтересовался доктор, перекидываясь хитрыми взглядами с Есаном. — Иын… — пробормотал Сан, стараясь вразумить дочь, вымолить у нее молчание. Уши его горели так, что казалось, будто они вот-вот расплавятся. — Папа, не встревайте, пожалуйста, — пожурил омега, и Сан моментально захлопнул рот, чувствуя, как довольно заурчало что-то в груди, щекочущим чувством поднимаясь по горлу и оседая там, где покалывало железы под челюстью. Его, кажется, подчиняют, и, черт возьми, ему это нравится до дрожи. — Продолжай, пирожочек. — А папа мой подчиненный. Он носит мои бумажки своим работникам, и они выполняют указания.       Звонкий смех рассыпался по комнате, отразившись от стен. Сан рывком поднял голову, глядя на то, как милейшие яблочки появляются на чужих щеках, а счастливая улыбка распускается в глазах роскошными цветами. Уен вытащил градусник и отложил его, не переставая веселиться. Очаровательно прикрыл ладонью рот, посмотрел на Чхве, который взгляд не мог оторвать. Сердце бешено колотится, в ушах звенит, все кружится и вертится перед глазами, и только фигура в белом халате с ребенком — его ребенком! — на руках статична, отчетливо видна и выделяется на фоне бесконтрольно вращающегося мира маячком-ориентиром. Пугающая мысль разрезала гулкую тишину в мозгу, занятую сейчас лишь любованием омегой: Иын от него в восторге. Иын он нравится. За долгие годы, пока Сан пытался найти хоть кого-нибудь, кто ей понравится, это тот редкий случай, когда малышка души в ком-то не чает. Альфа в груди воет и изворачивается, подставляя живот и урча от удовольствия и нежности. Он даже старается не дышать, потому что терпкий хвойный аромат, напоминающий свежую смолу, уже, казалось, пропитал каждую альвеолу и каждый капилляр, и, если вдохнет глубже, растворится в этом запахе. Они смотрели друг на друга, практически не моргая. — Я еще подслушала в прошлый раз, — доверительно продолжила щебетать она, — как дядя Хонджун говорил своим работникам сварить кофе. А я же тоже начальник!.. Поэтому так же сказала папе принести и мне кофе тоже. — И что, принес? — спросил Уен, легко отводя взгляд так просто, словно в воздухе не висело дурманящее напряжение. Ну, или ощущал его только Сан. — Нет. Он принес молоко и печенье, — захныкала альфочка, утыкаясь носиком в шею доктора. Тот отклонил голову, позволяя малышке прижаться теснее. А у Чхве в глазах потемнело, когда он увидел мягкий изгиб горла с четкой линией челюсти, под которой — железы, источающие столь приятный аромат. Слюна собралась во рту, и Сану пришлось приоткрыть рот, чтобы получить хотя бы каплю кислорода, не отравленного запахом омеги. «Омеги» — эхом отдается в груди.       Девчушка увлеченно делилась историями, которые в любой другой ситуации Сан посчитал бы унизительными и порочащими его деловую репутацию. Но он, очарованный искренним смехом и заинтересованностью доктора, ничего не говорил, продолжая следить за отточенными движениями аккуратных рук. Уен изучил градусник, пощупал животик и, кивая на трель Иын, легко ткнул ее в ямочку на щечке. — Малышка, дай-ка я гляну, что у тебя с горлом.       Иын с готовностью, зная эту процедуру, прервалась и открыла рот. Тот, изучив, игриво показал язык и принялся писать что-то, кивая на возобновившийся лепет Иын, которая снова упала в объятия, нагло забираясь прямо с ногами и сворачиваясь клубком. Она сонно терла глаза, взахлеб делясь тем, что произошло в ее жизни за последний месяц, и послушно сносила все процедуры.       Есан заполнял справки и документы, а как только дело дошло до необходимости перенести все в карту юной пациентки, повернулся к сидящему родителю. Тот не отрываясь смотрел на Уена, играющего с Иын ее же кроликом, и Кан нахмурился, окидывая мужчину беглым взглядом с головы до ног. Даже он, бета, на которого не действуют запахи альф и омег и который плохо их ощущает, чувствовал, как удушающе Уен распространял свои феромоны, кидая беглые нервные взгляды на белого, как полотно, завороженного Чхве. Прикинув что-то, прищурился, перехватывая суровый взгляд Чона, а потом пожал плечом и вернулся к работе, покачиванием головы пророча другу долгий изнуряющий разговор, полный подколов и дружеских насмешек. — Карта, — тихо отметил он, когда доктор ненадолго отвлекся. Тот кивнул. — Солнышко, ты не помнишь, куда Сонхва-щи дел твою бумажку, которую каждый раз приносил? — Не помню, — замотала головой, обнимая Токки и посапывая. Она перестала активно болтать без остановки, и потому теперь вжималась в теплое тело молодого врача. — А мы отдавали вообще? — нахмурился и поднялся, перехватывая драгоценную ношу поудобнее. Он подошел к шкафу с бумагами, принимаясь рыться в них, и — Есан клянется, он видел! — Сан мимолетно скользнул изучающим взглядом по утонченной, но крепкой фигуре омеги, тут же возвращая внимание лицу. — А, может, у папы? — с зевком предположила альфочка, и Уен принялся покачивать клюющую носом малышку, убаюкивая. Это выглядело таким уютным и желанно… правильным? Его дочь, которая была дороже всего на свете, на руках мужчины, укачивающего скорее рефлекторно, похлопывающего по спинке и уложившего голову на ее макушку. Руки судорожно дернулись на мгновение, а в горле стал дрожащий комок едва сдерживаемых слез. — Папа, у вас карта? — он оглянулся через плечо, и Сан вздрогнул, пойманный на том, что буквально пялился. — А… Я… — бумаги упали на пол, разлетаясь. Градус неловкости поднимался и поднимался, а, стоило альфе, вздрогнув, опуститься на колени, чтобы собрать документы, а пиджаку — соскользнуть с плеч прямо на пол, пробил верхнюю отметку. Шею и скулы окрасило кипящим румянцем от веселого смешка. — Простите… еще н-не нашел. — Ой, и не найдете, — похихикал Уен и помахал карточкой. — Простите-простите, совсем забыл, что она тут была, — Иын прыснула в ладошку, за что получила ласковый тычок в ямочку. Чон усмехнулся в ответ на пристыженное обескураженное выражение лица мужчины и вернулся за стол, протягивая карту Есану. — Так, слушай меня внимательно, пирожочек, и запоминай. На папу надежды нет, — серьезно заключил он, приподнимая альфочку и пару раз подбрасывая. — Надежды нет, — замотала головой та. Чхве поднялся, прижимая к себе листочки и пиджак. Он несмело улыбнулся, чувствуя, как дрожит сердце, загнанно трепеща в груди. — Пей витаминки, которые мы тебе в прошлый раз прописали, — Иын внимательно кивнула, — обязательно разминайся на перерывах между уроками, — Токки оказался в удушливых детских объятиях, и девочка серьезно нахмурилась, запоминая все. — Носи… — вопросительно приподнял подбородок. — Теплую одежду! — закончила девчушка. Уен довольно кивнул. — И гуляй каждый день. Сколько? — Тридцать минут минимум! — важно вздернула носик та, гордая, что помогает доктору назначать ей лечение, пусть это лечение и было лишь профилактикой. — Ну какая ты у меня умница, — проворковал Чон, повышая голос и лопоча. — И спи побольше. Ложись спать в десять часов вечера, чтобы высыпаться. — А папа мне вчера разрешил не спать до двенадцати, потому что мы смотрели мультик, — добродушно поделилась Иын, и Сан неловко отвернулся, когда горящий осуждением взгляд Уена вперился в него, а губы скривились в неодобрении. — Вот поэтому, малыш, на папу надежды нет, — сокрушенно покачал головой он. — И все в твоих крохотных ручках, — альфочка схватила малюсенькой ладошкой два пальца омеги, пожимая их со всей серьезностью. — Спасибо, Уен-а. — Не за что, — он тряхнул русыми волосами. — Навещай меня еще, — понизил голос, и от этого тона мурашки пробежали по коже. Малышка не отреагировала, искренне кивая в знак согласия, а вот Сан тяжело сглотнул, перехватывая мимолетный взгляд исподлобья. Однако после прощания никто не двинулся с места. Иын продолжила сидеть на коленях у доктора, Сан продолжил стоять, словно пригвожденный к полу. Лишь поймав изумленный взгляд Есана, дернулся к двери и прокашлялся. — Милая… — позвал он Иын, но та ревниво вжалась в посмеявшегося от неожиданности Уена. — Нам пора ехать в школу. Пойдем, — она промычала что-то в знак согласия, однако прикрыла глаза, сопя. — Иын-и? — Ох, каждый раз… — выдохнул доктор, поднимаясь с тихим кряхтением и приближаясь к Сану, который шарахнулся, как от огня. Тонкая бровь взлетела. — Вы чего это?       О, Сан точно может сказать, «чего» это он. Назвать как минимум несколько причин, почему тяжело находиться рядом. Однако он лишь сглотнул, стараясь взять себя в руки, и, наскоро спрятав бумаги в портфель, потянулся, чтобы забрать дочь из рук доктора. Иын упрямо не отлипала от Уена, не желая возвращаться на руки к отцу, и омега выдохнул, поднимая полные сочувствия и сожаления глаза на Чхве. Тот аж потерялся от того, как черные глазки привлекательно блеснули в свете белых ламп, а волны прядей очертили изящную линию скул. У Сухёк кожа была белоснежной, мягкой и будто прозрачной, выглядела хрупкой и невесомой. У Уена она загорелая, золотистая, напоминала о настойчивом солнце и ласковом лете, от нее, бархатной, так и веяло теплом, а пара родинок — первые звезды в медовом закате. Хотелось протянуть руку, коснуться, ощутить кончиками пальцев это творение солнца на холсте человеческого тела. Вблизи его запах еще явственнее ощущался на рецепторах и оседал в легких, обволакивая. Крепкий и бодрящий, он выбивал почву из-под ног.       Легкое покашливание Есана вырвало из разнеженного любования, и Сан, потупив взгляд, забрал слабо сопротивляющуюся дочь. Через слои одежды, нечаянно мазнув предплечьем, буквально почувствовал жар чужого тела, влекущий и пугающий одновременно. От отшатнулся сразу же, как малышка перелезла на него и надежно зацепилась руками и ногами, будто коала. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не решаясь отворачиваться и возвращаться к своим делам. Чхве чувствовал, что он должен что-то сказать или сделать, как-то зацепить этого молодого человека. Иын мирно посапывала, и ее горячее дыхание оседало на холодной от волнения коже. — Я… мы, — тут же исправился, — должны прийти еще раз? К вам? — полушепотом, словно боясь разрушить интимный момент. Уен улыбнулся. — Как угодно, господин Чхве. Я всегда тут, в этом кабинете, — ненадолго замолчал и дернул плечом. — С девяти до восьми, если быть точнее. — Вы работаете до восьми?.. — ужаснулся альфа. Он бегло осмотрел мужчину, стараясь понять, насколько сильно на нем проявились стандартные признаки измотанности, нездоровая худоба и слабость. Когда Сан работал на износ, он сбросил несколько килограмм, стал напоминать ходячий скелет. Слава богу, Уен не выглядел болезненно, но это не отменяло беспокойства, а, наоборот, подпитывало его. — Разве вы не устаете? — прижал Иын покрепче и сделал шаг вперед, бегая взглядом по красивому, хитрому лицу. — Когда же вы успеваете отдыхать?.. — Доктор Чон, у нас талоны, — напомнил Есан, и Сан готов был злобно рявкнуть на бету, чтобы он не вмешивался в разговор. Уен бодро обернулся, отчего волосы весело подпрыгнули, и кивнул. — Да-да, помню. Точно. Что ж, — попятился к столу, улыбаясь. Наклонил голову и помахал малышке, обнимающей отца за шею. — Не болей, пирожочек! Договорились? — Я еще приду, — пообещала она. — Вы хороший врач, Уен-а. Не плохой.       Омега посмеялся, заправляя прядь волос за едва покрасневшее ухо, и Сан готов кричать на весь мир, что это самое очаровательное, что он когда-либо видел. Он снова взмахнул ладонью на прощание, а потом поднял лучистые глаза на альфу, который вдохнул полной грудью пару раз напоследок и, стиснув зубы, поклонился и вышел из кабинета. — Боже, Уен… — пробормотал Есан, пряча лицо в ладони, как только дверь с тихим щелчком закрылась. Даже ему было тяжело тут находиться, что уж говорить об альфе?.. — Чего? — зашипел на него Чон. Он посмотрел вслед Чхве, помялся, а потом нехотя сделал шаг к рабочему столу. — Ты бы еще ему под челюсть залез или сам шею подставил, ей-богу.       Уен нечитаемо посмотрел на него, хмурясь и поджимая губы. Глянул в сторону двери и упал на стул, крупно содрогаясь всем телом и падая лицом на скрещенные руки. Его тело словно током прошибло, как только он позволил себе расслабиться и наконец выдохнуть. Альфа пах… уютом. Домом. Чем-то теплым, мягким, очевидно родным. Топленое молоко с медом, теплый плед, зимний вечер у камина. Кто ж знал, что у Чхве Иын такой отец?! Раз за разом видя Сонхва-щи и слушая неловкие оправдания, что отец малышки не сможет присутствовать, он ожидал увидеть кого угодно: грязного алкоголика, не следящего за ребенком, жирного старого толстосума, неухоженного трудоголика с щетиной. Он был готов даже узнать, что никакого отца нет, и воспитание Иын лежит только на Сонхва. Выспрашивать подобное у малышки было бы верхом наглости и непрофессионализма, поэтому все, что оставалось — гадать и делать предположения. Но чтобы кто-то такой… Уен сглотнул. Первая мысль, как только он увидел этого красивого, статного, великолепного мужчину рядом с крошкой Иын — Сонхва очень повезло.       Отчего-то злоба и неясная обида затопила грудь, вынуждая едко скалиться и вздергивать тонкие брови. Он видел, какое впечатление произвел — все же, был не глуп и отдавал отчет своей привлекательности и красоте — но навязчивая мысль о том, что такой мужчина уже занят… еле получилось скрыть раздражение и горечь, чтобы не расстроить свою крошечную пациентку, с таким теплом и лаской липнущей к нему. Однако услышав, что «Сонхва-я уехал кататься на лодочке с мужем», моментально расслабился, а в груди стрельнуло совершенно недвусмысленное желание привлечь этого альфу, вокруг которого так и витала атмосфера уюта и тепла. О, Уен знал, каким обольстительным мог быть, вот только впервые в жизни он почувствовал настолько нестерпимое требовательное влечение к кому-то, что не смог сдержать разбушевавшиеся феромоны. Оставалась проблема: раз существующий только на словах «господин Чхве» все же оказался реальным, какова вероятность, что он свободен, и у него никого на данный момент нет? Ему, как врачу, только-только окончившему университет и работающему лишь полгода, никто личные дела малюток-пациентов не даст для ознакомления. К тому же вынюхивать информацию об одном-единственном альфе, которого увидел впервые в жизни, до ужаса неприлично и жутко, да и смахивает на сталкерство. Тихое фыркание Есана на страдальческий стон и предложенный стакан водички только подтвердили мысль о том, что у Чона все его муки на лице написаны. — Ты можешь как в дорамах выбежать за ним и догнать прямо у выхода, — протянул Кан. Он подписал пару документов, приложил их к карте Иын и принялся в компьютере искать данные о следующем пациенте, который ждал приглашения в кабинет. — И признаться в любви с первого взгляда. — Никакой любви с первого взгляда нет, — оборвал его Уен, выпрямляясь и ударяя себя пару раз по щекам, чтобы прийти в норму и настроиться на работу. — Прекращай и зови следующего.       Сан же сидел, глядя в одну точку, в зале ожидания. Иын побежала прощаться с медсестрами и другими работниками, и потому Чхве был предоставлен только себе. Электронное табло пискнуло и уведомило о вызове следующего пациента, и альфа рывком поднял голову, буравя взглядом номер кабинета, в который пригласили старичка-омегу с внуком. «3-12А». Сердце забилось от одной мысли о том, что за дверью сидит улыбчивый колкий на язык омега с таким непривычным, тяжелым ароматом, который не отталкивал, а, наоборот, заставлял концентрироваться и погружаться, вести носом и смотреть лишь в одну-единственную сторону. Он притягивал. Ржавая цепь в груди, уже давно сдерживающая внутреннего альфу, гремела и шелестела осыпающейся ржавчиной. Все его внимание было там, у двери с табличкой «3-12А», там, где омега с русыми волосами и горбинкой на носу катает на коленках его дочь, впервые за долгое время искренне счастливую и довольную.       Он даже не понял, в какой момент оказался за рулем и как попрощался с малышкой, которая понимающе улыбалась и гладила отца по ладони, пока он вел ее до класса. Не понял, как оказался в рабочем кабинете и как стрелка часов приблизилась к двум, а на телефоне сработало напоминание, поставленное еще вчера, о том, что пора торопиться и отвозить свою малышку на занятия скрипкой. Не помнил, когда все это закончилось и он посадил дочку в детское кресло после сытного ужина в кафешке — Иын поняла, что ее папа, непривычно молчаливый и задумчивый, мыслями совершенно не с ней, когда тот позволил ей выпить целых три молочных коктейля вместо обычно дозволенного одного — и поехал домой. На часах около восьми, а путь до квартиры лежит мимо злосчастной больницы, и в голове против воли снова вспыхивает воспоминание о работающем допоздна омеге, о его тонкой, но подтянутой и статной фигуре, о горячем теле, жар которого ощущался даже сквозь одежду, о затягивающих глазах и милейшей родинке на нижней губе. Боже!.. Сан ведь даже не смотрел на его губы почти, как он запомнил такую мелочь?!       Иын молча наблюдала с заднего сидения, распахнув внимательные чуткие глаза, за тем, как папа несколько раз оглянулся на больницу, пока они проезжали мимо, а потом даже притормозил, замешкавшись на мгновение перед поворотом на парковку клиники. Она прижала Токки к груди, утыкаясь носиком меж плюшевых ушек, еще пахнущих хвойным ароматом доктора.       Сан улегся в кровать раньше обычного, раздумывая о грядущем тяжелом дне, и вдруг понял: шанс того, что они увидятся вновь, катастрофически мал. Разумеется, он может попытаться перехватить омегу сейчас, пока ему временно необходимо каждый день ездить мимо клиники — как же повезло с расположением! — с Иын на заднем сидении, но как только вернется Сонхва… Чхве работает с раннего утра до позднего вечера, постоянно задерживается в офисе. Действительно, нужно решить, что ему важнее: работа или личная жизнь, которой не было уже восемь лет. — Папа… — тихонько раздалось сбоку, и кровать прогнулась, когда крошка подползла, падая в объятия отца. Тот вздрогнул, пропустив момент, когда дочка пришла в его комнату, смахнул с лица тревожную болезненную тоску и прижал альфочку, оставляя поцелуй на щечке. — Можно я с тобой посплю? Токки не хочет засыпать один.       Заяц оказался на лице Сана, и тот осторожно спихнул его. — Конечно, милая, — пробормотал, укутывая дочь в одеяло и прижимая к себе. Холодный кончик детского носа прижался под челюстью, и расслабленный глубокий вздох, сопровождаемый сонным причмокиванием, отдался в груди щемящей отцовской нежностью. Он по привычке уткнулся носом в макушку Иын, мелко вдыхая ее крепнущий звонкий аромат зеленого яблока с твердым древесным подтоном. — Я уже скучаю по Уену… — пробормотала она. Чхве прикрыл глаза, прикусывая кончик языка. Грудь сдавило. — Он такой хороший…       «Хороший» — не то слово. Чхве не понимал, что с ним творится, и почему мысли об омеге преследуют весь день. Сейчас в темноте комнаты и тишине ночи они навалились оглушающим гулом, дезориентируя и пугая настойчивостью: Сан не привык так погружаться в кого-либо. В последний раз, когда он до боли одержимо любил, его преданная привязанность растворилась миражом, будто и не существовала вовсе, и только бесценная дочурка под боком — доказательство, что все было реальным, и его необъяснимо фанатичная любовь существовала в этом мире. Вот только Сухёк была воздушной, невесомой, такой отстраненной, казалась неприкосновенным хрустальным сосудом, на который боишься даже смотреть, не то что трогать: не дай бог оставишь царапинку, навсегда застывшую уродливым шрамом. Ее шарм был морозным узором на окне: мимолетным и недосягаемым, порождением неуловимого зимнего волшебства.       Чон Уен… не сладчайший молочный османтус, как бывшая жена. Он — острая колючая хвоя и шершавая кора, застревающая в глотке свербящим чувством. Не морозец неприкосновенного серебра, а жар податливого золота. Сан не понимал, почему его так ведет от мужчины, которого встретил впервые в жизни. — Тебе же он тоже понравился, да? — с надеждой прошептала она, и Сан не нашелся с ответом. Он лишь прижал малышку сильнее, поглаживая по спине.       Однако девочке и не нужен был ответ. Она посапывала, убаюканная и расслабленная, пока ее отец хаотично рылся в груди, ища отголоски былой боли, которая остановила бы его, заставила осмотрительно притормозить. Именно эта застарелая боль, кровавой коркой легшая на сердце, удерживала от поисков партнера в первые годы после смерти жены, но сейчас она будто растворилась. Словно время и правда лечит. Впервые за последнее время Сан почувствовал, насколько ему хочется снова пригласить кого-то на ужин, прогуляться, проговорить весь вечер, наблюдая, как его маленькое солнышко жмется к крепкому — не тонкому и хрупкому, как у Сухёк — плечу, не только из-за спрятанной, почти забытой мечты дочери иметь полноценную любящую семью, но и от того, что сам он тянется к этому человеку. Это ощущалось так странно… Сан, привыкший заботиться лишь о Иын и забывать о собственном одиночестве, ощущал гложущее чувство вины за то, что позволил себе чувствовать тягу к кому-то.       Он медленно погружался в сон и во сне видел, как солнечный свет, такой желанный и теплый, отогревающий ледяные пальцы, пробивался сквозь зеленые кроны, окутывал со всех сторон. Он как наяву слышал шепот ветра, проходящего сквозь иглы сосен и приносящего с собой трепетные звуки леса, где каждый скрип, каждый шорох и треск в гармонии с природой и с ним самим. Во сне он вдыхал полной грудью густой запах хвойной смолы — приглашение в мир спокойствия, где время замирает среди лап елей, а сердце наполняется умиротворением, — и чувствовал это сладкое, будто осенняя морось, и в то же время свежее, как предрассветный туман, окутывающий землю, дыхание леса. Оно раскрывалось в воздухе нотами режущей сладости и безмятежной горечи, напоминая о тепле походного костра и бархатного мха на стволах древних деревьев, пронзающих рваную высь неба.       Впервые за долгие годы Сан, привыкший бежать наперегонки с жизнью и собственными нескончаемыми тревогами, засыпал с улыбкой.