Господь неправильно держит оружие

Марк не хотел отпускать Сезара. Он невольно сравнивал свою хватку с мертвой, отгоняя от себя эти мысли — Торрес, кажется, не возражал против нахождения в доме Хитклиффов. Все было плохо. Для Марка. Конечно, война еще не обрушилась на них бесконечной агонией и круговоротом смертей — все проходило достаточно спокойно. Настолько спокойно, насколько возможно для войны. Их район оставался самым тихим и неприметным. Если взрывы и перестрелки обрушивались на округ — то только на крупные улицы и большие здания. В Mandela Tech произошел теракт. Там работала Эвелин Миллер — лучшая подруга сестры Марка. Сара отказывалась обсуждать произошедшее с кем-либо, но, судя по разговорам, доносящимся из ее комнаты вечерами, Эвелин в порядке. Церковь Архангела Гавриила взорвали. Марк не плакал и не был в ярости. Он был опустошен. С ее исчезновением пропало что то еще — глубокое, нежное, спрятанное далеко-далеко в его сердце. Воспоминания о детстве. Когда Сезар засыпал, Хитклифф доставал смятую фотографию из самой нижней тумбочки, на которой он и Сара — еще совсем дети — стоят около церкви. На глаза накатывались слезы, когда приходило осознание того, что эта фотография — единственное, что все еще связывает его с детством. С глупыми, беззаботными днями, наполненных теплом и любовью. Когда его рука сжимается и слегка сминает старую бумагу, он хмурится. За фотографией виднеется что-то еще. Еще одно изображение. Марк примерно в том же возрасте. Он стоит на заднем дворе дома, его искреннюю, беззубую улыбку освещают нежные солнечные лучи. Он обнимает Сезара. Такого же наивного, хрупкого, но от того не менее пафосного. Хитклифф хмыкает при виде комичной картины беззаботного ребенка и взрослого в детском теле, который, казалось, прошел весь свой жизненный путь уже в том возрасте, только тогда замечая, что глаза щиплет от наступающих слез. Он шмыгает, потирая щеки рукавом, по которым стекают слезы. Соль разъедает до самых костей, прикидываясь ледяной водой. Марк сдерживает жалкий всхлип, но из него все же вырывается звук, полный горечи и скорби. Мысленно он дает себе пощечину за разведение трагедии раньше времени — все близкие ему люди живы, война не сеет такого хаоса, на который рассчитывали все. По крайней мере, первое время. Сезар жив. Сезар рядом. Это должно успокаивать — и это действительно успокаивает, но для ночной истерики нет преград. Марк плачет бесшумно. Слезы льются молчаливым водопадом, который боится не разбудить мирно лежащего рядом друга или не побеспокоить бессонную ночь сестры, а спровоцировать бурную реакцию на происходящее, когда рядом нет никого, кто мог бы затормозить Хитклиффа. Он сидит на краю кровати еще какое-то время, закрывая глаза рукавами. Слезы пропитывают толстовку, и ее серый цвет становится намного темнее. *** Сезар лениво подкидывает кубик Рубика, привычно растянувшись на кровати Марка. Несмотря на все, что в мгновение разрушилось — все то, что они выстраивали годами, осталась привычная стабильность в их дружбе, которая, казалось, никогда не изживет себя. Марк сидел за столом, нервно клацая что-то по клавиатуре компьютера. Четверостишья. С побитой рифмой и расстроенным слогом, они отражали больше, чем любые слова. Он усмехался на шипение Торреса, когда его руки оказывались недостаточно ловкими для того, чтобы словить кубик, и он падал ему на лицо, но он все равно подбрасывал его снова и снова. Тишина не была давящей, но в ней повис несказанный вопрос. Они оба нервно сглатывали его, заталкивая дальше, в недра собственных рассуждений и причин их бессонниц, не желая портить домашнюю атмосферу, которая незадолго до этого момента, наконец, воцарилась в доме. Марк сторонился новостей, как огня, а Сезар каждый день смотрел телевизор вместе с Джейн Хитклифф. Миссис Торрес же разделяла мировоззрение Марка о том, что спать спокойно гораздо приятнее, чем ворочаться и просыпаться от кошмаров, но Сезар и Джейн, казалось, чувствовали себя гораздо более беспокойно, когда не знали о происходящем. — Знаешь, эта война… — осторожно начал Сезар, прощупывая почву. Марк сдержал облегченный вздох, потому что ему ужасно хотелось вывалить свои мысли на этот счет, поговорить с Сезаром, успокоить тревоги друг друга. Он заинтересованно развернулся на кресле, встречаясь взглядом с другом. Торрес прочистил горло, словно сейчас он будет давать интервью в прямом эфире. — Она ведь из-за ресурсов. Их совсем не хватает. Как думаешь… Он не закончил предложение, но это и не требовалось. Мозг Марка дорисовывал завершение за него. Как думаешь, как скоро нам конец? Как думаешь, кто из нас двоих умрет первым? Как думаешь, нас заберут на войну? Хитклифф сглотнул. — Я не знаю. — и это становится спусковым крючком. Сезар нервно всхлипывает, но не плачет. Марк не отводит от него взгляд. Его мысли пропитаны искренним сожалением и горечью, но он старается гнать их от себя. Немного неловко, он поднимается со стула и садится на край кровати, на которой лежит Торрес. Там же он сидел ночью, с колючей нежностью разглядывая фотографии, бросая взгляды на Сезара, лежащего в своей кровати, напротив. Он так часто ночевал у них дома, что вскоре обзавелся собственной кроватью — прямо напротив Марка. Но когда дело не касалось сна, Сезар отдавал предпочтение кровати Марка. Марк хотел коснуться черных волос Сезара, которые казались еще темнее с зашторенными окнами. Они невероятно контрастировали с его бледностью, и Хитклифф сглотнул ком в горле, накрывая руку Торреса, ныне мирно держащую кубик Рубика, а не подбрасывая ее, своей. Она была холодной. Сезар не отреагировал на касание, и Марка прошибло током. Перед глазами предстал образ мертвого Торреса — подстреленного, зарезанного или забитого до смерти, такого юного и прекрасного. Его кожа практически не изменила цвет, потому что и при жизни он смахивал на труп. Только глаза. Блестящие, выразительные, красивые глаза были покрыты стеклянной пеленой, скрывающей их красоту от всего мира. Длинная шея, щеки, приторный, пафосный костюм — забрызганы кровью. Его кровью. А руки спадают с носилки, безжизненно раскачиваясь при движении колесиков. Марк хотел инстинктивно отпрянуть, но вместо этого он крепче сжал руку Торреса. Чтобы почувствовать слабое, но исходящее тепло. Человеческое. В этот момент, Сезар заворочался, вынимая руку из хватки Хитклиффа для того, чтобы переплести их пальцы. Глядя в глаза, чей взгляд устремлен куда-то далеко, но он живой — задумчивый, беспокойный, отстраненный — но живой — Марк не смог сдержать вздох. И только тогда он осознал, что все это время не дышал. Облегченный звук вырывает Сезара из раздумий, и он присаживается на кровати, внимательно заглядывая в глаза Марка, пытаясь словить его взгляд. Хитклифф никогда не пытался сбежать от Сезара — его взгляд копьем пробивает насквозь, от него невозможно упрятаться. Но ему страшно, что если он глянет на друга еще раз, то вновь увидит труп, из которого вышла душа, а сердце — давно не перекачивает кровь. Торрес не настаивал. Он прекратил искать взгляд Марка, но все еще наблюдал за ним — за слезами, неровными струями скатывающимися по щекам Хитклиффа, за дрожащими губами, которые пытаются выдавить из себя что-то. И сильнее сжимает руку Марка.