bang it, bite it, bruise it

      Хёнтак вернулся домой поздно.              Он не стал проверять время. Решил не отвечать на пропущенные звонки и не прокручивать десятки непрочитанных сообщений в групповом чате. Он и так догадывался, что в них говорилось. Хумин наверняка спрашивал, куда он улетел, о том, что на следующий день его отругает тренер. Джунтэ наверняка волновался.              Сухо и Шиын… он не хотел думать о них сейчас.              В квартире было тихо.              Он не стал звать маму. Спокойно снял баскетбольные кроссовки, которые должен был носить только на поле, оставил их на полке для обуви и направился в ванную. Его пот уже давно остыл, на спине осталось мокрое пятно с запахом лапши «Булдак».              Медленно он снял компрессионный рукав с колена.              Как только он шагнул под воду, ему казалось, что тепло внизу живота начинает исчезать. Надеялся, что оно сгорит во что-то чистое. Станет ничем.              Но, к его счастью, этого не произошло.              Он включил горячую воду, дал пару подняться и заполнить душевую кабинку, пока не увидел перед собой плитку, и наклонил голову вниз под струи.              Вода ударила по плечам. Намочила кожу головы. Она ударила в шею, где еще сохранился сигаретный ожог. Жгло, но не сильно. Не так, как ему было нужно, чтобы забыть о случившемся.              Он прошелся шампунем по волосам раз, потом еще раз, потом еще, даже после того, как они стали чистыми. Ногти скребли по коже с каждым разом все сильнее. Он не думал.              И с каждой секундой, когда его руки замедляли движение, проскальзывали мысли.              «Теперь, когда Сухо проснулся, с Шиыном, наверное, будет веселее драться»              Он слышал голос Сонджэ. Он и сам не знал, зачем сказал это вслух, ведь половину времени он даже не разговаривал напрямую с Хёнтаком. Единственный, кто должен был это услышать, — он сам.              Хёнтак прижал ладони к глазам. Попытка вытряхнуть из них все лишнее.              Он не хотел думать об этом. О нем. Не о тех словах. Не о том, как он смеялся после. Ни о самодовольном, приподнятом вверх уголке рта, ни о том, как он смотрел на него, называя собакой.              Он попытался переключиться. Но вместо этого начал думать о Шиыне. О голосе Шиына. О том, как он смягчался, когда обращался к Сухо. Как они всегда находились в пространстве друг друга, даже не пытаясь это сделать.              Он подумал о Сухо. Каким замкнутым он был, когда они только познакомились. Как он редко улыбался, когда уставал, если в комнате не было Шиына. Как менялся его взгляд, когда они говорили о вещах, которые он упустил, пока лежал в коме.              И да, возможно, это было как-то связано с Шиыном. Возможно, в этом есть смысл.              И даже если и так, это было не его дело.              «Если ты постоянно твердишь, чтобы я держался подальше от него, то, возможно, тебе есть, что предложить, с чем можно поиграть»              Он со злостью ударил кулаком об плитку. Он даже не понял, что сделал, пока мыло не упало вниз с влажным треском и не скользнуло под сливную горловину. Он не стал его поднимать.              Как он это сказал, ухмыляясь, почти смеясь, как будто делал одолжение Хёнтаку, указывая на, что он не заметил.              Он бы меньше злился, если тот назвал его тупым в лицо.              «Ты предвзят?»              Он сказал это так, словно какой-то самодовольный парень из Хондэ с кольцом в губе, который пытался затащить туриста на концерт своей группы в подвале. Подбородок наклонен. Слова насмешливые. Он даже не воспринимал себя всерьез, смеялся вполголоса, словно говорил это только для того, чтобы развлечься.              А может, так оно и было. Это хуже всего.              Хёнтак снова закрыл глаза. Вода стекала по его лицу и задерживалась у ключиц. Он не знал, почему эта мысль не давала ему покоя.              Он не был смущен. Он не был геем. Дело было не в этом. Дело было в другом.              Просто… что, если он ошибся?              Что если Шиын и Сухо действительно…              Нет.              Он не верил в это. Не мог.              Они не были такими. Не были.              За исключением, может быть… может быть. Это «может быть».              Он повернул кран и замер на секунду: поток воды замедлялся, а Хёнтак так и стоял, капая, пар все еще давил со всех сторон. Его дыхание затуманило дверь душа, он не стал вытирать ее.              Он вышел, высушился, не глядя в зеркало. Натянул старую футболку. Боксеры, которые уже не подходили по размеру. Босиком вернулся в свою комнату, выключил свет, надел треники, не позволяя себе двигаться.              Он не стал забираться в кровать. Просто опустился на пол рядом с ней. Сел, прислонившись спиной к каркасу. Пусть его голова покоится там.              В комнате было тихо.              И где-то в дымке этой тишины он понял, что все еще чувствует это взгляд, который оценивает его с ног до головы. Этот самодовольный оскал. Медленное, целенаправленное жевание. Чертов корндог.              Он не мог понять, от чего он скривился — от стыда или от злости.              Он не знал, что все это значит.              Не знал, что хуже: то, что Сонджэ мог сказать правду, или то, что Сонджэ заметил это раньше, чем он сам.       

***

      Всю дорогу до дома его доебывали.              Первым начал Хумин, разумеется. Сказал что-то вроде: «О, смотрите, кто на этот раз решил не исчезать посреди тренировки», а затем пошутил, что команда чуть не вызвала на него полицию. Джунтэ поначалу молчал, но в конце концов пробормотал, что он и вправду немного волновался. Что в устах Джунтэ означало, что он очень, очень волновался. Даже Шиын как-то оглянулся на него, пока они шли, но ничего не сказал. Хёнтак поймал этот взгляд и быстро отвел глаза. В груди у него что-то екнуло.              Он чувствовал себя странно рядом с Шиыном, но не знал, как выразить это словами.              Шиын ничего такого не делал. Он не вел себя как-то по-другому или что-то в этом роде. Но после слов Сонджэ… с того самодовольного замечания о том, что Сухо — парень Шиына, Хёнтак не мог не замечать этого. Поначалу он пытался поверить в то, что это неправда, что Сонджэ просто грубый, странный или пытается его вывести из себя. Но потом этот ублюдок искренне рассмеялся над ним, словно это он ничего не понял. Словно он был глуп. Словно все остальные уже знали.              От этого становилось еще хуже. И он поверил, что это действительно может быть правдой.              Он не хотел быть одним из тех парней. Из тех, кто становится странным только потому, что кто-то сказал что-то гейское. Он не был таким. Он никого не осуждал. Люди могли делать то, что хотели. Он смотрел фильмы, слышал шутки, видел в интернете… в какой-то степени.              Это было нормально, верно? Просто люди живут своей жизнью. Ему было все равно. Ему действительно было все равно. Он не был одним из тех мудаков, которые обзывают или толкают кого-то за это. Но все же…              Все было иначе, когда это прямо перед глазами.              Когда это люди, которых он знал.              Он не знал никого из геев. Не в реальной жизни. Может быть, в средней школе ходили слухи о каком-то парне, но это была детская болтовня, и никто никогда ничего не подтверждал. И вот теперь мысль о том, что Сухо и Шиын могут быть вместе, не давала ему покоя.              Не то чтобы это его беспокоило. Не так. Просто все вокруг казалось незнакомым. И теперь каждая мелочь выглядела иначе.              То, как Шиын ждал у больницы, пока не откроются часы посещения. Как они всегда стояли слишком близко, когда думали, что за ними никто не наблюдает. Поза Сухо менялась, когда Шиын говорил с ним: плечи становились расслабленнее, выражение лица мягче, словно ему не нужно было постоянно напрягаться. Он не знал, была ли это любовь. Он даже не знал, было ли это что угодно. Но это было похоже на что-то.              И Сонджэ видел это.              Он не знал как, но видел.              Это-то и злило его больше всего.              Этот Сонджэ. Психованный, самодовольный, гнилой Сонджэ, который считает себя намного выше других, однажды посмотрел и понял, что именно нужно сказать, чтобы заставить его усомниться в этом. Взять его за шкирку двумя словами было для него проще простого. Как будто Хёнтак был просто тупым, медленным ублюдком, который не знал, что находится перед ним. И чем больше он думал об этом, тем больше чувствовал себя неловко — за Шиына, за Сухо, за себя, потому что теперь он не мог перестать думать об этом. Не мог перестать смотреть. Представлять, как.              Он не был гомофобом.              Он просто… не знал, как, блять, ему теперь себя вести.              Должен ли он что-то сказать? Проигнорировать? Спросить? Притвориться, что не заметил?              Как правильно поступить?              Никто не учил подобным вещам. Никто не предупреждал, что это может быть кто-то из близких.              И самое страшное, что в глубине души он хотел спросить Шиына. Хотя бы раз. Просто чтобы узнать. Но он не мог сделать этого. Не мог даже представить, как это сделать, чтобы не казаться странным или подозрительным, не навязать разговор, в который Шиын его никогда не приглашал.              Поэтому он продолжал идти.              И ничего не говорил.              И старался не вспоминать, как улыбался Сонджэ, когда он это сказал.              Он тряхнул головой, пытаясь отвлечься. Он попытался обратить внимание на то, как Джунтэ пересказывает какую-то глупость, которую Хумин совершил на прошлой неделе. Что-то о том, как его выгнали из заведения за слишком громкое поглощение рамена, как вместо своего девушка дала номер своего парня.              Это сработало. Ему удалось отвлечься. По крайней мере, до тех пор, пока они не оказались на полпути к главному перекрестку, где и запищал телефон Хёнтака. Сначала он проигнорировал его. Даже не смотрел на экран. Он позволил своим друзьям немного пройти вперед. А сам медленно отставал, не привлекая внимание.              Когда он наконец проверил телефон, там было только место. Сброшенная локация, без контекста. Никакого имени.              Он уставился на нее.              Последовало еще одно уведомление, на этот раз сообщение.       

+82-02-XXXX-YYYY

      Приходи или я заскочу поздороваться с Шиыном.       Выбирай сам.                     Хёнтак застыл.              Это был не вопрос. Он даже не был уверен, что это можно считать угрозой, ведь против четверых (Джунтэ — за моральную поддержку) Сонджэ, если и не разнесет череп, то уж точно раскроит себе губы.              Однако Гым Сонджэ знал, что Хёнтак никому не позволит нарушить покой, который только что обрели его друзья.              Он поднял голову, собираясь уйти. Джунтэ уже свернул за угол. Хумин рассказывал Шиыну о протеиновом порошке и просил купить его для Сухо.              Хёнтак медленно выдохнул.              Он сказал себе, что не пойдет. Что все в порядке.              А потом ушел.              

***

             Он шел по лестнице, перешагивая сразу через 2 ступени, но не потому что торопился, а потому что медлить было нельзя. Дверь на крышу открылась с небольшим шумом. Никакого замка. Никакого барьера. Он вспомнил последний раз, когда они действительно сражались.              Он прищурился, размышляя.              Хотел ли Сонджэ драться? Поэтому ли он позвал его сюда?              Когда он оглянулся, Сонджэ уже был там.              Сидел на карнизе, свесив одну ногу в пустоту, а другую подогнув под грудь, и, опираясь на нее одной рукой, ел холодный токпокки прямо из пакета. Его пальцы были красными от соуса, несмотря на то что он пользовался палочками.              Он даже не удосужился посмотреть на него.              — Думал, ты придешь раньше, — он поднял ко рту еще один токпокки, но продолжил прежде, чем положить его в рот, — но, похоже, ты все еще медленно соображаешь.              Хёнтак молчал. Дверь за ним захлопнулась из-за ветра. Он сделал несколько шагов и остановился.              Здесь не было перил.              Не было даже бортика по краю здания. Просто бетон. Никаких мер безопасности. Ничего, кроме высоты.              До карниза, на котором сидел Сонджэ, было всего пару метров. Достаточно далеко, чтобы сделать выбор, но не настолько, чтобы кто-то другой не смог выбрать его за тебя.              Он снова поднял взгляд на Сонджэ. Все еще сидит. Все еще жует.              Хёнтак сделал еще один шаг и замер.              Он не хотел признавать это вслух, но это был внутренний инстинкт. То, как он переместил свой вес назад, как держался ближе к центру крыши. Это был не страх. Ну, может быть, немного.              Но в основном это было осознание. Хёнтак прекрасно понимал, что Сонджэ живет не по той логике, что другие люди. Он не верил в последствия. Его не тяготила мысль о том, что он может разрушить чью-то жизнь, даже свою собственную.              Это было видно по его нерешительным шагам. Должно быть, это раздражало Сонджэ. Потому что он цокнул языком. Вытер уголок рта тыльной стороной ладони и наконец посмотрел на него.              — Не притворяйся, что ты тонко чувствуешь, — сказал он, — Это не так.              Еще один укус. Еще одна пауза. Затем ухмылка.              — Если ты так боишься, что я тебя сброшу, просто иди сюда и покончи с этим, — он бросил палочки в пакет: еда наскучила ему, так как появилась жертва для игр, — иначе я действительно надеру тебе задницу. Может, сломаю второе колено. Ты же знаешь.              Хёнтак не шелохнулся.              Сонджэ встал.              Вот так просто. Сидящий и стоящий на карнизе одним движением, он даже не выглядел осторожным. Он вел себя так, будто падение не повлечет за собой никаких последствия, будто здание было не пятиэтажным.              Его нога слегка сместилась на край, и он повернулся к нему лицом.              И, прежде чем Хёнтак успел среагировать, Сонджэ шагнул вниз. Не с крыши, а с карниза на бетон. Это немного успокоило Хёнтака.              Сонджэ подошел к нему. Небрежно протянул руку, Хёнтак приготовился к бою, к тому, что его схватят, что он будет драться, но Сонджэ лишь вытер липкие от соуса пальцы о его толстовку. В районе живота, по светло-серой ткани расплылся оранжевый след.              Хёнтак нахмурился, готовый взорваться на него, но не смог, когда Сонджэ не отдернул руку сразу же, а просто стоял и смотрел на пятно на толстовке Хёнтака. Он снова потер его большим пальцем, но не для того, чтобы убрать, а для того, чтобы сделать еще грязнее.              — Если я тебя сейчас толкну, — неожиданно начал Сонджэ таким легким голосом, что это можно было принять за шутку, — ты сначала закричишь или просто упадешь?              Хёнтак замер.              Толкнуть его? Сейчас? На бетон или с крыши — он не уточнил. Наверное, специально, чтобы Хёнтак понял, с кем из них он соотносит Сонджэ.              Хёнтак не смог придумать никакого ответа. Да и не мог сам себе ответить. Но горло все равно не выдержало. Пустой вдох. Ни одного слова не прозвучало.              Потому что на какую-то долю секунды он действительно не знал.              Не знал, что предположит его разум. Не знал, как отреагирует его тело — закричит или молча приземлится на бетонный пол. Не знал, какая его часть победит, если дело дойдет до этого. Если его столкнут со здания, может, он перевернется в воздухе и потянет Сонджэ за собой, или даже упадет, молча, уперев руки в бока. Это мысль ранила сильнее, чем следовало бы, хотя и не имела особого смысла.              Сонджэ видел это.              Колебания. Задержка в работе мозга.              Он рассмеялся.              Не слишком громко, скорее, как смеются над внутренней шуткой. Он с самого начала предвидел это. Тот самый низкий, незаинтересованный смех, который он издавал, когда Хёнтак на секунду пропускал удар, и уже знал, чем закончится бой.              — Так и думал, — он улыбнулся. Это было именно то, чего он хотел.              Двинулся вперед. Всего на один шаг. Достаточно, чтобы закрыть пространство.              Сонджэ смотрел на него с расширенными глазами. Не то чтобы он хотел его напугать. Не чтобы проверить реакцию. Он не понимал, на что смотрит этот сопляк.              Хёнтак поднял взгляд, не успев остановиться, чтобы не заметить блеск зубов на сером небе. Белые. По-дурацки белые. Слишком белые для человека, который курил, словно это была его чертова работа. От Сонджэ всегда пахло пеплом, и все же каким-то образом его зубы выглядели так, будто они не принадлежали человеку, который каждый второй день сплевывает кровь.              И, возможно, это смущало его больше, чем следовало.              Ведь ничего в Сонджэ не имело смысла. Ни то, как он дрался без правил. Не то, как он улыбался, когда собирался совершать что-то безрассудное, точно зная, чего это будет стоить, но все равно не заботясь об этом.              Глаза Сонджэ не отрывались от него.              Это ужасающая сосредоточенность. Это отсутствующее движение в его улыбке.              И тут его рука снова поднялась.              Хёнтак напрягся, каждый нерв дрогнул, готовый к тому, что его схватят, толкнут, потянут, что угодно. Он был настороже. Готовый к удару. Но на этот раз Сонджэ не стал целиться в его толстовку. Он не стал хватать его за руку, плечо или горло. Его пальцы потянулись вверх и коснулись лица.              Кончики пальцев прошлись под глазом Хёнтака, по скуле, по челюсти, словно проверяли реакцию. Давление не было сильным. Даже не грубым. Оно было легким, хотя Сонджэ было любопытно узнать, насколько трудно будет оставить след от одного лишь прикосновения к его лицу.              Хёнтак не дышал.              Не двигался.              Не мог.              Прикосновение не имело смысл. Оно не было… угрожающим. Но и не добрым. Оно просто было. Его кожу защипало, жар поднялся от шеи к ушам, снова появился в нижней части живота.              Это не был страх. Он знал, что такое страх. Это было не совсем то. Но это определенно было что-то. Он хотел ударить кулаком по стене, чтобы снова почувствовать себя нормально. Хотел, чтобы Сонджэ сломал ему кость или избил его, только чтобы это осталось позади.              На том пустом крыше без перил, под сереющим небом, с единственной опасной бездной за спиной, Хёнтак не мог понять, вот-вот его столкнут за край или же подтянут ближе к себе.              И, каким-то образом, оба варианта казались одинаково опасными.              Руки переместились на шею слишком быстро, прежде чем он успел осмыслить это. Его не душили, пальцы под его челюстью упирались как чертов ошейник, большой палец вдавливался под углом подбородка. Поза Сонджэ не говорила о том, что он торопился взять ситуацию под контроль. Он с самого начала понимает, что контролирует ее. Ему нравилось смотреть, сколько Хёнтак еще может выдержать, прежде чем что-то сломается.              Весь алгоритм тела Хёнтака запустил реакцию «бей или беги».              Это даже не было решением — он настолько мало думал об этом. Его рука устремилась вверх, и он уже собирался нанести удар локтем, возможно, в ребра Сонджэ или в лицо… не имело значения куда именно, но тогда…              Последовал удар              Быстрый. Резкий. Открытой ладонью по щеке.              Затем еще один.              И еще один.              Они не были настолько сильными, чтобы сбить его с ног. Они лишь отвлекали, дезориентировали, вносили сбой в его реакцию на угрозу. Он даже издал звук после второго удара. Веки трепетали на третьем. К четвертому его тело продолжало требовать действий — ударить, махать руками, оттолкнуть — но разум Хёнтака уже не понимал, в каком направлении ему двигаться.              — Что за хрень?! — вырвалось у него, когда он отступил на полшага.              Сонджэ не пошел на него. Просто стоял на месте, тряс рукой, как будто удар по лицу Хёнтака повредил ему руку. Он снова выглядел спокойным, с улыбкой на лице, будто только что не использовал лицо Хёнтака для того, чтобы развлечь себя.              Щёки Хёнтака горели.              Так же, как и его шея, спина, челюсть. Где-то ниже — колено и низ живота…              Он был зол. На себя. На задержку. На то, что не отреагировал достаточно быстро, хотя его тело было вполне осведомлено о угрозе еще до того, как Сонджэ подошел слишком близко. На то, что Сонджэ каким-то образом идеально все рассчитал, нашел тот самый момент, когда драка затушевалась в неуверенности, и разбил его этим.              Сонджэ самодовольно усмехнулся. Он это спланировал.              — Что с тобой, блять, не так? — снова закричал Хёнтак, его голос немного хрипел от удара, словно он подавился слюной, даже дыхание перехватило.              — Смотри, — начал Сонджэ, указывая на покрасневшее пятно на щеке Хёнтака, словно гордился этим, — если бы ты сказал что-то раньше, я, вероятно, просто бросил бы тебя на землю. Но не-е-е-ет… слишком труслив, чтобы даже открыть рот.              Хёнтак оттолкнул его руку.              — Попробуй еще раз, и я заставлю пожалеть тебя об этом.              — И что ты сделаешь? — Сонджэ не дрогнул. — Это не выглядело так, будто ты что-то сделаешь.              — Ты застал меня врасплох.              — Ты всегда находишься в этом состоянии.              Оскорбление пронзило слишком быстро. Хёнтак сжал кулак, его тело уже начало двигаться, прежде чем он успел сообразить, но Сонджэ оказался быстрее. Он не уклонялся от удара, снова сократил расстояние между ними, подняв руку, и Хёнтак моментально оказался в готовности уклониться, еще до того, как пощечина опустилась.              Сонджэ усмехнулся, опустив руку.              Чуть-чуть.              Он снова потянулся вперед, ладонь раскрыта, на этот раз медленно, это был не удар, а просто прикосновение. Тыльная сторона его ладони коснулась челюсти Хёнтака, скользнув по коже с беспечностью, которая усугубила положение.              Тот самый палец, который раньше нажимал слишком сильно, теперь медленно прошелся по линии его щеки. Как будто он владел им. Его лицом.              — У тебя действительно хрупкий нос, — сказал Сонджэ, смеясь над ним, — это было первой мыслью, когда я тебя увидел.              Хёнтак моргнул. Смущённый. Раздосадованный. Все еще пытаясь осмыслить боль на своем лице.              — Что? — произнес он тихо. — Когда?              — В средней школе, — ответил Сонджэ, — у тебя была разбитая губа, и ты орал что-то о «честных боях» в группе старших ребят, которые вот-вот собирались тебя избить. Глупый маленький идиот. Ты должен был тогда умереть.              — Что, черт возьми, ты там делал?              — Смотрел.              — Ты что, преследовал меня с момента полового созревания или что?              Улыбка Сонджэ расширилась. Никакого отрицания. Никакого стыда.              — Ты слишком громко кричал.              Это было так хреново. Настолько непринужденно. Настолько… в духе Сонджэ.              Хёнтак шагнул назад, упорно отстраняясь от прикосновения. Грудь горела. Наверное, от гнева. Но, больше всего его мучил вопрос, который жег под ребрами.              Черт, что этот парень хотел от него?              Почему он еще не избил его, если все это было только предлогом, чтобы подраться с Шиыном?              И почему, сколько бы раз он ни трогал его так, казалось, что грядет что-то еще худшее?              Они просто смотрели друг на друга.              Сонджэ не двигался, не давил, даже не стал следовать за Хёнтаком, когда тот отступил. Он просто стоял там, смеясь, будто это было самое интересное зрелище, которое он когда-либо видел.              Последствия прикосновений его пальцев к лицу Хёнтака еще не исчезали. Его рука только что была на его шее, а теперь он смеется.              Хёнтак почувствовал себя чертовым шутом.              Но в этом и был весь Сонджэ. Ничего из того, что он делал, не было однозначным. Все всегда было слоистым, как будто он действовал как-то иначе, чем ожидалось.              Возможно, его хватка на челюсти не была простой попыткой удержать его на месте, возможно, проверить что-то. Границы. Реакцию. Гипотезу, понятной лишь Сонджэ. И то, как он потом коснулся его щеки, не просо ударив ее, а погладив, как будто это что-то значило, — это было ненормально. Это не было тем, что делали нормальные люди.              Хотя Хёнтак прекрасно знал, что Сонджэ был далек от нормальности.              Он не был человеком, который поступал правильно. Или неправильно. Не был человеком, который думал о том, что принесет ему выгоду.              Сонджэ был дофаминовым наркоманом, который делал вещи, которые на мгновение меняли траекторию его жизни, заставляли его почувствовать что-то ненормальное. Выходящее за рамки рутины.              «Может быть, поэтому ему так нравится Ён Шиын», — подумал Хёнтак.              В конце концов, Шиына было трудно предсказать.              Но это было еще не самое худшее.              Худшим было то, что Хёнтак все еще не реагировал так, как хотел Сонджэ. Не должным образом. Недостаточно быстро. Он не был человеком, у которого были границы, которые нельзя было пересекать.              Хёнтак был простым. Может быть, даже слишком простым. Прямым.              — Я не знаю, что ты от меня хочешь, — пробормотал он, шагая назад, — но это не сработает.              Сонджэ наклонил голову, улыбаясь, с интересом смотрел на него. Затем сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, которую создал Хёнтак.              Хёнтак всё больше отступал. Его тело напряглось, ступни слегка повернулись, готовые к следующему шагу.              Сонджэ остановился так близко, что Хёнтак почувствовал запах дыма на его одежде. На протяжении нескольких секунд Сонджэ просто смотрел на Хёнтака.              Он провел языком по верхним зубам, скошенных немного в сторону, и выдал легкий смешок, не веря, что Хёнтак такой глупый.              — Ты точно думаешь, что это не сработает?              Хёнтак нахмурился.              — Ты думаешь, это действительно работает? Тупая псина.. — Резко ответил он, не успев закончить предложение, его отвлекла улыбка Сонджэ.              Эта слегка кривоватая, непринужденная улыбка, от которой хотелось что-то ему бросить. Или схватить за воротник и трясти, пока у него не полетят зубы.              — Ты продолжаешь появляться.              — Это потому что ты продолжаешь…              — Ты мог заблокировать мой номер сегодня.              Хёнтак почувствовал, как его горло перехватило.              — Ты мог проигнорировал меня. Сказать Баку. Или кому-то еще. Ударить меня в тот момент, когда я коснулся твоего лица. Но ты не сделал этого, — продолжил Сонджэ, его смех исходил из самой глубины груди.              Хёнтак отвел взгляд, стиснув зубы. Его руки горели от раздражения. Шею все еще щекотало в том месте, где его касались эти грязные пальцы.              — Это же ничего не значит, разве не так? — пробормотал он, не совсем понимая, что именно хотел этим сказать. Ему просто нужно было ответить, не зацикливаясь на всей этой ситуацией.              Сонджэ ответил не сразу. Он просто смотрел на него, скривив зубы, а затем снова двинулся. Поднял руку, ту же самую, и потянул ее к плечу, прежде чем снова положить на шею. На этот раз хватка была крепче, не сжимала, не перекрывала дыхание, но могла бы, если бы он этого хотел.              Хёнтак почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Ему стало плохо. Он знал, что теперь не сможет смотреть на токпокки так же, как раньше.              Он хотел отшатнуться.              Отступить.              Уйти.              Рассказать Хумину.              Рассказать Шиыну.              Покончить с этим человеком.              Но он сделал этого.              Не сделал этого, потому что отшатнуться означало бы признать всё. А признать означало, что Сонджэ действительно оказал влияние на Хёнтака.              Он немного задумался, что для него было необычно.              Если бы на его месте был Хумин или Шиын, что бы они сделали?              Поделились бы с группой? Или попытались бы терпеть, чтобы убедиться, что остальные… в порядке. В безопасности.              Он знал ответ.              Он видел, как это происходит.              Хумин вступил в Союз, Шиын отдалился ради Сухо.              Теперь настала его очередь. Несмотря на то, что он не верил во всю эту ерунду с «мостом», если это означало, что его друзья будут счастливы хотя бы немного дольше, он был готов на это.              Он точно знал, что здесь происходит что-то большее, чем просто драка, игра или чья-то глупая игра власти от психопата, не знающего, когда остановиться.              На самом деле, он не знал, как это назвать.              Почему он всегда позволял Сонджэ выводить его из себя.              Всё, что он знал, это то, что его кожа горела в тех местах, где касался Сонджэ, его сознание не могло успокоиться. И где-то в глубине этого всего, под гневом, адреналином и постоянным стремлением к борьбе, в котором он жил… был вопрос, за который он ненавидел себя почти настолько, чтобы задать.              — Почему, блять, у тебя такие белые зубы?              Это звучало глупо даже в его голове. Бессмысленно. Но это не казалось бессмысленным.              Он мог это рационально объяснить. Руки, бьющие как кирпичи, голос, насмехающийся так, будто не нужно кричать, чтобы причинить боль, глаза, которые никогда не моргали при угрозе. Все это сходилось. Это был Сонджэ. Хищник. Уличный боец. Чудик. Волк.              Но зубы не вписывались в этот образ. Они были чистыми. Ярко-белыми. Те самые зубы, что обычно увидишь в рекламе зубной пасты. Они явно не принадлежали владельцу, который должно быть, не ел овощей месяцами, курил сигареты перед завтраком и проводил больше времени в крови, чем во сне.              И по какой-то причине, какой-то чертовски странной причине, Хёнтак не мог перестать думать о его зубах. О эмали, которая практически сверкала, когда Сонджэ усмехался, словно зная, какую кнопку собирался нажать. О смехе, который шел в паре со звуком пощечины. О том, как легко его рот мог менять выражение — от улыбки до жестокости и любопытства, не меняя при этом уголков губ.              Этот образ не покидал его. Даже когда он моргал.              Сонджэ смеялся, его глаза были широко открыты — он не мог поверить в свою удачу. Хёнтак сам выдавал свою слабость. Глупый парень.              — Зубы? — повторил он, слово вырвалось из его уст с недоверием и насмешкой, — это то, о чем ты сейчас думаешь? Из всего?              Хёнтак нахмурился.              — Что? Ты впервые это слышишь?              — Возможно, — сказал Сонджэ, теперь уже шире улыбаясь, понимая, что это произвело эффект на Хёнтака. Эффект, который он хотел бы использовать, чтобы вызвать реакцию, — я вытаскиваю тебя прямо из компании друзей, оглушаю пощечиной, а ты думаешь о моих… — он рассмеялся громче, немного маниакально, — зубах? Какого хрена?              — Это ты говоришь всем лицом, — резко ответил Хёнтак, — не понимаю, ты так много куришь, а твои зубы все еще…              — Ты завидуешь? — Сонджэ прервал его, издав скомканный звук из глубины горла, где-то рядом с сердцем.              — Чему?              — Моей улыбке, — Сонджэ слегка наклонился вперед. Он не был достаточно высоким, чтобы превосходить Хёнтака, в отличии от того, как это было с Шиыном.              Он был так близко, что Хёнтак заметил пятно соуса у него на зубах.              — Мое лицо. Часть, на которую ты все время смотришь.              — Я не… — начал Хёнтак, но остановился, отступив назад. Он проглотил свои слова. — Убери свое лицо от меня.              — Почему? — Улыбка Сонджэ стала еще шире, что Хёнтак мог видеть его десны, — ты не хочешь больше смотреть?              Хёнтак толкнул его в первый раз за сегодня, положив руки ему на грудь. Он не приложил достаточно усилий, чтобы действительно сбить его с ног, но этого хватило, чтобы сказать: «отвали». Сонджэ даже не стал сопротивляться. Он просто отшатнулся на несколько шагов назад, смеясь и выглядя… довольно.              — Вот оно, — сказал он, — долго же ты до этого шел.              — Я мог бы надрать тебе задницу, — раздраженно пробормотал Хёнтак, сжимая зубы. Он чувствовал, как нарастает злость, и не понимал почему, — я не знаю, почему еще не сделал этого.              — Потому что не можешь, — беззаботно ответил Сонджэ, — и потому что ты уже не уверен, хочешь ли ты этого.              — Иди на хуй.              — Не очень оригинально, — Сонджэ вытащил смятую пачку сигарет из кармана ветровки, а потом еще из глубокого кармана штанов зажигалку, — попробуй постараться получше.              Хёнтак уже хотел что-то сказать, это была его рефлекторная реакция, более характерная для него. Но Сонджэ снова шагнул вперед. Его походка была такой расслабленной, будто ничего не могло его коснуться. Его пальцы поднялись, как будто он снова собирался дотронуться до Хёнтака, и его тело в рефлексе дернулось назад.              — Ты будешь вздрагивать каждый раз, когда я тебя трогаю? — спросил Сонджэ.              — Ты собираешься вести себя так, как будто это нормально? — огрызнулся Хёнтак, — ты часто трогаешь людей на крышах, или я просто особенный чудак на этой недели?              — Ты особенный, — ответил Сонджэ, смеясь, — определенно.              — Сдохни.              — Ой, ты бы скучал по мне.              — Я бы организовал чертову вечеринку в эту честь.              Сонджэ рассмеялся. Коротко, громко. Зажигая сигарету, которую только что достал, он держал ее между зубами, наклонившись к зажигалке, чтобы защититься от ветра.              — Знаешь в чем твоя проблема? — сказал он. — Ты говоришь, даже не подумав. Прямо. Ничего не скрывая.              — А ты манипулятор, который считает себя лучше других, — накинулся на него Хёнтак, морщась от запаха сигареты, — и что с того?              — А вот что, — сказал Сонджэ, выдыхая дым прямо в лицо Хёнтаку, от чего тот прищурился и махнул рукой в воздухе, стараясь избавиться от запаха, — это делает все веселее.              — Что вообще значит «это»? — голос Хёнтака стал громче, уверенность в себе окрепла. Он понимал, что, если бы они дрались, он бы проиграл. Но Сонджэ, похоже, не собирался с ним драться. По крайней мере, сегодня, — ты не пытаешься завербовать меня для чего-то. Ты не будешь сражаться с Шиыном, не через меня. Ты даже не понимаешь, чего хочешь.              — Я точно знаю, чего хочу, — сказал Сонджэ, снова приближаясь. На этот раз он не дотронулся до него. Просто стоял рядом. — Не уверен, что ты знаешь.