Ведь мне терять уже нечего

      В хижине пахло хвоей и дымом. Послушный руке Фроки огонь мирно разгорался в очаге. Сам охотник лишь недавно вернулся из чащи, принеся на плече молодого оленя — дар леса, посланный щедрой и суровой Кин. Это была не просто добыча, а настоящий знак: боги благоволят его дому сегодня.       Он, не спеша, расчленил тушу привычными, точными движениями. Каждый взмах ножа был осмысленным, почти что ритуальным. Наполнив котел водой он принялся готовить рагу. Просто, как велел обычай, и сытно, как того требовала жизнь. Бросая в кипящую воду первые куски мяса, Фроки низко, вполголоса, зашептал благодарность:       «Да примут боги долю свою,       да будет благословен огонь, что варит пищу,       и зверь, что отдал плоть ради силы моей».       Затем пошли в ход коренья, лук, щепотка соли и душистые травы, собранные с собстевнного огородика. Пока варево начинало булькать, набираясь соками, Фроки тихо напевал старую охотничью молитву — ту самую, что пел еще его дед. Мелодия была грубой, как скалы, и уютной, как пламя очага.       Снаружи, под заиндевевшим окошком, звенел беззаботный смех. Это резвился его внучонок, Хаминг. Мальчуган, вооружившись кривой веткой, воображал себя воином, швыряя свое "копье" в ствол старой сосны.       — Дядя Фроки! — донесся его голос сквозь щель в двери. — Когда я стану таким же, как ты, возьмешь меня с собой на настоящую охоту?       Фроки вздохнул, не отрывая взгляда от котелка, где медленно томилось мясо. — Когда научишься слушать, о чем шепчет ветер, и понимать язык леса — тогда и возьму, — ответил он, как отрезал.       И сам же тяжело вздохнул, сжав ложку. Он и сам не знал, когда настанет этот день. Точно не сейчас. Не теперь, пока мальчик еще так юн и безрассуден. Фроки представляет, как отвлечется на миг, и из чащи, бесшумной тенью, выпрыгнет волк... или что-то похуже. Он не был готов потерять его. Не так скоро. Не после того, как в Хэлгене погиб его сын от лап дракона.       Аромат густого рагу наполнил хижину, смешиваясь с дымом и холодком, врывающимся с улицы. Фроки зачерпнул немного бульона, осторожно пригубил, отдавая первый глоток богам, распробовал и снова принялся мешать. Еще рано.. Сейчас нужно думать о пище, а не о горе, что сидит в сердце холодным камнем.       Но в этот миг сзади, из темного угла, донесся глухой, хриплый стон.       Фроки медленно поднял голову. Взгляд его на мгновение стал отрешенным и тяжелым. В углу, на грубом ложе из оленьих шкур, лежал человек. Тот, кого он нашел у самой тропы в лесу.       Солнце только цеплялось за зубцы гор, когда он возвращался с дозора. Среди путаницы звериных следов он заметил темное пятно. Сначала подумал — зверинный подранок. Но, подойдя ближе, увидел тело. Раненное, изуродованное плетью и клинками, с поломанными руками, исполосованными веревками. Работорговцы. Фроки знал их почерк, как знал следы рыси или волка. Нелюди, что рыскали по дорогам, превращая людей в товар. А с войной их расплодилось, как падали.       Они бросили его, сочтя отходом. Но охотник не смог пройти мимо. В груди что-то дрогнуло. Не только жалость, но и долг. Долг перед богами, что велят поднимать павшего, и перед собственной честью.       Он присел на корточки, приложил ладонь к шее незнакомца и почувствовал под кожей слабый, едва уловимый стук. — Жив… — прошептал тогда Фроки, глядя в блеклое небо. — Значит, на то воля богов.       Не раздумывая, он взвалил бесчувственное тело на плечо и понес к дому. Напоил его целебными отварами, обмазал раны пахучей живицей, туго перевязал льняными тряпицами.       А теперь, услышав стон, Фроки отложил ложку и подошел к ложу. В потрескивающем свете очага лицо раненого казалось восковым и безжизненным, но веки его дрожали, а губы шевелились, беззвучно что-то пытаясь сказать. — Тише, путник, — произнес охотник, опуская свою шершавую ладонь ему на грудь, ощущая под ней хрупкость ребер. — Не время для слов. Тебе надлежит молчать и копить силы. Теперь решает Кин.       А тем временем юноша провалился в бездну больного бреда. Перед его внутренним взором проносились обрывки недавнего прошлого: уютные крыши Ривервуда, внезапно сменившиеся грязным полом повозки; перекошенное яростью лицо имперца; огонь, вырывающийся из его собственных рук.       — Драконы вернулись! — неумолимо звучал в его ушах голос имперца, сливаясь с гулом приближающейся бури. — Драконы, слышишь?!       И вдруг этот гул обрел плоть. Сверху, разрывая небесную синь, донесся оглушительный рев. Юноша в кошмаре поднял голову и увидел Его. Не красавицу, как Алдуин, а настоящего монстра. Чудовище, покрытое чешуей, взмахами крыльев рассекало облака. Он проплыл над ними и на миг в его глазах-углях отразилось ничтожество всего сущего.       Затем дракон раскрыл свою пасть. Но не для рева. Из глотки, подобной раскаленной кузнечной печи, с шипящим свистом хлынул поток ослепительного пламени. Он не сжигал, а испепелял. Крики, металл, плоть — все обратилось в черный, кружащийся пепел за одно мгновение.       И когда от людей не осталось ничего, неудовлетворенное чудовище, полетело вперед, к новым жертвам.       — Мир сгорит, а вы будете дровами! — продолжал кричать в его сознании голос имперца, но теперь он звучал уже не как угроза, а как констатация пророчества, сбывающегося наяву.       Дейнмар в своем бреду обернулся. И застыл. Все небо, от края до края, было заполнено ими. Десятки, сотни драконов. Одни изящные и быстрые, другие — огромные, как горы. Они плыли по почерневшему небу, словно стая рыб в океане, и сбрасывали на землю дождь из огня. Леса вспыхивали факелами, реки вскипали, а камни плавились, как воск. Сама земля начала трескаться с громким грохотом, обнажая раскаленную до оранжевого свечения магму.       Но вдруг звуки апокалипсиса начали стихать, как будто кто-то убавил громкость мира. Треск огня, рев драконов, грохот рушащихся земель, всё это растворилось в нарастающем, мерном шелесте. Шелесте крыльев.       Он развернулся в этой внезапно обретшей тишине реальности своего бреда, и увидел Её.       Не очередного дракона, а Алдуин. Она парила в пустоте, и сам воздух струился вокруг нее, как шелк. На ней был тот самый наряд, в котором он нашел ее тогда в лесу. Броня облегала знакомые линии, а в глазах, таких же бездонных, как небо, плескалась насмешливая нежность.       Она аккуратно приблизилась, невесомая, как шелк, и коснулась его щеки. Прикосновение было прохладным, но от него по телу разлилось странное облегчение.       — Прошло всего ничего с нашей последней встречи, а ты уже на грани смерти, — голос был тихим, когда уголки ее губ дрогнули в легкой, печальной улыбке. — Совсем ничего без меня не можешь.       Она склонилась ближе, и ее дыхание пахло все тем же высоким небом, который он и запомнил.       — Ты хотел меня видеть?       — ...Вот это меня штырит, — хрипло усмехнулся юноша, но руку ее не убрал.       Алдуин лишь улыбнулась в ответ. Но затем её выражение сменилось на странную, не свойственную ей нежностость. Она наклонилась вперёд, и её лицо заполнило всё его поле зрения. Он почувствовал лёгкое дуновение и аромат грозовых туч.       Но ни поцелуя, ни ничего другого не последовало. Вместо этого весь мир погрузился во тьму.       Сознание возвращалось к нему медленно и нехотя, как отлипает от раны пропитавшаяся кровью повязка. Первым пришло осознание всепоглощающей, тотальной боли. Каждая мышца, каждый сустав горели пламенем, словно его тело изнутри обожгло раскаленным железом. Голова раскалывалась на части, тяжело и глухо пульсируя, будто по наковальне черепа методично били кузнечным молотом. Руки, от кончиков пальцев до плеч, пронзали тысячи невидимых игл, колющих и жгучих одновременно.       «Значит, я не умер».       Эта мысль пронеслась тусклой искрой в море страдания, не неся ни облегчения, ни разочарования — лишь констатацию факта. Ад существует. И он был здесь, в этом изломанном теле.       С усилием, преодолевая сопротивление слипшихся век, он заставил их разомкнуться. Ресницы, будто заклеенные старой смолой, с трудом отлипли друг от друга. Свет ударил в зрачки ослепительной болью, заставив его зажмуриться с тихим стоном.       В конечном итоге, после нескольких попыток, ему удалось полностью раскрыть глаза. Первым, что проплыло в мутном зрении, стал низкий деревянный потолок с дырами между балок. После медленно опустил взгляд вниз, различая грубые, потрепанные шкуры, которыми было укрыто его изломанное тело.       «Где я?» — пронеслось в голове тупым, безответным эхом.       В тот же миг со стороны послышалось негромкий скрип половицы. Он заставил себя повернуть голову, преодолевая простреливающую боль в шее, и взгляд его упал на фигуру у стола. Его тело сковало холодным потом. У стола стоял человек, повёрнутый к нему спиной, тихо поющий себе под нос какую-то гортанную песенку. А в его жилистой руке поблескивал длинный нож.       Сознание вновь помутнело, захлестнутое приливом адреналина. Все тело пронзила знакомая, жгучая боль, словно тело вспомнило о недавних мечах.       Разум отключился, а тело действовало быстрее мысли. Со стоном, он тихо, но стремительно поднялся на ноги, игнорируя протестующую боль в каждом мускуле. Пол подкосился, но он устоял.       — О, уже проснулся? — спокойно, почти доброжелательно спросил старик, услышав шорох.       Но было поздно.       Дейнмар уже рванулся вперед. Единственным оружием, которое у него оставалось, были зубы. Он не видел лица, не слышал слов — лишь цель. Мужчина не успел даже вскрикнуть, как Дейнмар вцепился ему в шею с такой силой, что челюсти свело судорогой. Он почувствовал во рту соленый вкус кожи и хруст хряща. Не отпуская хватки, он повалил старика на землю. Тот захрипел и затрепыхался, надеясь скинуть его с себя.       Но Дейнмар не сдвинулся. В голове проносились мысли, что старик перед ним — враг. Что они не бросили его вчера, а засунули обратно в повозку и довезли до конца, а после начали лечить. Этого старика оставили наблюдать за ним. И потому он должен защитить себя, даже если руки не слушаются.       И, словно обезумев, он рванул головой в сторону, вырывая кадык. С хрипом сопротивление старика начало утихать, пока его руки и вовсе не упали на землю.       А Дейнмар все еще не разжимал челюстей, впившихся в горло старика. Он тяжело дышал через нос, пока его грудь судорожно вздымалась. В этот миг он был больше диким псом, загнанным в угол и не верящим в смерть своего преследователя, пока тот не перестанет дышать окончательно, нежели человеком.       И через минуту, показавшуюся вечностью, инстинкт наконец уступил место истощению. Он медленно, с хрустом позвонков, поднял голову, чтобы взглянуть на свою жертву. Безжизненные глаза Фроки смотрели в потолок, отражая блики огня в очаге. Сплюнув на пол липкую, соленую кровь, Дейнмар с трудом поднял свою правую руку. Она все еще подчинялась ему. Пальцы дрожали, концентрируя ману, и на ладони заплясал сгусток неровного пламени. Он должен добить. Должен убедиться. Превратить угрозу в пепел.       — Дедушка?       Тонкий, испуганный голосок прозвучал прямо перед ним, из-за приоткрытой двери.       В тот же миг, повинуясь рефлексу, Дейнмар резко выпустил пламя вперед. Он не видел цели, лишь движение и звук. Сгусток огня, короткий и яростный, с шипением пролетел по помещению и угодил прямо в лицо Хамингу.       Пронзительный детский крик, полный боли, пронзил воздух. Мальчик тяжело рухнул на порог, потянув за собой дверь, захлопнув ее.       Дейнмар вскочил на ноги. Адреналин снова залил его тело, заставив на миг забыть о боли. Он рванулся к двери, не разбирая пути, и всей своей массой врезался в грубые доски, легко снеся их с петлей, и вывалился наружу, едва устояв на ослабевших ногах.       И замер.       Он очутился не в лагере бандитов, и не на грязном рынке работорговцев. Перед ним, под холодным, безразличным небом, расстилалась бескрайний лес. И на этом фоне, на одинокой возвышенности, стояла лишь эта простая хижина. Ни стражей, ни частокола, ни чужих злых глаз. Только ветер, завывавший в ущельях, да тяжелая тишина.       Его взгляд, лихорадочно бегающий по окрестностям, наконец опустился. Прямо вниз, под крутой обрыв, куда упал ребенок.       Он лежал неестественно, раскинув тонкие ручки. Его голова покоилась на остром краю темного, поросшего лишайником валуна. Земля вокруг камня уже пропитывалась алым, растекающимся теплым пятном, таким ярким и немыслимым на фоне зелёной травы. Пламя на его лице потухло, но дымок все еще поднимался.       Дейнмар отшатнулся от проема, будто от края пропасти. Спина с глухим стуком ударилась о стену, и он медленно, как в кошмарном замедлении, пополз вниз по грубым доскам, пока не рухнул на пол. Колени подкосились, и он осел, как неживой.       — Бл*ть... — прошипел он, и это было не ругательство, а хриплый, надорванный звук, выдавленный из самой глотки. Его правая рука, та самая, что только что метала пламя, впилась в волосы, с такой силой сжимая пряди, будто хотела вырвать их вместе с черепом. Вместе с памятью о том, что он только что сделал.       Осколки реальности, на которые он не обращал внимания с самого начала, сложились в единую картину. Чистая хижина. Запах еды. Шкуры на нем. Старик с ножом... который не нападал. Который напевал. Который повернулся со спокойным вопросом.       "Они спасли меня".       Мысль пронзила мозг, как раскаленный гвоздь. Они нашли его, окровавленную рухлядь, на земле. Дотащили. Перевязали раны. Согрели. Дали шанс. А он...       Он так отплатил им.       Он убил их. Как нелюдей. Как тех самых бандитов, от которых бежал. Он стал хуже них. Они не отрицают своих действий. А он в своем слепом, животном ужасе растерзал тех, кто проявил милосердие.       С тяжелым, сдавленным вздохом, от которого заныли ребра, он опустил руку. Довольно. Уже ничего не изменить. Нужно встать. Нужно идти.       Но куда?       В Ривервуд? Зачем? От деревни не осталось ничего. Ралоф наверняка уже в могиле. Остальные либо уже проданы за мешок монет, либо также мертвы.       Вернуться к изначальному плану? Добраться до Вайтрана, а оттуда — в Коллегию Винтерхолда?       Инстинктивно, в поисках хоть какой-то опоры, он дотронулся до груди. Его пальцы привычно потянулись обхватить амулет. Ту самую уцелевшую чешуйку, что он нашел у эльфа. Он обмотал ее прочной веревкой и носил на шее, как талисман на удачу. Но сейчас под пальцами оказалась лишь гладкая, холодная кожа да грубые бинты.       Ее не было. Осталась в Ривервуде? Или потерялась по пути? Он надеется на первое. Так он хоть сможет найти ее.       Он не может бросить ее. Теперь придется точно вернуться в Ривервуд. Но для начала нужно привести себя в порядок.       Он осмотрел свое обмотанное бинтами тело. Везде, где ткань не закрывала кожу, были видны синяки и ушибы. Левая рука уже начала полностью синеть. Кости были разбиты в труху. Старик при всем своем, видимо, искусстве, не смог собрать ее воедино, в отличии от правой. Сжав ее, его пронзила боль, но не такая всепоглощающая, как была вчера. Старик смог сделать это: кости, может, и не сраслись ровно, но находились на своём месте, давая ему возможность шевелить конечностью.       Какая ирония. Эта самая рука, которая получила шанс на исцеление, первым делом забрала жизнь своего спасителя.

***

      В доме не было ничего сверхъестественного. Ни артефактов, ни амулетов. Только простая, суровая утварь: плетеные корзины с овощами, связки сушеных трав под потолком, грубые столовые приборы. Хозяин, судя по всему, предпочитал лечиться дарами леса, а не магическими зельями, к большому сожалению. Благо юноше хватило его скромных познаний в алхимии, чтобы быстро сориентироваться среди склянок и высушенных корешков.       Левая рука, все такая же синяя, все еще висела плетью. Пришлось мастерить шину, скрепив две дощечки тугими витками веревки. А после, найдя в углу потертую наплечную сумку из толстой кожи, он принялся набивать ее всем необходимым: самодельными микстурами для ран, что он выдавил из трав и разлил в пузырьки, кусками засушенного впрок мяса, туго обернутыми в холстину, и горстью звенящих септимов. Перед этим он заставил себя съесть несколько ложек остывшего рагу, несмотря на полное отсутствие аппетита и тела под ногами. Дорога предстояла долгая, и силы были на счету.       Когда все приготовления были окончены, он в последний раз окинул хижину взглядом и вышел на порог. Теперь встал самый тягостный вопрос: что делать с телами?       Оставить вот так, на растерзание хищникам и воронам? Или предать огню, совершив подобие погребального обряда? Согласно некоторым верованиям этих земель, которые он вычитал в книге, души имели шанс не обрести покояй, а вечно скитаться между мирами в виде призраков. Кремация могла смягчить бы их страдания, даровав освобождение.       Но пламя было слишком опасным сигналом. Оно могло привлечь чье-то внимание, стать маяком для тех, от кого он бежал, или и того похуже. К тому же, он не мог позволить себе тратить время. Нужно было добраться до дороги до наступления темноты. Бродить по незнакомому лесу ночью, будучи калекой, значило подписать себе смертный приговор.       Сдавленно вздохнув, Дейнмар развернулся и твердым шагом пошел прочь, оставив все как есть. Он отлично понимал, что поступает низко и подло. Но выбора у него не было. Собственное выживание было куда важнее.       В качестве мести пусть эти призраки являются ему по ночам. Пусть терзают его сны, сводят с ума своими беззвучными укорами. Он примет эту кару.