Хвойный мёд

      Вторник наступил намного быстрее, чем ожидалось. Сан уже практически привык покидать своих сотрудников рано, но в понедельник все равно привел Иын в офис, потому что работы было много, а дома он бы ее не выполнил: опыт в субботу показал, что это невозможно. Конечно, Чхве неприхотлив и может спать всего три-четыре часа в день, но постоянно в таком бешеном темпе с активной малышкой под боком он не выдержит. Так что, чтобы не тратить драгоценное время сна, усадил девочку в кабинете за стол, дал ей бумагу, карандаши — ящики стола были забиты бумагой для оригами, цветными карандашами, фломастерами, красками и всем необходимым, чтобы малышка не заскучала, — и предоставил самой себе. Та и не возражала. С утра папа заботливо взял сменную одежду, так что Иын переоделась в уборной, чтобы не сидеть в школьной форме, и с комфортом расположилась на мягком диване, обнимая Токки и рисуя. Сан, если честно, немного переживал, что дочь так привязана к плюшевой игрушке: в начальной школе пусть и разрешали приносить их с собой, другие ребята могли смеяться или даже издеваться. Чхве просто надеялся, что дочь расскажет, если вдруг кто-то начнет задираться.              Во вторник она была рассеянной с самого утра. Она приготовила паджун под чутким руководством, сложила в контейнерок и заставила отца взять с собой на работу, строго наказывая не есть. Всю дорогу до школы молчала, и только когда Сан проводил ее до дверей школы, судорожно сжала зайца, обернулась, взмахнув веселыми хвостиками, и вцепилась в рукав папы. Несколько раз уточнила, точно ли они поедут сегодня на обед с «хорошим доктором», и правда ли ее угощение получилось приемлемым. Она очень переживала и, даже получив горячее заверение, что Уену обязательно понравятся паджун малышки, не успокоилась, лишь поджимая губы. Но, кивнув, оторвалась от руки отца и ушла на занятия, а Сан в тревоге провел оставшееся время до двенадцати, когда нужно было ехать за крошкой.              Нынешний вынужденный график ему совершенно не нравился: уроки заканчивались в час дня, чтобы доехать до школы нужно было убить почти пятьдесят минут, и это бессмысленное мельтешение, поездки туда и обратно, начинали утомлять. Создавалось ощущение, что он за рулём проводит времени больше, чем в офисе, и это не могло не напрягать, потому что мужчина привык погружаться в работу с головой. За прошедшую неделею Чхве понял, насколько ему не хватает ответственного Сонхва, берущего на себя практически все обязанности. Гиперопекающий мозг просто-напросто отказывался думать о том, что эту проблему, вскрывшуюся так внезапно, нужно как-то решать. Он мог бы заключить соглашение со школой, чтобы его дочь вписали в список детей, добирающихся до дома на школьном автобусе, но для этого придется придумать, как за ней следить на расстоянии. GPS-трекер? Сделать ей копию ключей от дома, а в квартире повесить камеры хотя бы в прихожей? Нет, нельзя. Что угодно может случиться даже на малейшем отрезке пути; сколько историй, как детей похищали буквально из лифтов или лестничных клеток? Или увяжется за ней какой-нибудь извращенец, подгадает момент, и утащит прямо на улице, а Сан не успеет среагировать и примчаться на помощь. Так что Сонхва, внимательно следящий и защищающий, устраняющий одним своим присутствием множество рисков, был необходим, как глоток кислорода в запертой душной комнате. Леденящий душу ужас пробирал до костей, стоило увидеть, как крохи-первоклассники уезжали в одиночестве домой на автобусе, а за прошедшую неделю он насмотрелся на их совсем крошечные, беззащитные фигурки достаточно, чтобы свою родную дочь отпускать в неизвестность так же беззаботно, как безответственные родители этих детишек. Он не мог разорваться между работой и дочкой. Высокий хороший заработок необходим, но и контроль над ребенком тоже требовался. Как же плохо, что школа так далеко от офиса!.. Может, стоит поискать вариант поближе, чтобы была возможность забирать ее после занятий сразу же и не тратить час времени на путь туда и час — обратно?..              Она еще совсем уязвимая, беспомощная, ранимая и слабая девочка. Ей всего восемь лет. Сонхва — даром, что педагог: его Сан не слушал совсем, — много раз старался вложить в упрямую голову непробиваемого Чхве мысль, что крошка уже вот-вот войдет в подростковый возраст и сама начнет отстраняться от отца, вливаясь в социум и большой, шумный, интересный мир за стенами отчего дома. Альфа же отшатывался от осознания этого, как от огня, в панике не зная, что делать; как он мог позволить беззащитной малышке начать делать первые самостоятельные шаги? Пак пытался подготовить друга к необходимости дать свободу дочери, когда та подрастет, но Сан сбегал от тяжелых, эмоционально и душевно выматывающих разговоров, продолжая отрицать очевидное и несмело надеясь, что Иын не станет отрываться от него, вступая сначала в подростковую, а потом и во взрослую жизнь.              Осознание собственной беспомощности ударило по вискам, когда он остался наедине с собой в понедельник и утром во вторник. Силился сосредоточиться на документах и совещаниях, но голова упрямо возвращалась к застарелым, взращенным годами самобичевания, страхам, проводя кропотливый анализ прошедших дней. Неделя выдалась… насыщенной. В следующий понедельник уже вернется Хонджун, и Сан избавится от части обязанностей, но это не расслабляло. Работа его не напрягала. Напрягал его Чон Уен. А, точнее, то, что он делал с альфой. В субботу Чхве, расслабленный и успокоенный мягкой аурой, витающей вокруг доктора, в некотором смысле ослабил вожжи и позволил дочери попользоваться предоставленной свободой, пока сам он был увлечен омегой. Да, ничего плохого не произошло, но, если так пойдет и дальше, что может случиться однажды, ослабь он так же бдительность в неверный момент?              Это не значило, что встречи с Уеном — табу. Совсем нет. Сан не дурак и умеет рефлексировать, и оттого понимает, что сам не выдержит и прибежит к кабинету, скуля и преданно виляя хвостом, уже спустя пару недель попыток поставить между ними непреодолимую стену. Просто надо не так отдаваться в терпкий влекущий плен омеги, помня, что единственный приоритет — дочка. Так что, проверив контейнер с паджун для Уена, укутавшись в легкое пальто — на улице стремительно холодало, — поехал за Иын, чтобы потом по привычному маршруту остановиться у клиники.              Уен уже ждал их на улице и радостно подобрался, увидев знакомый автомобиль. Оказалось, что талон на половину второго остался незанятым, так что он отпустил Есана на обед раньше положенного, а сам подождал ради приличия, занимаясь бумажками, и решился выйти навстречу лишь за десять минут до законного перерыва. Он с готовностью обнял Иын и горячо поздоровался с Саном, подходя ближе обычного; тот не возражал и лишь жадно вдыхал воздух, соскучившийся по запаху омеги за прошедшие дни. Судя по расширенным зрачкам напротив и судорожным мелким вдохам, Чон тоже старался заполнить легкие чужими феромонами как можно скорее. От этого сердце ускорило бег, а нутро задрожало нежным предвкушением. Резко все тревоги касаемо «потери приоритета» рядом с ним, «ослаблении контроля» и тому подобного растаяли утренним дымком, зыбко проходя сквозь пальцы. Все это показалось таким смешным!.. Его дочь разумная девочка, пусть еще совсем кроха, сам он взрослый, серьезный и влиятельный мужчина, окружение у него надежное и ответственное, а в школе, в автобусе и дома безопасно. Отчего все иррациональные беспокойства?              Обед они решили провести в больничной кафешке, которая располагалась в соседнем корпусе чуть поодаль от основного здания. Соединен с клиникой он был небольшим стеклянным коридором-перешейком, по которому вальяжно прогуливались фигуры в белых халатах или серых костюмах пациентов, но попасть в корпус можно было и с улицы со стороны парковки. Сан планировал купить еду снова, но Уен, оказывается, подготовился: принес три ланч-бокса, не позволяя Сану в этот раз тратиться, и торжественно открыл их под восхищенные овации двух Чхве, хвастаясь кулинарным мастерством. Хоть еда и была холодной, приятный аромат достиг рецепторов, и слюна затопила рот. Омега постарался на славу, чувствуя требование сердца после разговора в субботу впечатлить обоих альф. Все три ланч-бокса были собраны одинаково, различалось только количество перца, если судить по красноватому оттенку блюд. Самый бледный набор пододвинул к Иын, средний — Сану, а самый острый оставил себе. Маленькая Чхве с энтузиазмом, отдав приготовленные специально для доктора паджун, принялась за еду, а вот ее отец замер с палочками, разглядывая угощение.              В маленьком отсеке лежала свернутая лапша с мясом и овощами кукси, бульон для которой был тут же в отдельном контейнере. Во втором — рагу из кабачков, посыпанное кунжутом, а в самом длинном маленьком расположились кимчи и ростки сои на закуску. Он рассматривал еду, приготовленную отчасти и для него, и не мог заставить себя сломать этот трогательный момент, приступая к обеду. Не то чтобы он питался невесть чем и не видел домашней еды, совершенно наоборот: Сонхва готовил почти каждый день, следя за питанием Сана и Иын, и его стряпня была очень-очень вкусной. Сан в какой-то степени даже завидовал Хонджуну, которому достался такой заботливый хозяйственный муж. Но от факта, что обед приготовил не кто-то там, а Чон Уен… Чхве сморгнул влагу, чувствуя бешеное биение сердца и дрожь в руках, и поднял глаза на сидящего напротив мужчину, перехватывая обеспокоенный взгляд. Тот моментально опустил голову, вливая бульон в лапшу и перемешивая так увлеченно, словно не он несколько минут наблюдал за альфой, в нетерпении и трепете ожидая реакции. Иын уже с наслаждением хрустела луком-батуном, который старательно выковыривала, нахваливая вкусную еду, и Уен польщенно улыбался, краем глаза следя за выражением лица Сана, когда тот отправил в рот первый кусочек еды. Искренний комплимент и активно взявшийся за обед мужчина не оставили ни малейших сомнений. Покоренный взгляд альфы, в восхищении и упоении обращенный к нему, — и Чон распускает павлиньи перышки, красуясь, гордый, что добился внимания.              Перерыв, правда, омрачили друзья; Есан всегда обедал в больничном кафе, а Чонхо работал анестезиологом в отделении реанимации на первом этаже, поэтому никогда не покидал больницу даже на час, предпочитая провести обед с мужем. Они подошли к троице, пожелали приятного аппетита, точно невзначай решили поздороваться, и Чонхо окинул смутившегося Сана долгим проницательным взглядом, тут же переглядываясь с супругом. Они понимали друг друга без слов. Вот и сейчас хватило пары секунд зрительного контакта и вздернутой брови Кана, чтобы молодой врач фыркнул своим мыслям, хлопнул Уена по плечу и мимолетно пожелал удачи. Они быстро ретировались, а Чону оставалось только отмахнулся от вопросов Иын и сконфуженного вида Сана, мысленно давая клятву отомстить друзьям за этот позор и отлично понимая; только что произошли смотрины. По бетам не скажешь, но они были жуткими сплетниками, пусть и сплетничали исключительно друг между другом: наверняка обсудят этот «дружеский обед», насчет которого с самого утра подкалывал Есан, в своем уютном супружеском гнездышке вечером, смакуя подробности. «Повезло» же работать бок о бок с Каном, который из болтливого Уена может любую информацию вытащить, если захочет, чтобы потом побежать делиться ею с таким же любопытным мужем.              Иын радостно — куда более радостно, чем должна была, — поделилась, что госпожа Мин заболела, и поэтому факультативных занятий по рисованию не будет до следующей недели. Сан с подозрением покосился на горящие надеждой и мольбой глаза дочери, но пообещал, что обязательно уточнит эту информацию у учительницы и, если она подтвердится, возможно, они заберут доктора на обед в пятницу. На возмущенный вопрос, почему не в среду, раз рисования не будет, Чхве красноречиво посмотрел на малышку, и та обиженно насупилась, в знак протеста залезая на колени к Уену и капризно тормоша еду, хотя до этого ела все без разбора. Сан прикрыл глаза: ну вот и за что ему это?.. Уен же прикусил губу, пряча улыбку: а он говорил, что ему, альфе, будет тяжко с альфой-дочерью. Вот, пожалуйста. И ведь это еще даже не переходный возраст. На руках Чона немного успокоилась и снова с аппетитом принялась за еду. Хотела было залезть палочками в порцию омеги, однако тот спокойно, но строго обозначил, что чужую тарелку трогать нельзя, и девочка пристыженно покраснела, в качестве извинения обвивая шею мужчины и утыкаясь носом под челюсть. Сан никак не среагировал на этот акт воспитания, продолжая есть и пуская все на самотек, что было несвойственно его тревожному тяжелому характеру. Он всегда ревностно относился к своему авторитету отца, твердо уверенный, что к воспитанию ребенка нельзя допускать кого попало. Видимо, что-то внутри него посчитало Уена не «кем попало», раз даже капли возмущенного недоумения или раздражения не родилось в груди. Он наслаждался царящей идиллией, слушал болтовню Уена, поддерживаемую радостным воркованием Иын, и глупо-глупо улыбался.              Памятуя о реакции омеги в субботу и удовлетворяя не свойственный ему голод, подпитываемый ненасытностью рядом с мужчиной, съел все до последней крошки; даже последние зернышки риса соскрёб со стенок, прежде чем аккуратно сложить ланч-бокс и отдать его Уену. Счастливый, пусть и нарочито расслабленный, взгляд говорил сам за себя: Чон был доволен до ужаса, что его готовку так горячо оценили. Доел выуженные кусочки болгарского перца, которые дочь, кривясь, откладывала, пока ела суп. Взял с Чона обещание как-нибудь приготовить обед еще разок. Сан не любил обязывать других людей такими личными обещаниями, однако радостный вид смущенного, но воодушевленного молодого человека, того стоил; он охотно согласился, а запах смолы заискрился ярко-ярко, точно солнечные лучи проходили сквозь золотые капли, разбиваясь в воздухе свежестью.              Прощаться было тяжело. Альфа замер в оцепенении и неверии, когда перед входом в клинику, прежде чем уйти, омега внезапно протянул руку. Иын, быстро смекнув, обняла доктора на прощание и побежала к припаркованной машине, пока ее отец тупо пялился на красивую широкую ладонь, решительно зависшую на уровне груди. Сглотнув, осторожно и медленно, точно от одного неверного касания чужая рука рассыпется миражом, с трепетом обхватил ее, невесомо оглаживая тыльную сторону в почтительном рукопожатии. Сердце сбилось, стоило только Уену сжать его ладонь, слегка дергая к себе. От неожиданности Сан склонился в коротком поклоне, ощущая, как дрожит грудная клетка и сбивается дыхание, и омега, не ожидая такой реакции, на пару секунд замешкался, а потом несмело мазнул кончиками пальцев, обхватывая обеими руками в ответ не так крепко, как альфа, но все же почтительно. Они некоторое время стояли так даже после того, как Сан выпрямился, буравя взглядом их сцепленные ладони. Это был первый тактильный контакт, произошедший не случайно и не под действием эмоций, а по желанию обоих, и теперь Чхве не мог сдержаться и не насладиться им сполна, совершенно по-идиотски поглаживая бархатную ухоженную кожу. Она была суховатой, но не грубой; ладонь оказалась очень ласковой и легкой, почти неощутимой, хотя сжимала сильно. Чхве тяжело сглотнул, не смея разорвать рукопожатие. Он полностью понимает Иын, наслаждающуюся поглаживаниями доктора: если бы его волосы перебирали эти руки, он бы тоже каждый раз растекался податливым золотом, вверяясь Чон Уену и позволяя лепить из себя все, что угодно.              Однако попрощаться пришлось, и доктор вывернулся, напоследок заправляя пряди за уши и застенчиво улыбаясь. Румянец лег на щеки, трепеща под загорелой кожей. Чхве понял, что стоит, как дурак, протянув руки к омеге, только когда тот ненавязчиво коснулся их, надавливая и вынуждая опустить. Они попрощались, а Сан прямо в машине, игнорируя хитрый взгляд дочери в зеркале заднего вида, вызвонил учительницу и уточнил, точно ли госпожа Мин заболела.              Радоваться чьей-то болезни — низко, глупо, жестоко. Но Сан радуется. Он потратил вечер четверга на работу, вымолив у Иын идеальную тишину, и в десять часов, когда уложил ее спать, встал за плиту. Казалось, теперь настала его очередь удивлять омегу кулинарными шедеврами. Нашел в интернете вкусные и питательные рецепты и выбрал тямпон и карри. Их он никогда не делал, предпочитая более нейтральные блюда, и даже когда-то давно предоставил Сонхва перечень рецептов, которые можно готовить для Иын, но теперь переживал, что не изобилующая специями и разнообразием еда их дома может прийтись не по вкусу яркому Уену. Взять, к примеру, сваренный им во вторник кукси, который в семье Чхве никогда не готовили; Сан беспокоился, что холодный мясной бульон плохо скажется на желудке из-за жирности, однако греть его было бы кощунством: вся особенность блюда пропадет. До такого маразма он пока не опускался. Готовить холодное блюдо, чтобы подогреть или вскипятить — все равно что заказать мороженое и растопить в микроволновке. Но впечатлить хотелось, так что, закатав рукава, Чхве нацепил передник и принялся крутиться по кухне, надеясь, что не испортит продукты своими экспериментами.              Однако он не учел, что, если годами не готовить что-то из определенных продуктов, их в доме просто не окажется. Так получилось с морепродуктами и приправой карри. Куркума — основной компонент смеси карри — и морепродукты сами по себе крайне аллергенны, и давать их ребенку может быть опасно. Разумеется, порой они заказывали, если хотелось чего-то морского, еду из ресторанов, но это было редко, и оттого Сан не хранил дома ингредиентов для подобных блюд. Смысла покупать продукты, которые останутся валяться в морозильнике, не было от слова совсем. Сан расстроенно осмотрел кухню. Овощи для карри уже нарезал, лапшу и пасту для тямпон тоже приготовил. Давать заднюю сейчас крайне расточительно. Глянул на часы, показывающие половину двенадцатого, и поджал губы, задумываясь: ближайший магазин закрыт, до круглосуточного на машине добираться около десяти минут. Вздохнул и накрыл ингредиенты полотенцами и крышками, чтобы не заветрелись. Стянул передник, проверил все приборы, открыл дверь в комнату Иын и на столешницу положил рабочий смартфон, написав на стикере личный номер. Удостоверился, что заряда батарейки на личном телефоне достаточно, еще раз внимательно прошел по квартире, заглядывая в каждый угол и тихонько вышел, запирая дверь на все замки.              Он уже делал так не раз. Если Иын проснется и пойдет искать папу, то направится на свет, горящий на кухне, и увидит его рабочий телефон с запиской. Благо, Чхве, как заместителю директора, полагалось отдельное средство связи для созвонов и решения рабочих вопросов с клиентами и сотрудниками, которое позволялось забирать с собой: как минимум, кто-то мог позвонить в выходной или поздно вечером, так что Сан обязан всегда быть на связи. Он научил малышку пользоваться телефоном, и та, если просыпалась ночью одна, — отец мог уехать вот так же в магазин, за продуктами или просто спуститься к машине что-то забрать, — звонила по оставленному номеру.              Сначала он беспокоился, боялся; пару лет назад в один из дней появилась срочная необходимость сбегать на подземную парковку и забрать рабочий ноутбук из машины, потому что Сан понял, что забыл отправить очень важное письмо, и оставалось всего около часа, чтобы успеть до конца оговоренного срока. Хонджун бы голову открутил, если бы узнал, что Чхве его не отправил: это была крупная сделка, ради которой Ким несколько месяцев убивался. Он метался, как в клетке, не зная, что делать. Все же решился отлучиться буквально на пять-десять минут. Раскопал радио-няню, которую не доставал из коробок с хламом в шкафу несколько лет, отрубил электричество и перекрыл воду — настолько переживал, что что-то может загореться или протечь! — и, заперев дверь, побежал быстрее ветра. В следующий раз закончилась офисная бумага, за которой пришлось ехать в круглосуточный магазин. Радио-няня тут бы не помогла, и Сан, выключив и перепроверив снова все в доме, позвонил с рабочего телефона на личный, включил громкую связь, положил на тумбочку рядом с Иын и с включенным звонком, чтобы слышать сопящее дыхание дочери, понесся за бумагой. Руки дрожали, сердце колотилось; вернувшись, лег рядом с ней на кровать, прижимая к себе и не обращая внимания, как крупно колотит напряженное тело, а по щекам текут горячие слезы облегчения и паники. Он после этого случая еще несколько дней себя винил и просыпался от любого шороха.              Постепенно, спустя несколько лет, это перестало быть причиной для истерики и стало лишь редким досадным форс-мажором. Сейчас он уже спокойнее оставлял ее ненадолго, доверяя разумности девочки и их «тренировкам», как реагировать и что делать, если папы не окажется ночью дома. Перестал панически вырубать водоснабжение и электричество, ограничиваясь лишь несколькими осмотрами дома сверху донизу, и оставлял телефон. Вот и теперь с более-менее спокойной душой покидал свою крошку. Он дернул ручку пару раз и пошел к лестницам, но, застыв на пролете, вернулся и еще несколько раз проверил дверь, только тогда успокаиваясь. Ладно… что-то не выкорчуешь за несколько лет, сколько ни старайся. Спустился на подземную парковку и выехал, направляясь в магазин.              Он ходил меж рядов, собирая нужные продукты. На приправы и специи набрел быстро, немного сладостей для дочери тоже кинул в корзинку, а вот морепродукты все никак не получалось найти. Предположение, что искать их стоит около мясного отдела, не подтвердилось, и Чхве отправился в экспедицию по магазину. Гипермаркет был большим, с кучей стеллажей и полок, так что спустя несколько кругов Сан потерялся и принялся тыкаться из угла в угол, как слепой котенок. В его семейные обязанности не входили походы по магазинам: обычно он ездил за продуктами и бытовыми товарами в воскресенье в торговый центр неподалеку от дома, но там все магазинчики маленькие, так что заблудиться в них невозможно. В течение недели все необходимое покупал Сонхва в «свободное» время, пока Иын находилась в школе, и поэтому Сан не был приучен ориентироваться в огромных гипермаркетах, где даже сотрудника найти в ночное время нереально. Он поглядывал на часы, контролируя время; невеселая мысль, что он так и останется на ночь в маркете, преследовала по пятам из отдела с крупами и стала навязчиво-тревожной вблизи с сырами и молочной продукцией.              Проскользнуло даже желание дойти до стены и вдоль нее добраться до касс, выхода и позорно сбежать домой, сдаваясь. Тямпон можно приготовить и на говядине; уж ее-то он найдет дома в морозилке. Но останавливало то, что с говяжьим бульоном потеряется шарм блюда. Уена хотелось порадовать чем-то вкусным, необычным, да и Иын обожала рыбу, креветки, кальмаров и все остальное морское, хотя и не могла есть их часто из-за опасности подхватить аллергию. Да, в Сеуле морские продукты не редкость, и омегу ими явно не удивишь и не впечатлишь, но Чхве был уверен, что в их райончике доставка не работает ночью, а сам мужчина после смены или на единственном выходном не станет тратить остатки сил на долгий кропотливый процесс готовки. После того, как Сан нашел понравившиеся рецепты, тут же полез читать кулинарные статьи; раньше, когда он еще пытался делать блюда с морепродуктами самостоятельно, они каждый раз получались невкусными, жесткими, будто резиновыми. У него никогда не получалось идеально соблюсти весь процесс, и постепенно забросил это дело. Но сегодня он потратил более получаса, чтобы изучить и даже записать кое-какие секреты, поэтому был готов.              Было желание постараться и сделать, как можно лучше. Пытался уверить себя, что это нужно ради собственного развития в качестве хозяйственного умелого отца и счастья дочери, но мысли то и дело возвращались к омеге. Губы против воли изогнулись в мечтательной улыбке, стоило представить реакцию Уена и их совместный обед завтра, улететь в размышления, грезя о ярком, забористом, но привлекательном и приятном запахе, смешанным с удивлением, благодарностью и усталостью. Усталость, как думалось, сопровождала доктора по пятам и растекалась в хвойных оттенках горько-соленой пылью, въевшейся так крепко, что отделить, очистить смолу до прозрачного золота, выскрести эту грязь практически невозможно. Словно наяву чувствовал чужие феромоны; настолько детально помнил каждый искристый перелив, что мозг сам, услужливо подпитывая фантазии, скрашивал тусклую печальную реальность. Он вышел к ряду с молочной продукцией и застыл, как вкопанный.               — Доктор Чон? — удивлению не было предела.              Омега стоял, опершись о холодильник с молоком, и на зов не оглянулся, увлеченно что-то делая в телефоне. Сан затоптался на месте, не зная, куда себя деть и что делать. Первая мысль — сошел с ума, слишком долго мечтая о Чон Уене. Хотел поскорее увидеть его и считал часы до следующей встречи? Вот, пожалуйста; воспаленное сознание покорно нарисовало правдоподобную иллюзию, насмехаясь. Сан чувствовал, как попеременно краснеет и бледнеет, а тело бросает то в жар, то в холод. Докатились!..              Сердце сбилось с ритма практически болезненно, но Чхве, отгоняя эту глупую мысль, все же заставил себя сделать пару шагов к вальяжно облокотившемуся мужчине, замирая в нерешительности и не понимая, как лучше поступить. В ушах Уена были наушники — видимо, поэтому на оклик не обратил внимания, — а сам он быстро-быстро печатал с сосредоточенным мрачным лицом. Сан хотел было поздороваться снова или попытаться как-нибудь еще привлечь внимание, но Чон, скривившись и поджав губы, оторвался от дверцы и отошел на несколько шагов, приглашающе взмахивая рукой в сторону холодильника; наверное, подумал, что поздний покупатель замер, потому что Уен перегородил путь к молоку. Отвернулся, не прекращая печатать, и за то мгновение, на какое Сан успел заглянуть в чужое лицо, удалось различить весь спектр не самых приятных эмоций. Раздражение, измотанность, злость, еще и неудовольствие, что его потревожили. Губы до побеления поджаты, а в глазах, всегда теплых и ласковых, застыла ледяная ярость, смешанная с обидой. Раздосадованный резкий вздох — напряженные плечи судорожно дернулись. Уена очевидно бесила вся сложившаяся ситуация, начинающаяся в экране телефона и заканчивающаяся на замершем человеком за спиной, который отогнал от холодильника — а на него ведь было так удобно опираться! — и не спешил брать что-то из него. Сан не знал, нужно ли попытаться снова или все-таки стоит отступить, освобождая личное пространство.              Однако, пока он пребывал в мучительных раздумьях, разрываясь между требованием разума развернуться и уйти, не докучая, и потребностью сердца подойти и хотя бы приветственно кивнуть мужчине, не горящему желанием общаться, Уен вдруг замер. Он вскинул голову, озираясь, а потом резко развернулся, сталкиваясь взглядами с испуганно дернувшимся альфой. Зрачки его, и без того расширенные, затопили всю радужку моментально, а изломанное досадливое выражение вмиг спало с лица. Едва не выронил телефон, засуетившись, но сунул его в карман и вытащил наушники, тут же роняя один.               — А!.. — замялся, поднимая его дрожащими руками и приближаясь. — Господин Чхве! — он остановился на мгновение, стыдливо хмурясь, но взор его продолжал лихорадочно блестеть. — Извините, не узнал, я… немного не в себе сегодня, простите.               — Все… в порядке, — запнулся, когда собеседник подошел вплотную так, что между ними осталось около двадцати сантиметров. Неприлично близко, но Сан не отшатнулся, лишь смущенно потупил взгляд, чувствуя непривычную робость.              Уен шумно задышал, втягивая воздух почти жадно, даже не скрываясь, как все встречи до этого, и Чхве в любой другой ситуации возмутился бы этой очевидной неэтичной грубости: как-то не принято в обществе так глубоко вбирать запах человека, заполняя легкие практически до боли. Это всегда что-то интимное, личное, не свойственное отношениям доктора и родителя пациента. Однако он не возражал, а, наоборот, сам поймал себя на том, как тяжело дышит, отчего вздымается грудь и трепещет сердце, дорвавшееся до желанного.               — Что вы делаете здесь так поздно? — забегал глазами по пространству за спиной мужчины, обернулся почти тревожно.               — Иын дома, спит, — поспешил успокоить его Сан, — я вышел в магазин ненадолго, потому что, как оказалось, забыл купить кое-какие продукты.               — Что за продукты? — кажется, он все еще переживал, но слова собеседника успокоили, и взгляд вернулся к нему.               -А… ну… — запутался на мгновение, когда омега вдохнул еще раз глубоко-глубоко, прикрывая глаза и медленно выдыхая через рот. Плечи его расслабились, а злость пропала окончательно, сменяясь печалью и непонятной, почти детской обидой, и эту смесь чувств Сан не мог назвать или хотя бы определить. — Я готовлю обед нам на завтра, — доверительно понизил голос в искренней попытке подбодрить. Кажется, это сработало, и Уен вскинул прояснившийся взгляд, искрящийся недоумением, предвкушением и легким недоверием.               — Вы? Готовите? — брови его медленно поползли вверх, а Чхве почувствовал, как горят кончики ушей. Он медленно кивнул. — Я, если честно, думал, что вы не умеете. Ну, у вас же есть Сонхва-щи, — пояснил на вопросительный взгляд. — Зачем вам готовить, если есть омега в доме, который может этим заниматься?               — Даже обидно, если честно, — нахмурился Сан, перехватывая корзинку удобнее. Под внимательным смятенным взглядом стало дискомфортно. — Не беспомощный же, сам могу приготовить. Конечно, не кулинарные изыски, но вполне себе неплохую еду. А еще я в первую очередь родитель, так что обеспечить здоровый, полноценный и вкусный рацион — моя прямая обязанность. И, кстати, то, что Сонхва готовит — исключительно его инициатива, и он совсем не слушает, когда я ругаюсь, что он и так делает слишком много для нас. Даже денег не берет сверху, — пожаловался на упрямого сердобольного друга. Пак был альтруистом до мозга костей, и попытки Сана вразумить его оканчивались провалом. Попытался даже как-то поговорить с Хонджуном, но тот сразу же открестился, испуганно отвечая, что не станет переделывать супруга, потому что, во-первых, он любит его именно таким, а, во-вторых, ему дорога жизнь. Сану редко доводилось видеть Сонхва в ярости — а когда начинали указывать что-то или пытались «исправить» его бескорыстную и жалостливую натуру, тот едва не впадал в бешенство, — но верил Киму, который в любом конфликте неизменно оттеснялся в сторону строгим Сонхва безапелляционно, моментально. Сан не понимал, как такой жесткий и вспыльчивый человек, как Ким Хонджун, столь податливо прятался за плечо мужа, глядя на него, раздраженного и сурового, преданно и влюбленно настолько, что только сердечек над головой не хватало. А еще он не понимал, как кроткий и милый Пак, всегда элегантный и неземной, как какой-то средневековый принц, доходя до точки кипения огненным смерчем сметал все на своем пути. К этой парочке — и новоиспеченной семейке — у Чхве очень и очень много вопросов. — Ему надо больше отдыхать и научиться ценить свой труд, — проворчал, качая головой.              Уен задумчиво фыркнул, пораженно потирая переносицу. Он слегка смутился.               — Мне казалось, что это я должен что-то приготовить.               — С чего бы? — почти возмущенно.               — Ну… вы же… — глубоко вдохнул и указал ладонью на Сана, но так и не закончил фразу, однако тот, уловивший привычку Уена тыкать носом в их вторичный пол, понял без слов и кивнул. — Разве это не мне следует ухаживать за вами, кормить и так далее?              Сан не нашелся с ответом. Он открыл рот, но не сумел подобрать слов, чтобы выразить все неудовольствие и удивление, так что закрыл его и нахмурился. В его картине мира подобное очевидно, как дважды два, и было непривычно слышать такие консервативные, по-настоящему старческие слова из уст молодого привлекательного человека.               — Нет, — тихо заключил он. — Не должны. Сваливать на вас, чтобы после работы приходили и готовили на троих, — свинство. Сколько времени? — он глянул на часы. — Почти двенадцать ночи. И что, вы сейчас должны вернуться уставший, наготовить еды, а завтра с утра снова на смену? Если я в офисе всего лишь до шести, почему не могу сделать дела по дому? К тому же: я позвал — мне отвечать за обед. И так неудобно, что вы во вторник нас накормили.              Чон стоял, как громом пораженный. Он медленно наклонил голову, оценивающе осматривая альфу с головы до ног, будто диковинную зверушку, а потом выдохнул — плечи его расслабились окончательно, а напряжение, гуляющее во взгляде, наконец растворилось полностью под натиском разнеженной неги, — и прошел мимо, задевая плечом в ненавязчивом игривом жесте.               — Ну надо же!.. Вы точно самый странный из всех, кого я встречал, — он остановился около холодильника с молоком и, немного подумав, вытащил коробочку, плотно прикрывая дверцу. Вздохнул. — На самом деле… не так часто слышу подобное в свою сторону. Спасибо. Правда, без шуток, действительно спасибо, — искренняя благодарность, невесомая застенчивая улыбка — и Сан готов весь мир к ногам омеги положить. — Сегодня выдался трудный денек, так что спасибо, что могу не готовить на завтра. Лягу спать пораньше, наверное, не знаю… — грустно взглянув в сторону, посмотрел на собеседника, поправляя волосы и скромно взмахивая рукой. — Не составите компанию в походе за рамёном?               — С радостью, — тут же подобрался Чхве, нагоняя медленно двинувшегося вглубь рядов мужчину. — Мне, правда, надо морепродукты купить, — прокашлялся, перехватив вопросительный взгляд. — Не знаете, случайно, где они?               — А, в отделе с заморозкой, — ткнул неопределенно куда-то в сторону настолько расслабленно, будто говорил очевиднейшие вещи. — Там две морозильные камеры с полуфабрикатами, а с другой стороны — с замороженными продуктами. И морепродукты там есть тоже. Рыба и креветки точно были.               — Вы часто тут бываете, да? — посмеялся, даже не надеясь на ответ. Но Уен подхватил смех, неопределенно дергая плечом.               — Типа того. После работы нет сил идти куда-то далеко, а в воскресенье много не купишь, так что частенько тут бываю. Это единственный круглосуточный поблизости.              Сан задумался, прикидывая в голове. Если отсюда до больницы на машине было около пяти-семи минут, то пешком порядка получаса. Не сумев сдержать любопытство, поинтересовался.               — А где вы живете, если не секрет? Далеко? — Уен мотнул головой.               — Да не очень. Если напрямую от больницы, не делая крюк до магазина, домой дохожу за полчаса. Ну, или за сорок минут, если идти не торопясь.               — Это же очень долго!.. — ужаснулся он. — А почему не на автобусе?               — Я обычно задерживаюсь и освобождаюсь к одиннадцати, а иногда даже позднее: они уже не ходят в это время. Да мне и не сложно прогуляться, — затараторил, увидев, как блеснули глаза альфы, — я, знаете ли, люблю гулять. Особенно ночью, когда людей нет. Надеваю наушники — и домой.              Сан остановился, как вкопанный. Уен как раз наклонился, изучая лапшу и выбирая какую-нибудь на ужин. Омега ночью, в одиночестве, еще и в наушниках — а судя по тому, что даже в тишине магазина он не услышал оклика, есть дурная привычка включать на полную громкость, — в не самом оживленном районе города… Одно другого гаже. Прямо идеальный портрет жертвы: хоть сейчас описывай, зарисовывай и вставляй в учебник. А если забредет на проезжую часть и не услышит гудок автомобиля? Или не заметит приближающийся поезд? Поблизости была железная дорога, и, хотя Сан не знал, в какой именно стороне дом Уена, он вполне мог жить и за ней. Самое страшное — какой-нибудь преступник решит напасть, а Чон не успеет среагировать на подозрительно приближающегося или следующего за ним человека. А там уже все, что угодно; все, с чем попадают в раздел «Криминальная хроника». Конечно, район у них спокойный, тихий, куда менее криминализированный, чем остальные в Сеуле — Сан именно по этому критерию и искал, где покупать квартиру, — но мало ли!.. Судьбу не стоит искушать, лучше поберечь себя.              Сотни мыслей, тревог и беспокойств сбивали друг друга, мешаясь и вызывая головную боль. Ну вот и за что ему это наказание? Еще ему помимо маленькой дочери наивного омеги не хватало, как же.               — Это опасно, — наконец сурово заключил он. Уен, ведущий его по проходам магазина, вопросительно оглянулся через плечо, притормаживая. — Вы должны относиться к себе с большей осторожностью.              Глаза Уена потемнели, а сам он рвано выдохнул. Несмотря на очевидное неудовольствие сумел, однако, сдержаться. Они остановились около невысокого морозильника. Все, как Уен и сказал: замороженные продукты, готовые смеси для приготовления, овощи, а по соседству рыба и морепродукты.               — Вот, — махнул рукой чересчур резко и нетерпеливо. — Не стоит благодарности.               — Извините… — прошептал, делая шаг. Чон отшатнулся с таким видом, будто альфа его очень сильно ранил, и Сан потупил глаза, чувствуя, как дрожит грудь. Он явно обиделся: выглядел подавленным, разочарованным и расстроенным. Судя по взгляду, его только что коварно предали и ударили в спину. Как Сан своим присутствием сумел его успокоить недавно, так и разозлил снова словами, сказанными из искреннего беспокойства. Волна несогласия и упрямства кольнула легкие: он же как лучше хочет! — Я беспокоюсь. Вам не стоит гулять поздно ночью в наушниках. Нужно заканчивать работу раньше; попросите начальство, чтобы немного сократили смену, и вы добирались до дома не пешком.               — У меня все под контролем, — все мрачнея и мрачнея, выдавил сквозь зубы.              Неудовольствие заставило Сана отвернуться и открыть морозильник, доставая все, что нужно. Он зло захлопнул дверцу, раздраженный, что его снова не слушают: Сонхва мягко переводил тему каждый раз, когда Сан принимался делиться с ним страхами и мыслями, Хонджун внимательно слушал, но во взгляде читался скептицизм. Казалось, вот он: человек, который поймет и примет. Тот, кто шептал успокаивающие слова, пока он плакал, вымученный и истерзанный беспокойствами. Кто гладил по руке и волосам, говоря о том, что все его тревоги — это нормально, и с ними можно справиться. И вот он, этот же человек, подставляет себя под удар, совершенно не думая о безопасности, а потом стоит, перебивая и обесценивая заботу, с которой Сан так трепетно к нему относится.               — Нет, не под контролем, — сделал шаг к Чону, и в этот раз он не отступил, лишь вскинул голову, выстаивая перед разъяренным взглядом и душащими феромонами. Даже не поморщился, когда отравляющая горечь коснулась желез под челюстью, растекаясь зудом от ощущения чужого гнева. — Вы же взрослый человек и знаете, как опасно на улице ночью. Особенно омеге, — взгляд напротив резко остекленел, а потом зажегся пламенем, которое Чхве, читающий нотации, не заметил. — Вам не пять лет! Даже моя дочка знает, что нельзя ходить в одиночестве по ночам. Я ведь переживаю за вас! Почему не можете понять, что стоит…               — Хватит, — как отрезал. Альфа моментально заткнулся, внимая строгому, грозному голосу омеги. — Ваша гиперопека выходит из-под контроля, держите себя в руках. Я, к счастью, не ваша дочка, надо мной власти вы не имеете, потому терпеть такое не намерен. К тому же, у меня уже есть человек, который постоянно «переживает» и тоже знает, как, по его мнению, будет лучше. Так что извините, — едко усмехнулся, сжимая кулаки в ярости, — эта вакансия уже занята.              Чхве как будто по голове огрели. Повисла звенящая тишина. Уен смотрел на него раздраженно, зло, вызывающе, с плохо скрываемым гневом: чудо, что, как во второсортных романчиках, не ушел, огрев напоследок звонкой пощечиной. Сан пошатнулся, чувствуя, как жгучая смесь горечи, досады, обиды и скорби расплавляет все внутри: точно грудь продырявили, а внутренности связали в узелок. Тошнота подобралась к горлу и осела на корне языка. Как он мог не подумать об этом!.. Уен вежливый, приветливый, дружелюбный, открытый и общительный, но какова вероятность, что именно у такого нежного и чуткого человека уже есть партнер? Разумеется, ему будет неприятно слушать подобное из уст альфы, который ему и другом-то не является. Познакомились всего неделю назад, а Сан уже лезет с непрошенными советами и давит, вынуждает слушаться, подчиняться. Каждый раз ужасался желанию бывшей жены иметь властного мужа, сам ломал себя до боли, ненавидя этот образ доминантного неукротимого деспота, в которого пытался превратиться, а теперь душит омегу, который наверняка уже давным-давно занят. Это было так очевидно, так понятно, так… так шокирующе. И больно. Все внутри стянуло судорогой, и Чхве, побледнев, попятился, резко сгибаясь в глубоком поклоне.               — Простите меня, — тихо пробормотал он. Он почувствовал, как глаза защипало. — Извините, пожалуйста, я… не знаю, что на меня нашло, — на самом деле знает: внутренний альфа рвал цепь, вспарывал когтями пол клетки, выл и рычал, требуя выпустить его, дабы защитить, обезопасить Уена. Но говорить это сейчас… наверное, ему стоило с самого начала уточнить у доктора, не занято ли его сердце. Было бы не так мучительно осознавать свою эгоистичную никчемность. Снова опозорился и провалился. Правильно сделала Сухёк, когда выбрала другого: Сан безнадежен.               — Все в порядке, — наконец выдавил тот. — Это… — голос дрогнул, и Чхве медленно выпрямился, замирая: в глазах Уена стояла влага, а сам он обессиленно опустил голову. — Я… — судорожно вздохнул и рывком отвернулся. Плечи его подрагивали. Он дерганными движениями принялся утирать глаза. — Сегодня просто отвратительный день!.. То одно, то второе, то третье… Это я должен извиниться, мне стоило промолчать. Но, разумеется, как всегда: не умею держать язык за зубами, когда надо.               — Нет… — Сан шагнул и протянул руку в желании утешить, но замер, когда мужчина отступил, съеживаясь в немой просьбе не трогать его. — Нет, не говорите так. Я действительно, — прикрыл глаза, — перегибаю. Вам нельзя винить себя в том, что сорвались и осадили меня.               — В этом и проблема: я вечно срываюсь. Поэтому… — всхлипнул и разразился беззвучными рыданиями. Он уронил молоко и лапшу на морозильник, пряча лицо в ладони. — Все правы… все они правы, — Чхве в панике затоптался на месте. Что делать? Что делать?! За прошедшие долгие годы он учился успокаивать только детей, но никак не ровесников!.. — Я ужасный омега, вот и вся причина.               — Не говорите так! — против воли повысил голос, топая. Злость на собственное бессилие, недовольство ступором, охватившим и не дающим вырваться, чтобы сделать хоть что-то, как взрослый ответственный человек, накатили ледяной волной. — У всех бывают тяжелые дни. Вам нужен отдых…               — Мне сегодня выговор влепили, потому что опоздал, — сдавленно поделился, не слушая увещеваний. — И это при том, что я с момента трудоустройства работаю на несколько ставок, горбачусь за троих, каждый день задерживаюсь и выполняю поручения, которые вообще ко мне не относятся! — ткнул себя пальцем в грудь, взмахивая головой. — Прихожу раньше, сам готовлю свое рабочее место, обхожу пациентов… С восьми утра до десяти вечера на ногах, постоянно с улыбкой, часто даже без обеда, — голос его повышался и повышался, искреннее негодование пополам с досадой выплескивались бурным потоком и рвало плач на тона, разбивающиеся в тишине магазина и неуловимом гудении морозильных камер. — Вчера ушел из больницы в полпервого ночи!.. — Чхве застыл, распахивая глаза. Беспокойство разрезало легкие судорожным хрипом, но мужчина сумел сдержать себя и не начать вновь тираду. Он опустил корзинку, снова сделал попытку подойти, и в этот раз Уен его не остановил. Подрагивающая ладонь легла на крепкое, трясущееся от рыданий, плечо. — И хоть кто бы «спасибо» сказал. Так нет же, — всплеснул руками. Сан погладил омегу по плечу, отлично видя, что это совсем не помогает ему успокоиться. Однако совершенно не понимал, что ему позволено делать, а что — нет. — Впервые за все время работы! — заплакал, шумно хлюпая носом, с новой силой. — И тут же выговор и предупреждение, что в следующий раз урежут премию. И плевать, что я ассистировал на операции, на которой меня вообще быть не должно!              Сан недоуменно остановил мельтешение ладонью вниз и вверх, судорожно копошась в мыслях. Какая операция?.. Разве он не обычный детский терапевт? Но перебивать не стал, отлично понимая, что Уену нужно выговориться. В его голосе обида и безысходность смешались в пьянящий коктейль, от которого голова пустела вмиг. Находиться рядом было физически тяжело: сосновые иглы драли горло до крови, воздуха не хватало, а ощущение чужого отчаяния, горькой вины и отчетливого страха били наотмашь, оглушая. Сан чувствовал себя потерянным крошечным мальчишкой, заблудившимся в лесу и не понимающим, как выпутаться из губительных еловых лап. Каждое движение тянулось бесконечно долго, требовало титанических усилий, потому что, казалось, тело попало в янтарную ловушку, уже наполовину застывшую и похоронившую заживо.              Чон спрятал лицо в сгибе ладони и внезапно вцепился в толстовку на груди Сана, дергая на себя почти требовательно. Чхве сглотнул подступающую панику, сделал кроткий шаг вперед, соскальзывая рукой на чужую спину и притягивая Чона к себе. Он заключил его в несмелые объятия, испуганный, что неверно истолковал намек, и готовый, что его оттолкнут. Но, наоборот, Уен моментально прижался и вцепился в плечи Сана, всхлипывая и крупно содрогаясь.               — Бабка еще какая-то пришла с внучкой. Я выписывал лечение, она комментировала все, а в конце сказала, что врачи — шарлатаны, и ей уже нагадали, как лечить ребенка. И я, видите ли, неправильно поставил диагноз, потому что сраная гадалка сказала другое!.. — Сан подавил порыв перебить его и возмутиться. Его раздражали и пугали люди, которые вверяют здоровье в руки предсказательниц и китайских целителей: конечно, народная медицина, гадания, иглоукалывание, ароматические масла, лечащие якобы от всего, не новость, и многие ими пользуются до сих пор. Но чтобы в отношении собственного ребенка!.. Он погладил омегу по голове, и тот подставился под дрожащие прикосновения, заливая плечо слезами. — Я и не выдержал, — продолжил, — спросил, зачем она приперлась тогда, раз не верит врачам. А она начала орать, пригрозила написать жалобу, мол это вообще типа не мое дело, и ей лучше знать, что там с ее внучкой… Не удивлюсь, если завтра-послезавтра мне прилетит от начальства еще раз. И из-за этого с Есаном поругались. Он снова начал, — свистящий хныкающий выдох, — г-говорить, что надо держать язык за зубами… Что у нас опять будут проблемы из-за меня.              Чхве чувствовал себя таким дегенератом! Но он не нашел ничего лучше, чем приняться похлопывать омегу по спине, покачивая из стороны в сторону и тихонько мурлыкая на ухо. Он наклонил голову, открывая шею, к которой тут же с готовностью прижался нос омеги, и стараясь подстроить феромоны так, чтобы они источали лишь убаюкивающее спокойствие. Ему было стыдно, потому что укачивать взрослого человека, как ребенка, даже в мыслях выглядит бредово, но это было первое, что пришло в голову. С Иын это работало, и она моментально успокаивалась и засыпала, когда Сан так делал. Может, и с Уеном сработает?.. Мурашки побежали от ощущения того, как ему под челюсть тычется холодный нос, мокрый от слез.               — Вроде, помирились, но потом опять поссорились, и Есан обиделся, — всхлипнул он и ненадолго замолчал, восстанавливая дыхание. Чхве кивнул, мыча в знак того, что слушает. Частые мелкие выдохи рассыпались по коже; Уен глотал воздух, пропитанный чужим запахом, порывисто, беспорядочно, точно задыхался и не мог урвать и капельки кислорода. Пальцы его до боли впивались, притягивая альфу ближе, вжимая в свое колотящееся в истерике тело панически ревностно. — Я ему, видите ли, грубо ответил, когда он начал про личную жизнь выспрашивать. А вечером, когда прощались, Чонхо на меня злобно посмотрел: я ведь его мужа обидел. Ну конечно!.. Мне же приятно слушать каждый раз одно и то же. Я терпеть должен. А они мне все косточки перемоют дома, обсудят, как же им меня жалко! Как они сочувствуют несчастному мне, а сами вдвоем, в тепле, в объятиях друг друга, пока я один-одинешенек сижу в квартире. Конечно же, они оба лучше знают!.. А потом несколько дней ходят, причитают и смотрят так, будто… — вцепился с новой силой, укладывая голову. — Смотрят, точно я смертельно больной, и меня надо жалеть. Спасибо большое, «друзья», блин, — едко протянул. Его шумное хрипловатое после слез дыхание оглушающе громко било по слуху, а горячий воздух жег кожу. В груди все дрожало и переворачивалось. Чхве через силу закрыл глаза, моля себя успокоиться и расслабиться, чтобы случайно не показать всего своего напряжения и нежного неравнодушия к доверчиво льнущему омеге.               — Все хорошо, — выдохнул, и Уен от звука чужого голоса вжался сильнее, обвивая руками практически до хруста ребер. — Обсудят или нет: у вас была трудная смена, и помощник Кан наверняка это знает. Я уверен, что он не злится. К тому же он выглядит отходчивым и благоразумным. Поговорите завтра.               — Да я понимаю, просто… — он не смог подобрать слов, чтобы описать это «просто», а потому шмыгнул носом. Минуту они молчали, а Сан молился, чтобы его сердце не остановилось прямо сейчас, потому что внутри он умер и возродился уже несколько раз. — Я… Еще с братом поссорился… — неразборчиво пробормотал наконец так тихо, точно стыдился. Сан не успел даже рта раскрыть, как Уен затараторил шепотом, будто оправдывался. — Они с парнем снова поругались, и он написал мне. А я… не знаю, — прижался ближе на мгновение, а потом отстранился, отворачиваясь. — Они не часто ссорятся, не подумайте, но каждый раз это очень громкие ссоры. И каждый раз они, на мой взгляд, совершенно ни о чем. Бессмысленные, надуманные поводы. Что один, что второй: у обоих в заднице свербит, походу, — зло фыркнул и замолчал.              Он вытер глаза, но ладонь не отпустил, продолжая хвататься за толстовку мужчины. Сан не понимал, куда девать руки, так что опустил их на чужую талию, поглаживая в немом утешении. Плечо было мокрым. Кожу на шее с той стороны, где к нему прижимался Уен, жгло, точно раскаленное железо приложили. Зудящее жжение под челюстью стало практически невыносимым.               — Этот мелкий паршивец вечно пишет мне, жалуется, спрашивает совета, но мои советы ему, видите ли, не нравятся!.. — взмахнул руками он. — Вечно у них проблемы. Еще посмел носом ткнуть, что мои советы бесполезные. Говнюк, а… — прорычал, поправляя волосы. Задумался, а потом тряхнул головой. — Я… знаю, как это больно: ссориться с дорогим человеком. А ссориться с партнером — еще хуже. Сам не раз нарывался на скандалы.              Он крепко сжимал плечо Сана, словно боялся отпустить, однако в глаза не смотрел. В свете тусклых магазинных ламп мокрая кожа щек болезненно поблескивала. Чхве еле подавил порыв с нежностью провести руками по ней, утирая влагу. Трепетная ласка рождалась под диафрагмой, заставляя молча вслушиваться в каждое слово и впитывать боль каждой клеточкой тела, разделяя на двоих. Так, как делят чувства и страхи партнеры, обнажая души. Так, как Уен выслушал и поддержал его в кабинете. Так, как бесконечно хотелось делать самому, выказывая всю зачинающуюся преданность и бушующую симпатию.               — Вот скажите мне, господин Чхве, — когда молчание затянулось, пробормотал он. — Как альфа, — взглянул в печальные внимательные глаза так грустно и безжизненно, что стало жутко. До боли знакомый взгляд. До ужаса знакомые уставшие нотки в голосе. Воспоминания восьмилетней давности вспороли грудь. — Может, это я, глупый омега, не понимаю? Разве можно делать больно своему партнеру, обвинять его в чем-то и ругаться, если произошло обычное недоразумение? Разве… увидь вы своего избранника с другим человеком на обеде, — сердце остановилось на мгновение, а потом улетело под ноги, разбиваясь: тоскливый взгляд Уена, наполненный скорбью и болью, и собственные руки на его талии вызвали приступ тошноты. — Стали бы скандалить и укорять в неверности, не разобравшись и даже не поговорив? — поджал губы, роняя руку и опуская голову. Грязно, мерзко, гадко, омерзительно, противно, противно, противно!.. Не от абстрактной обрисованной ситуации. От себя. От своих действий. От светлых чувств к омеге. От того, как тот убито спрятал лицо в ладони. Отступил, опуская руки и не смея ничего сказать. — Ну? — он ждал ответа.              Сан отвернул голову, чувствуя, как пронзительный взор заплаканных глаз вперился в него. Он сам попадал в такую ситуацию: видел, как Сухёк смотрит в другую сторону, как внимает сладким речам, выпутывается из ставших холодными объятий супруга. Помнил бессилие и смирение, бессмысленную веру в лучшее и десятки, сотни, тысячи причин обвинить самого себя. Он не укорял ее в неверности. Он ненавидел себя за то, что не стал самым лучшим и единственным.               — Нет, — наконец выдохнул он неслышно. — Я бы… позволил ему уйти. А если бы сам влюбился, то… — Уен опустил руки, опираясь о морозильник. Он внимал ответу. — Ни за что не стал влезать и рушить чужие отношения. Простите, доктор Чон, — он заломил руки, не зная, что делать дальше.               — Я? — вскинул брови Уен. — А я здесь при чем?               — Ну… вы же спросили, а мы, — Чхве не нашел подходящих слов. Он взмахнул руками, обрисовывая пространство между ними двумя. Собеседник долго-долго смотрел на него, изучая и прикидывая что-то в голове, а потом оторвался от морозильника и подошел к мужчине.               — Почему меня окружают такие недалекие альфы? — вопрос был задан со всей серьезностью. Сан заморгал быстро-быстро, не понимая, чем заслужил такое отношение, а Уен заломил брови и уронил голову; лицо его пылало болезненной мукой. — Я одинок, господин Чхве. У меня нет никого, — мужчина замер, а потом подбородка его коснулись чужие пальцы, поворачивая шокированное лицо к омеге. Он смотрел прямо, спокойно, в глубине зрачков плескалась голая искренность. — К сожалению, мой характер никто не выдерживает. Я говорил о брате. Он устроил истерику своему парню за то, что тот прогулялся с какой-то омегой на обеде. Начал жаловаться мне, — поднял брошенные молоко и лапшу и прижал к себе. Снова шагнул к альфе, оказываясь куда ближе положенного. Его темные глаза поглощали, завораживали. Сан чувствовал, как его гипнотизируют. Достаточно было одного взмаха рукой и побредшего в неизвестном направлении омеги, чтобы Чхве, как послушный пес, подхватил корзинку и побежал следом, чувствуя поднимающуюся из глубин сердца эйфорию. Один! Он один! Он никем не занят. Возможно, если Сан постарается, у него будет шанс. — Я дал пару советов. Конечно же, непрошенных, в чем меня опять же упрекнули, а потом облили с ног до головы дерьмом. Спасибо, братишка, — пробурчал, нашаривая телефон в кармане и проверяя время. Уже перевалило за полночь.              Впереди мелькнули огоньки касс, и Чхве расслабленно выдохнул: он выбрался из этого гипермаркетного ада живым и относительно невредимым. «Относительно» — если не считать несколько сот сожженных нервных клеток. Он оплатил продукты и пошел к выходу; Уен уже ждал, расплатившийся за свою нехитрую покупку.               — То есть, вы точно свободны? — они вышли на прохладную улицу, залитую светом фонаря. Сан перехватил пакет удобнее, неловко опуская глаза. Уен смотрел на него печально, долго, точно жалел, что им придется расстаться. Молоко и лапшу уже кинул в рюкзак и теперь стоял, заложив руки в карманы. — И я не рушу ничьи отношения?               — Абсолютно, — кивнул тот. Волна облегчения едва не сбила с ног. Что ж, продуктивный день: и нагрузил себя, и нырнул в пучину страданий, и вынырнул из нее, и даже сам разгрузился.               — И мы… — запнулся, не зная, что говорить. Омега ждал продолжения, легко улыбаясь одним уголком губ. Выдохнул, собирая волю в кулак. — И мы завтра все-таки пойдем на обед? — Уен кивнул. — Обещаете? — боже, как он смешно, наверное, выглядел со стороны! Помятый, вымотанный, но горящий надеждой.               — Обещаю, господин Чхве, — вполголоса уверил Чон. Он протянул руку, желая коснуться плеча, но замер и опустил ее, протягивая для рукопожатия. — До завтра? — Чхве с готовностью схватил чужую ладонь, пожимая и кланяясь. Уен посмеялся, и, Сан клянется, коснулся его волос одними кончиками пальцев, с нежностью приглаживая. Это ощущение коснулось затылка мимолетно, будто мираж в пустыне, но, стоило выпрямиться и увидеть неловко опустившуюся вторую руку доктора и его слегка покрасневшие щеки, сомнения развеялись. — Не задерживайтесь с готовкой допоздна, ладно? Вам еще Иын-и в школу везти.              Сан кивнул, разрывая рукопожатие. Некоторое время они смотрели друг на друга, не желая расходиться, а потом Чон смущенно прокашлялся, шаркая ногой.               — И простите еще раз за то, что там произошло. Я… вымотался сегодня.               — Не извиняйтесь, — активно замотал головой, отмечая, что уголки глаз все еще покрасневшие, а склеенные слезами ресницы поблескивают в грязном свете фонаря. Он подался вперед, чувствуя жизненно необходимую тягу сказать все, что заполняло щекочущим чувством, преступая все рамки сдержанности и привычной отстраненности. — Я рад, что вы выговорились. Знайте, что… — задохнулся от распирающей легкие и грудь чуткой сердечности. — Я готов хоть каждый день выслушивать о том, какой у вас был трудный день, как вас кто-то выбесил или обидел, и… я не… не считаю, что у вас тяжелый характер.              Омега грустно улыбнулся и, помахав на прощание, развернулся.               — До свидания, господин Чхве, — дождался прощального поклона и направился своей дорогой.              Его ссутулившаяся теряющая в ночной мгле фигура постепенно удалялась, а Сан метался во внутренней агонии. Он смотрел, как силуэт Уена то появляется в желтоватых лучах уличного освещения, то снова ныряет во тьму, и против воли в голове всплывали его руки, хаотично хватающиеся за спину и плечи, горячие слезы, хриплый полушепот. То, как он подставил душу, изливая все, что накопилось, и от этого воспоминания что-то сдавленное, отчаянное рождалось внутри. Это ведь явно не все, что там было, верно? За вежливой улыбкой, за веселым щебетанием с детьми, за стойкостью и строгостью. Под слоями самоконтроля и твердости, некоторые из которых слетели сегодня, точно океан неразделенной боли. Если бы у него и правда был кто-то, кому можно открыться, с кем можно поделиться обидой, горечью и тревогой, накапливающимися с каждым днем все больше и больше, он бы не сорвался в один момент, падая в объятия к практически незнакомцу. Правда?.. Уен брел, опустив голову, и его далекая измотанная фигурка выглядела так несчастно, истощенно, устало, беззащитно и так… одиноко? Пугающе отчетливая, яркая мысль прострелила голову насквозь, вынуждая пошатнуться, едва не теряя сознания. Сан не выдержал.               — Доктор Чон! — закричал, что есть сил. Уен застыл на мгновение, а потом его силуэт — он отошел прилично, так что разглядеть лицо было невозможно, — обернулся.              Он опустил пакет на тротуар и двинулся к нему, постепенно набирая шаг. Некоторое время мужчина смотрел на то, как к нему приближаются, а потом рванул навстречу, когда Чхве почти перешел на бег. В тишине улицы звонкие быстрые шаги отдавались гулким эхом. Дыхание спирало не то от волнения, не то от того, что альфа все-таки не сдержался и побежал так быстро, как только мог, и теперь несся, не сводя глаз с недоуменного и, кажется, слегка встревоженного Уена, который тоже бежал, пусть и не так отчаянно.              Сан налетел, впиваясь в чужие предплечья так сильно, будто, стоит только отпустить, — разлетится пылью. Он согнулся, восстанавливая дыхание и чувствуя, как распирает грудь. Его всего колотило. Вскинул голову, сталкиваясь взглядами с взволнованным взором Уена, а потом выпрямился, поджимая губы.               — Не уходи!.. — выдохнул, тяжело дыша через рот. Уен шокировано распахнул рот, изумленный резким переходом на неформальное обращение. — Пожалуйста…              Схватил омегу за заднюю сторону шеи, не давая отстраниться или отвернуться, и тот испуганно вцепился в чужое запястье, раскрывая доверчивые, но такие утомленные, безжизненно-тусклые глаза. Такие знакомые, отчетливо узнаваемые глаза; Сан на всю жизнь запомнил, как меркла Сухёк с каждым днем, как блекло смотрела, а потом однажды пропала, не сказав ни слова. И только он довел до этого. Именно он не удержал, не вразумил, не достучался, промолчал, ничего не сделал, чтобы хоть как-то остаться рядом. Удаляющийся тонкий силуэт — дурное предчувствие, паника и отчетливая навязчивая мысль, будто, как и восемь лет назад, с каждым шагом разрастается пропасть.               — Господин Чхве… — прошептал, напрягаясь всем телом. Но Сан стоял, не двигаясь, не смея больше ничего делать. Он тяжело сбито дышал, вглядываясь в лицо напротив. У Сухёк глаза были черными-черными, непроглядно темными и холодными, точно беззвездная ночь за городом; острыми в своей грубости и недовольстве супругом. У Уена они тепло-карие, мягкие и податливые, как растопленная карамель; тихие, успокаивающие. Омерзительно грязный свет фонаря отражался в них, становясь чистейшими золотыми пылинками. Сан наклонился, хватая Уена за плечи и отчаянно мотая головой. Он промолчал на крики, закрыл глаза на ссоры, смирился и отпустил, даже не думая бороться, однажды. Стоит ли бороться теперь?               — Давай… те, — взял себя в руки наконец, — я подвезу вас до дома?              Чон моргнул, отпустил чужое запястье и стек ладонью по чужому предплечью, роняя руку вдоль тела. Он нахмурился, отвел взор и непонимающе зашевелил губами, точно пытался что-то сопоставить в голове. Наконец качнул головой в сторону, и Чхве отшатнулся, точно обжегся, попятившись. Уен выглядел… потрясенным. Он утер глаза еще раз, хотя они и без того были сухими, а потом улыбнулся аккуратно и изящно.               — Давайте, — легко согласился — Подвезите. Буду признателен.              Альфа тут же засуетился, оглянулся на свой брошенный пакет, несчастно белеющий на тротуаре напротив магазина, и, подхватив Уена под руку, потянул за собой, не находя слов. Тот послушно последовал за мужчиной, исподтишка разглядывая пунцовые уши и шею, покрытую пятнами смущения. В автомобиль они сели молча и некоторое время тупо сидели. Сан не завел машину, вцепившись в руль до побеления костяшек, а Уен вжался в спинку сидения, не смея даже вдохнуть полной грудью. Два раза до этого он ехал в автомобиле Чхве позади рядом с малышкой, теперь же сидит спереди, потому что Сан услужливо открыл перед ним дверь трясущимися руками, и молодой человек не нашел в себе сил отказать. Тогда все пространство заполнял яркий аромат зеленого яблока, искрящийся обожанием и радостью. Теперь — терпкий мед вперемешку со сладчайшим молоком, источающий смущение и страх. Дышать было тяжело. Нутро дрожало, удовлетворенное окутывающим со всех сторон теплым запахом альфы, мозг кричал, что все это до ужаса неправильно, пусть и приятно.               — Если хотите…               — Можно я…              Они замолчали, одновременно повернувшиеся друг к другу, и рывком отвернулись. Уен ломано выдохнул, мельком облизывая пересушенные губы. Сан судорожно сглотнул, но это не помогло, и смола, затопившая глотку, лишь настойчивее впилась в трахею, перебивая воздух.               — Давайте вы, — просипел Чхве. Собеседник кивнул.               — Можно я открою окно, если вы не против?              Сан готов был закричать от счастья. Он сам хотел ненавязчиво предложить: находиться в замкнутом пространстве с привлекательным мужчиной, который заставлял все внутри переворачиваться, а истосковавшегося по вниманию внутреннего альфу выть и рвать внутренности на куски, было невыносимо.               — Да, — облегченно опустил руки, вмиг расслабляясь, — да, разумеется. Все, что пожелаете.              Он завел машину и протянул Уену телефон, а тот с готовностью вбил адрес. Вырулили с парковки, мягко выехали на дорогу и неспеша направились по маршруту, составленному навигатором.               — Вы не против, если я позвоню? — уточнил он, и Уен помотал головой. Он сидел, прислонившись виском к раме окна, щурясь от бьющего в лицо ветра. Чхве быстро набрал номер и спустя нескольких долгих гудков в трубке послышался сонный детский голос. — Солнышко, ты как там?               — Ты не дома? — сонно пробормотала Иын. Она зевнула и залопотала что-то не совсем понятное.               — У тебя все хорошо? — погромче уточнил еще раз Сан.               — Да, пап, все в порядке. Ты где?..               — Я скоро вернусь. Минут через двадцать-тридцать. Уехал по делам, — нервно покосился на Уена, но тот с легким волнением смотрел на телефон, вслушиваясь в сопение малышки. — Перенеси телефон к себе в комнату, я тебе перезвоню минут через… — свернул окно звонка, мельком глядя в навигатор. — Минут через пять-десять, хорошо? Ответь обязательно.               — Хорошо, пап, — девочка после очередного зевка причмокнула губами и, судя по шаркающему звуку, поплелась обратно в комнату. — Я подожду.               — Все, давай, — и дождался, пока Иын отключит звонок. Он кашлянул. — Простите, я… немного переживаю. Обычно не уезжаю так надолго.               — Извините, что задержал, — грусть в чужом голосе вызвала желание вновь обнять, но Сан ограничился лишь тем, что оторвал руку от руля и взмахнул, точно отгонял назойливое насекомое.               — Нет-нет, все хорошо, вы тут ни при чем. Это к тому, что вы были правы. Ну, когда сказали, что моя опека может выходить из-под контроля, — пояснил на вопросительный взгляд. — Сонхва же педагог по образованию, много лет работал с детьми. Он говорит, что с семи лет уже нужно потихоньку сепарировать ребенка от родителя, не находиться постоянно рядом, давать ему оставаться одному, чтобы почувствовал личное пространство… — он вздохнул. Уен внимательно промычал в знак внимательного слушания. — Не могу себя заставить. Так что оставляю ее одну очень-очень редко, да и то ночью, когда она спит. Понимаю, что мой контроль иногда доставляет дискомфорт…               — Вам бы избавиться от этой привычки, а то раз даже я, взрослый омега, так среагировал, представьте, какую истерику устроит альфочка в подростковом возрасте. Попробуйте выходить на полчасика вечером. Просто посидите в машине или на скамеечке у дома; недалеко, рядом. Так же оставьте телефон на всякий случай, предупредите, когда вернетесь. Детям очень важно личное пространство, нужно начинать развивать его, чтобы ребенок ощущал и видел свои границы. Потом это все печально обернется, если она так и не научится чувствовать свою зону комфорта, — Сан внимательно слушал, соглашаясь медленными кивками. Уен, однако, тут же спохватился. — Извините за непрошенный совет.               — Да почему же, — сверился с навигатором и повернул, — очень даже прошенный, — он мельком глянул на омегу, взглядом выражая благодарность и уважение. Чон смущенно отвернулся, увидев, как мерцает признательностью взор мужчины. — Я, как вы могли заметить, не силен в воспитании.               — Да бросьте. У вас замечательная дочь.               — Иногда мне кажется, что это полностью заслуга Сонхва, а не моя.              Они замолчали. Обмен любезностями свернул куда-то не то русло.               — Она любит вас, — тихо заключил Уен. Расслабленно потянулся и якобы невзначай пододвинулся ближе к альфе. — И берет с вас пример. Я общался и с Сонхва-щи, и с вами, господин Чхве, и могу с уверенностью сказать: она точная копия вас. И в поведении, и в разговоре, и в реакциях. Да, у вас все более… сглаженно временем: она ярче, потому что еще ребенок. Но все равно чувствуется, что вы с ней куда более близко связаны, чем она связана с Сонхва-щи.              Чхве поджал губы. Посмотрел на карту навигатора и притормозил на светофоре. Да, пешеходов не было, но правила дорожного движения никто не отменял. Он побарабанил пальцами по рулю, немного подумал, а потом повернулся, чтобы спросить о брате Чона, так как любопытство настойчиво пихало под локоть.               — Вы мне нравитесь, — шепнул Уен, и в голове тут же стало пусто. Он смотрел прямо, уверенно, слегка повернув голову и уложив ее на подголовник. Сонный расфокусированный взгляд неспешно скользил по лицу, волосам, плечам, касался рук и длинных пальцев на руле, а потом возвращался к темным шокированным глазам. Мужчина так и замер с открытым ртом. Он видел, как часть лица молодого человека осветил яркий зеленый свет, но не мог себя заставить оторваться и продолжить движение. Так и сидел, осоловело моргая. — Очень воспитанный, спокойный, рассудительный. Серьезный, но добрый, лояльный, но ответственный, пусть и заносит вас порой, но все равно заботитесь по-своему. Вам бы научиться отпускать контроль хоть иногда и прислушиваться к близким — и в моих глазах будете самым лучшим и желанным, — зеленый пару раз моргнул и сменился интимным красным. Сан даже не моргал, боясь упустить хоть что-то. Он чувствовал себя так нелепо, так открыто, так обнаженно, что становилось дурно. — Как родитель моей пациентки, разумеется, — приподняв брови, улыбнулся Уен.              Чхве тупо застыл, не зная, как реагировать. Звонкий хохот разрезал тишину салона. Чон откровенно веселился, а Сан, отвернувшийся к рулю, поблагодарил всех богов, что из-за красного цвета светофора, залившего все, не видно его алых щек.               — Видели бы вы свое лицо! — смеялся омега. Он в порыве веселья хлопнул мужчину по колену, склоняясь и тут же отстраняясь. Следующий шлепок пришелся по плечу. — Выглядели так, будто жабу съели! — он ударил Сана, несчастного, высмеянного, смущенного, теперь еще и избитого, по боку и наконец отодвинулся, хлопая в ладоши. — Ну не в любви же я вам признавался, ей-богу!.. — уже задыхался от смеха.              Чхве кивнул, поправил у Уена ремень безопасности, который перекрутился, пока тот вертелся в порыве веселья, будто ужаленный, а потом мягко двинулся дальше, как только загорелся зеленый. Он молча слушал, как отголоски смеха пропадают в глубоком дыхании, и это был самый лучший звук, который только мог скрасить ночь. Трепетные чувства взвились к желудку разноцветными бабочками, защекотали горло и растянули губы в приторной улыбке. Так спокойно, умиротворенно… похоже на то, как Сан себя чувствует, видя улыбку Иын, принимая заботу Сонхва, довольного, что его работу ценят и любят, или слушая пространные рассуждения Хонджуна, когда остаются наедине и могут поговорить по душам. Так правильно. Будто недостающий кусочек пазла, давным-давно завалившийся в пыльный угол, наконец нашелся, и прыгнул на место, завершая картину мира.               — Вы… вы не обиделись? — осторожно уточнил Чон, заволновавшись от длинной паузы между ними. Он, смахивая слезинки и держась за грудь, болящую после смеха, наклонился, заглядывая в лицо. Укольчик совести коснулся сердца, и то пугающе отчетливо забилось о ребра. Вот поэтому у него, как сетовали Есан и брат, и нет до сих альфы: какой нормальный омега вместо невинного заигрывания и смущенного воркования будет насмехаться, издеваться, а потом еще и гоготать, как в последний раз?               — Я? Нет, — изумленно приподнял брови. Мельком глянул на напряженного доктора. — С чего бы?               — Ну, я… должен быть скромным, тихим и милым, а не… вот это, — указал на всего себя.               — Никому вы ничего не должны, прекратите. С чего вы вообще взяли, что вам надо быть каким-то другим? — возмущенно пробурчал. Нет, Сан понимал такую позицию: сам годами убивался, что вел себя «неправильно», хотя, по сути, не его вина, что они с женой не сошлись характерами и мечтами. Это должно было выясниться гораздо раньше, еще до свадьбы и беременности, чтобы обоим было не так больно, но, к сожалению, они были молоды, очарованы и влюблены: казалось, все по плечу и разногласия уйдут, стоит зажмурить глаза и закрыть уши. Им думалось, что они созданы друг для друга; даже запахи сочетались идеально. Молочный османтус Сухёк и медовое молоко Сана. Они замечательно гармонировали. Куда лучше, чем грубый, на первый взгляд, острый и болезненно-колкий аромат Чон Уена, не вписывающийся в мягкие переливы феромонов альфы. Но теперь… Чхве вдохнул полной грудью, вбирая сочетание их запахов под кожу. Это ощущалось куда правильнее и совершеннее, чем с Сухёк. Без приторной сладости, без цветочной отдушки и вязкого сиропа на языке. Терпкий и сладковатый, обволакивающий и вяжущий, яркий и приглушенный одновременно. С отчетливым хвойным подтоном — твердость, крепость, острота, которых не хватало Сану, — но сахарно-нежный — осторожность, податливость, ласка, нужная активному характеру Уена. Словно падь на стволе вековых сосен. Словно самый чистый, самый драгоценный и скрупулезно собранный хвойный мед. Одна только мысль об этом была приятна настолько, что сердце сбивало такт, а узел в груди расправлялся яркими цветастыми лентами эмоций. — Вы и так милый, — абсолютно серьезно заключил Сан, а Уен поперхнулся воздухом, недоверчиво фыркая в тихом смехе. Чхве вопросительно посмотрел на него, услышав смешок, и молодой человек распахнул рот.               — Чего? Вы правда считаете меня милым? — мужчина, немного помедлив, кивнул. Он притормозил и, сверившись с картой, остановил машину. — Странный вы, — протянул Уен. Он глянул в окно на высящееся здание. Свет, разумеется, почти нигде не горел, и оттого темные окна, напоминающие о такой же темной пустой квартире, навевали тоску. Уходить не хотелось. — И почему же?               — Вы искренний, — просто ответил он. — Открытый. Добрый, — повернулся к пассажиру, не ожидавшему, что ему ответят. — Вы сострадательный и очень нежный, но умеете отстаивать границы. Немного резкий, но подкупаете прямолинейностью и честностью. И у вас чудесная улыбка, доктор Чон, — Уен сглотнул, замирая. Нет, он и раньше получал комплименты, но вот так непринужденно и с таким выражением лица, будто спросили что-то даже детсадовцу понятное, — никогда. Уен отвел взгляд, не зная, куда себя деть. Зря спросил: теперь неловко. Но теплое трепещущее чувство растеклось за ребрами, концентрируясь в одной точке: в навязчивой, тонкой, еще не окрепшей влюбленности. Он слабо усмехнулся своим мыслям и прикрыл глаза, собираясь с духом. Будь, что будет.               — Я… — прокашлялся. — Завтра постараюсь закончить пораньше. Могу, если все дела в стационаре быстро сделаю, к половине десятого, чтобы оставить Иын одну и дать ей немного пространства. Полчасика для начала — самое то. Что думаете? — тихий гул машины приятно давил на уши. Когда молчание затянулось, Уен посмотрел на альфу, нервно сжимающему руль одной рукой. Вторая покоилась на бардачке, а пальцы до побеления впивались в рычаг селектора. Видок у него был, конечно, сконфуженный и непонимающий, и Чон, вздохнув про себя, посетовав, отчего же ему достался такой непробиваемый альфа, вскинул бровь. — Не хотите подвезти меня и завтра, господин Чхве?               — Хочу, — не дожидаясь конца предложения, отчего голоса их слились в единый перелив, перебил Сан. Насмешливый писк разума, что в половину десятого еще ходят автобусы и помочь альфы не обязательна, он отправил крепким пинком подальше. Чхве воодушевленно смотрел на омегу, который снисходительно улыбнулся и, важно кивнув, выпутался из ремня безопасности, выходя из машины. Окно он прикрыл не полностью, так что наклонился, махая рукой на прощание и прокашливаясь. Сан активно замахал в ответ.               — Тогда буду ждать. На обед с Иын-и, а вечером — только вас.              Нет, он точно умрет! Его бедное сердце не выдержит и остановится. Потому что невозможно быть таким невинным и опасным одновременно. Невозможно говорить такие ласковые вещи таким томным голосом. Уен усмехнулся, отлично знающий, какое впечатление произвел, и в приподнятом настроении пошел в сторону дома, оставляя Сана гадать, за что именно ему все это досталось.              Тот, проводив молодого человека взглядом, перезвонил не очень довольной Иын и с включенным звонком доехал до дома. Малышка к его приезду стала пободрее, и потому Сану, отчитанному, пристыженному восьмилетним ребенком, пришлось дать ей бисквитное печенье, дабы вымолить прощение за то, что разбудил среди ночи. Правда, Иын, доедая печенье, замерла и принюхалась, начиная обиженно ворчать, и несчастного отца вынудили дать еще одно в качестве извинений.              Он провозился на кухне допоздна, вырубился сразу же, как лег в кровать, но ни капли сожаления или усталости не чувствовал на утро: он был полон сил, бодр, как никогда. Сон был пусть и недлинным, но крепким, исцеляющим. Даже Иын подхватила странное предвкушение отца и в школу отправлялась со взволнованной, но довольной улыбкой. Она долго не желала слазить с его рук, нежась в радостном, чистом, уютном свете, пропитавшем папу изнутри, и терлась носиком о его нос, отказываясь уходить: на ее памяти папа так редко был искренне счастлив. Без тени в глазах, без скорби в улыбке, без усталости на плечах. Словно выглядел моложе своих лет, казался ярче солнышка. Кошачьи глазки, как у дочери, щурились от удовольствия, и девочка не сумела удержаться и на прощание ткнула отца в ямочку на щеке, так, как обычно делал ей он. Сан лишь рассмеялся чистым, звонким смехом: не приглушенным, не осторожным, как обычно. Совсем невинным и детским. Он долго-долго обнимал ее, а потом все же отпустил, и Иын поскакала в школу веселая.              Ладно, она готова прощать его снова и снова и еще хоть тысячу раз отпустить среди ночи на тайную встречу с хорошим доктором, лишь бы папа каждый день был таким счастливым.