Ведь мне терять уже нечего

      — Сёдня он знова вышел! — пробубнила низенькая бабуля, дернув палкой, что выступала в роли опоры.       — Да уж, Хольда, дали нам боги испытание на старости лет, — ответила вторая старушенция, тяжело вздохнув.       — Да якое испытание? Якие боги!? Не бреши на душу! — крикнула в ответ первая, подняв руки. Ее голос был настолько писклявый, что, кажется, можно было оглохнуть. Но ее подруги уже привыкли к этому. — Ты глаза яго вспомни. Чыстое порождение даэдра!       — Дело говоришь! — ответила уже третья бабуля, скрестив свои культяпки на груди. — Он як здесь паявився, так у мяне сразу сабаки передохли.       — Во во, дорогая! Они и так худые были, як корова после растелки. Видать, чуяли, шо зло сюда идёт. Главное, шоб порчу не навёл! Даэдра яго ведает, што ен может сделать.       — У-у-у, даэдра как раз таки и ведают! Вы ящё не забыли, чью ен хату занял?       — Во-во, помнице, як мы в молодости на коленях и со слезами просили имперцев дать нам хаты, а геты сразу же пришел и усё забрал.       — Гэта да! Как мы пешком шли в Солитьюд к генералу. Добры мужык, малады, якусь там бумагу дал своим бугаям, а те нам хаты.       — Насколько я помню, гэты генерал был там проездом. Добро, шо мы вовремя прышли.       — А гэты шо!? — вновь крикнула Хольда, разогнув приятную ностальгию. — Помните, хто там жыв? Такой жа Даэдра. Кожну ноч свае абрады праводив! Книжки якието чытав, магыю тварив. Травив нас, сволочь этакая. Дзякую нашым мужыкам, которыя наконец пашли и подняли его на вилы. А теперь яще один.       — Тоже мне… Ам… Анез… Потеря памяти. Казки нам гаворят. Коль стража не делает гэта, то сделаем гэта опять мы!       — Усё, тиха, он идет!

***

      Хелген захлебывается в багряном пламени, словно в море крови. Обезумевшие люди мечутся по сторонам, тщетно пытаясь сбить языки огня, лижущие их тела. Один, в отчаянии, падает на землю, катаясь в тщетной надежде потушить адский жар. Но огонь слишком силен, он не знает пощады. Очередной обугленный труп, безмолвное свидетельство всепоглощающей трагедии.       С небес обрушивается каменный град, сокрушая башни, словно кегли, и погребая под собой людей. Лишь багровые лужи и груды пепла остаются на месте, где еще недавно кипела жизнь.       А в небе, затмевая солнце, парит дева. Или демон? Два темных, исполинских крыла рассекают воздух, длинный, покрытый кровью хвост хлещет по сторонам, а изогнутые рога образуют зловещую корону.       Она – причина этого кошмара. Явившись средь бела дня, словно воплощение самой тьмы, она обрушила свой гнев на город. И не остановится, пока от Хелгена не останется лишь тлеющий прах.       Внизу, среди хаоса и разрушения, стоит юноша. Камни, словно повинуясь неведомой силе, облетают его стороной. Огонь не смеет коснуться его, образуя вокруг огненный круг, словно очерченную магией границу.       Он не чувствует страха. Нет в нем ни желания бежать без оглядки, ни стремления забиться в темную нору. Он хочет… приблизиться к ней, к этой неземной девушке. Взять её за руку. Просто дотронуться. Прикоснуться.       Вдруг её взгляд падает на него. Нет в нем гнева, нет ярости от того, что кто-то еще выжил. Она не бросается на него с когтями. Она улыбается. И в этой улыбке лишь неземное тепло, которого он никогда прежде не видел.       Она что-то говорит. И даже сквозь рев пламени и грохот рушащихся зданий, он слышит её голос, нежный и мелодичный.       — Не смотри…       Внезапная тьма накрыла его, словно волна. Парень распахнул глаза, и первым, что он увидел, был грубый деревянный потолок его нового, чужого дома. Он здесь. В безопасности.       Медленно поднявшись, он заправил непослушную прядь волос за ухо. Всего несколько дней прошло с тех пор, как он оказался в этом мире. Несколько дней затворничества, попыток смириться с нелепой реальностью. И вот, первый сон. Странный, тревожный сон. Хотелось ли ему как-то анализировать это сновидение? Абсолютно нет. Чтоб окончательно не сойти сума, ему просто необходимо без вопросов принимать все здешнее как факт.       Он подошел к зеркалу, вернее, к его здешнему подобию: мутное стекло, тронутое пауиной времени, покрытое сзади тонкой амальгамой стали. Этого, однако, хватало, чтобы увидеть свое отражение. И как бы юноша часто не смотрел туда, он никак не может понять одного.       Прежде он с трудом заставлял себя заниматься спортом, но никогда не достигал такой скульптурной четкости мускулов, такой рельефности. Это не его привычно взъерошенные волосы. Как бы он сейчас ни пытался придать им знакомую форму – любая прическа ему к лицу. И это точно не его прежнее, бледное лицо. Он никогда не заботился о нем, не холил и не лелеял, чтобы оно выглядело так. Кожа гладкая, словно отполированный камень. Неужели такое возможно здесь, в этом средневековье, пускай и пропитанном магией? И эти глаза... Такие… пленительные. Словно драгоценные камни. Особенно этот голубой, яркий и прозрачный, как алмаз чистейшей воды. Но и второй, темный, завораживал своей глубиной.       Казалось, кто-то взял его прежние параметры и выкрутил каждый до предела, до значения "абсолютное совершенство". Словно как в той самой сказке - из гадкого утенка в ослепительного лебедя.       И от этого его тошнит.       Под голубым глазом есть странный рисунок в форме двух птичек. Да и не только лицо, всё тело покрыто странными рисунками: на руках по четыре круга, на плечах круг с точкой в центре, со спины до груди идут квадраты, заостряясь на конце, а на животе по две острые линии.       "И что это? Из меня сделали холст? Какие-то магические символы? Для чего?" — было первым, что он спросил в пустоту, когда только увидел это. Будто ему кто-то ответит.       Вечно вглядываться в собственное отражение было нельзя. Как и оставаться пленником четырех стен, не в силах посмотреть за окно. Дни напролет юноша проглатывал местные книги, пытаясь найти хоть искру понимания об этом мире. Местный язык, не понятно как, ему был понятен. Память о недавней встрече с имперцами служила тому живым доказательством.       Обливион… Кризис Обливиона… Великая Война… Амулет Королей… Заблуждение о Талосе… Зеркало…       Но чем глубже он нырял в текст, чем яростнее переворачивал страницы, тем гуще становился туман вопросов, а ответы ускользали, словно призраки. Ни намека, ни проблеска. Лишь одно кристально ясно: этот мир исполински велик и глубок.       Тем же вечером первого дня, как юноша только заселился сюда, к нему пришел местный староста с корзиной фруктов. Самый обычный старик: седые волосы, морщины, невысокий рост. Дальше порога он не заходил, лишь отвешивал стандартные фразы по типу того, что "они рады новым лицам", "если что, смело обращайся", "добро пожаловать".       Тогда то парень и спросил, почему ему, "шпиону", предоставили такое жилище? Это не просто древний крестьянский дом с очагом посередине и грубыми кроватями по бокам, коих здесь, он уверен, было достаточно. Здесь комнаты четко разделены, а наверху, под самой крышей, скрывается чердак, где и были все эти книги. И их там еще много.       Старик помедлил с ответом, лишь коротко ответив, "вклад в будущее, хотелось бы, чтобы ты не только остался здесь, но и обзавелся семьёй. Детишки любят пространство", и натянул широкую улыбку. Сразу же после этого великодушно предложил, что они с удовольствием могут выкинуть все эти книги, на что получил категоричный отказ. Так и ушел.       Однако пора выбираться из заточения. Небольшие припасы, выданные имперцами на первое время, подходили к концу. И это при том, что еду приходилось впихивать в себя насильно, ибо аппетит не было совсем.       Чтобы добыть провизию, нужны деньги, здесь именуемые септимами. И все те же имперцы любезно предложили несколько способов заработка. Выбор пал на лесопилку.       Лесопилка, единственное пристанище за стенами города. Но не настолько далёкое, чтобы в случае опасности успеть укрыться за крепостными стенами. Как поговаривали стражники: "В прежние времена бандиты обожали рядиться в одежды рабочих и проникать в город. Но благодаря легату Галлиусу эти времена канули в Лету".       Вот только где именно искать эту лесопилку, ему не удосужились сообщить. Хватило бы простого указания направления. Логично предположить, что она в лесу. В город ведут три дороги, две из которых устремляются в лесную чащу. Но тратить время на исследование каждой из них было слишком... геморрно.       Окинув свое жилище последним взглядом, он вышел на улицу. Поселение встретило его серым небом, грязью с расстающим снегом, заостренными частоколоми на каменных стенах. Каждый шаг отдавался звуком по узким улочкам, вымощенным грубым камнем, кои вились между домами из темного, почти черного дерева. Дым из труб стелился тяжело, будто нехотя покидая очаги. В воздухе пахло хвоей, железом и чем-то еще. Чем-то жестким, незнакомым.       Люди проходят мимо, обсуждая свои проблемы. Но почти каждый бросает на него взгляд. Был ли тому виной рост? Внешность? Или все сразу?       — Извините, не подскажете, в какой стороне лесопилка? — обратился юноша к случайному прохожему.       Мужчина, шедший с довольной улыбкой на лице, замер на месте. Его лицо мгновенно исказилось напряжением, а взгляд впился в глаза юноши, словно чего-то выжидая.       Парень и сам невольно напрягся. Опыт подсказывал, что такие взгляды не сулят ничего хорошего.       — Отвали от меня! — выкрикнул мужчина и пулей скрылся за ближайшим углом.       Что? Что это было? Юноша всего лишь спросил дорогу.       Но на этом злоключения не закончились. К кому бы он ни обращался, абсолютно каждый либо обрушивал на него поток брани, либо попросту игнорировал. Неужели проблема в том, что он для них чужак? Возможно… Однако когда он сам был новичком в интернате, всегда указывал дорогу новоприбывшим.       На площади, у позорного столба, двое стражников в тяжелых латах курили трубки, не обращая внимания на прохожих. Их взгляды скользнули по нему – оценивающе, без интереса. Спросив дорогу, один из них кратко кивнул головой в нужную сторону.       Он свернул к рынку. Лавки стояли полупустые: жесткие сыры, вяленое мясо, грубые ткани. Торговцы не зазывали покупателей, лишь сидели, уставясь в пространство перед собой. Но все же нашлись те, кому было безразлично его время прибытия. Три старушки, расположившиеся у забора. Сначала они увлеченно обсуждали кого-то, но, заметив его, мгновенно смолкли, а затем, назвав его "внучком", с улыбками указали нужное направление и пожелали удачи.

***

      Любит Скьерд свою жизнь. Даже врагу может такую пожелать. Да только нет у него врагов. Как-то не было возможностей находить их. Все свои года провел в этом чудном городе. В этой чудной лесопилке, что досталась ему по наследству от отца.       Да уж, он как родился за работой, так и помрет за ней. Скьерд почти что каждый день вспоминает как он родился. Матушке его не сиделось на месте, так она начала бревна таскать. Да так таскала, что и не заметила, как он вывалился. Ох уж эти нордские женщины.       Как ходить научился, так отец сразу дал топор в руки. Слава богам, пошел в него. Тело словно камень. Весь люд говорил: "настоящий норд".       Потом батьки от старости слегли в могилу, оставив всё на его плечи. Но он не злится. Они заслужили пировать в зале Акатоша. И Скьерд к ним присоединится. Обязательно.       А до тех пор он должен холить и лелеять это место, а потом отдать своему сыну. Такому же норду, как и он. Жаль только, что пока он не нашёл нужной женщины…       Но нет времени грустить! Сегодня к нему придет новый рабочий, которого послал лично легат! Что ж это за мужик такой? Топоры может в двух руках держать что ли? Или ещё и третий в зубах? Трёхтопорный стиль? А может руками разрывает бревна, как медведь?       Как ему сказали, этого мужичка подозревают в шпионаже, а потому, когда он изъявил желание работать, отправили туда, где побольше стражи. Чтоб на видном месте был. Но как думает Скьерд, это всё ерунда. Разве шпион будет рваться работать? Хоть и потерявши память? Не. Норд он! Это точно!       А вот на горизонте и этот мужичок… Хотя какой мужичок? Ребёнок! Он ж младше его подстриженных ногтей. А стриг их Скьерд вчера.