Визави

Как часто сердечные привязанности держат нас на коротком поводке.

      Чимин рвётся, словно одичавший, мечется подобно дикому раненому зверю прочь в попытках найти Эву по окрестностям, не прислушивается не то что к Юнги, к собственному разуму. Впрочем, он недалеко ушёл от позиции раненого зверя. Его одежда на плече висит лохмотьями, а там зияют дыры, выпускающие кровь и оставшиеся от мерзких зубов гончей. Чонгук бы попытался его исцелить, но Пак словно юла вьётся, не даёт себя успокоить охотнику. Сам фэйри не рискует подходить ближе — неприязнь смертного слишком сильна, чтобы тот прислушался хотя бы к одному слову.        Но слабость ранения идёт им слегка в руку: Чимин бледнеет, пошатывается от потери крови и собирается упасть на землю. Благо, его успевает подхватить Юнги, а Чонгук, было дёрнувшийся к Чимину навстречу, делает вид, что ничего такого не помышлял.        — Чимин, Ядро тебя задери! — ругается охотник, пачкая руки в алой крови. — Ты же сейчас кровью истечёшь.        — Эва… — хрипит ослабший раненый Пак, словно обезумев, он мечется из стороны в сторону.        — Эй, — присаживается вдруг Чонгук перед ними на корточки, когда Юнги размещает Чимина прямо на холодной голой земле, чтобы зарыться в рюкзак в поисках аптечки, — если я тебе скажу, что мы найдём её, ты хоть немного успокоишься? Ты знаешь, я терпеть не могу истеричных девиц.        — Я тебе не девица, — цедит зло Чимин сквозь стиснутые зубы, но тут же сморщивает лицо, стоит Мину выплеснуть на рану антисептика. — Она… Зачем она им?        — А мне почём знать? — изгибает тёмную бровь фэйри, разглядывая стремительно теряющего краски Пака. — Я тебе что, Пророчица?        — Кто такая Пророчица?.. — явно уже находясь не совсем в себе от шока и кровопотери произносит несвязно он. Чонгук только с усталостью вздыхает. Что с них взять, с этих человечков, которые умирают от укуса гончей. Он лишь обдаёт взором старательно бинтующего рану Юнги, который сосредоточен на своём занятии, прикусив кончик языка от волнения.        — Потом расскажу. А сейчас приходи в себя, грозная Канарейка, — с насмешкой проговаривает Чонгук, усмехаясь, и брови Чимина медленно сходятся у переносицы — злится, значит в норме.        — Что ты говорил об Эве? — вступает в разговор вместо ошарашенного Пака Юнги, заканчивая с перевязкой. А пострадавший трёт лицо руками, силясь прийти в себя.        — Гончие оставляют смрад, — сморщивает крупный нос Чонгук, сощурив при этом глаза. — Я могу выследить их по остаточной энергии.        Юнги поджимает изумлённо губы и задумчиво кивает. А Чимин вдруг застывает взглядом на разорванных в клочья цепях кандалов. Да. Вот так просто, когда Чонгуку захотелось, он сумел избавиться от оков. Предполагает, какие именно напуганные мысли роятся в светлой головушке смертного, но… иначе бы Чонгук не поступил. Ищейки никогда не приходят просто так, и для чего им понадобилась обычная смертная девчушка — ума не приложит. Это вызывает неясные подозрения. Гончие всегда сопровождаются демонами, причём сильными, но как они могли попасть в Нарт-Ок, если с отсутствием Ядра, содержащегося в фэйри, путь из Расщелины демонам заказан? По одиночке ищейки не живут, только с могущественным покровителем. И ещё фэйри осознаёт, что дело тут гораздо патовее, нежели может показаться.        Ему нужно в Заз. Не только из-за желания смертного обормота, а ещё выяснить, что за чертовщина творится в мире людей. Мутирующие пикси, демоны, появившиеся из ниоткуда. Чонгука ответы волнуют, но их отыскать получится либо у Пророчицы, которую и в прежние времена было почти не поймать, либо… у Короля. Последнего сам Чонгук не хотел бы искать. Со вздохом сжав переносицу двумя пальцами, Чонгук чувствует, что всё это вскоре станет той ещё занозой размером, наверное, с осиновый кол, в его заднице. Но ничего не попишешь — деталей пазла нет от слова совсем, чтобы попробовать искать ответы.        — Ты сказал… можешь взять след, — приходит потихоньку в себя Чимин, поднимаясь с земли, предварительно отмахнувшись от помощи в виде руки Юнги. — Так веди.        Чонгук со скепсисом оглядывает их честную компанию — расцарапанное адской гончей и по-прежнему кровоточащее лицо охотника, криво перебинтованное плечо Чимина и себя, у которого в распоряжении из-за отсутствия близости к Ядру магии осталось на треть. Но и это — лучше, конечно, чем ничего.        — Да. Могу, — приподнимает уголок губ фэйри, скрещивая руки на груди, и взгляд Канарейки снова падает на его поломанные наручи. Цепь фривольно болтается, лишь железные обручи, окольцовывающие запястья, остаются на месте.        Взгляд Пака становится мрачным, но он слегка прикусывает язык, видимо, понимая — деваться некуда, им придётся сотрудничать. А порванная цепь служит предостережением — Чонгука злить не стоит.        — Но для начала, — спокойно, с толикой вселенской утомлённости от этих смертных, проговаривает он, — подлатаем раны. Страшно смотреть на ваши бледные рожи.        Чонгук делает шаг к Чимину, намереваясь помочь ему магическим трюком с исцелением, который знают даже тринадцатилетние фэйри. Но Пак, оскалившись, вдруг резко отшатывается, так, что едва не накреняется от приближения Чонгука.        — Не вздумай прикасаться ко мне своей магией. Она мне не нужна, — жёстко, безаппеляционно произносит смертный, а на лице его такое выражение, словно Чонгук предложил ему лизнуть жабу из лужи. Фэйри вздёргивает бровь, но не хочет ссориться, пусть за грудиной и скребёт. Он не может и не имеет права исцелять Чимина против воли.        Юнги помощь принимает с капелькой неуверенности во взгляде, но стоит Чонгуку начертить на подушечках пальцев две руны — восстановления и уравновешения — как тёмные глаза охотника светлеют. Глубокие царапины, едва не задевшие его глаз и иссекающие половину лица, затягиваются, не оставляя ни единого следа. Юнги хлопает ресницами, проводит пальцами по совершенно гладкой, лишь слегка испачканной присохшей кровью коже и довольно хмыкает. Чимин, не наблюдавший за процессом исцеления, отвернулся прочь от Чонгука с его «шарлатанскими фокусами» (Ядро, Чонгук в своей голове это произнёс голосом смертного и едва сдержал усмешку). Не хочет лечиться, фэйри его, что ли, словно маленького упрашивать будет? Ну уж нет.        Чонгук концентрируется, стараясь не реагировать на то, что Пак буравит его карими глазами. Он настраивается не на обычное зрение, коим пользуются все существа в Нарт-Ок, а на, как они там любят говорить? — потустороннее. Янтарные глаза вспыхивают сильнее, внутри волной поднимается часть энергии, которая вдруг тянет свои маленькие всполохи в сторону смертного, но Чонгук их недовольно шлёпает в мыслях. Чимин пристально, испытывающе наблюдает за каждым движением и вдохом Чонгука.        — Нашёл, — спокойно проговаривает фэйри. Он уже тысячу раз проворачивал поиски, не нужны даже руны — его природного чутья будет достаточно.        — Куда…        — Пешим ходом мы их не догоним, — сразу же обрубая канаты надежды, выпаливает Чонгук. — Они успели удрать. Точное расстояние не скажу, такого не можем даже мы.        Чимин сильно нахмуривается и уставляется на Юнги.        — А если добраться до Лазурита и взять вашу тачку? — напряжённо и настороженно выдыхает охотник.        — Потеряем время и они уйдут ещё дальше, — шипит Чимин. Он мимолётом прикасается к бинтам на израненом плече, что не укрывается от Чонгука.        Глупый смертный. Словно Чонгук намеревался его сожрать, а не вылечить. Он не собирается понимать ненависть человека к нему и его народу, но упрямство… раздражает. Быть может, из-за усилившегося напряжения в связи с ситуацией. Всё же Чонгук — не бессердечная скотина. Эва была добра к нему. Единственная из смертных, кто по-настоящему была добра. Лишь маленькая глупая девчонка, попавшая в передрягу, для Чонгука, как для Стража и взрослого фэйри, будет оскорблением, что он упустил манипуляции гончих и позволил ей попасть в их лапы.        А всё потому… что фэйри бросился к Чимину и оставил её без присмотра. Тело само рвануло к смертному, и от этого губы Чонгука поджимаются непроизвольно. Он не смог это контролировать. Знает, почему, но даже мысленно произносить не собирается. Борется с навязчивыми мыслями, желая их упорядочить, силясь отринуть подтверждение, которое пришло к фэйри в тот миг, когда смертный впервые напрямую — кожа к коже — прикоснулся к нему. Чонгуку не нужны ещё проблемы на голову с Канарейкой, как и тому — лишняя информация. Он ничего не почувствовал, Чонгук уверен. И слава Ядру, иначе быть Апокалипсису.        Но кончики ушей, выдавая истинную реакцию тела и мысли, всё же мимолётно, кратко вздрагивают, а Чонгук надеется, что Пак достаточно отвлечён от него, чтобы не заметить.        — Тогда иди за машиной, — безысходно выдыхает Мин, вырывая Чонгука из потока мыслей. Янтарные глаза гаснут после использования магии и становятся гораздо тусклее — здесь, где не осталось чар Ядра, применять навыки гораздо тяжелее. Но никому об этом знать не обязательно.        — Я не оставлю тебя с ним, — мотает головой Чимин. — Артефакт на мне, — вздёргивает руку с перстнем он, показывая охотнику. — Он будет рядом со мной.        Чонгуку вдруг хочется хохотнуть. Знал бы Пак, чей перстень, не снимая, носит на среднем пальце, с плевком бы тот бросил подальше. Знал бы он…        — Тогда давай я пойду за машиной, — вздыхает Мин. — А вы броситесь по следу. После я вас догоню, и мы продолжим в два раза быстрее. Тут едва ли три мили до Лазурита.        Чимин, поджимая чуть посеревшие от потери крови губы, раздумывает. Или отпустить Юнги и остаться при этом раненому рядом с фэйри, либо упустить ещё больше времени, добираясь до поселения. Чонгук буквально может слышать движение шестерёнок в его разуме. Пусть думает, что перстень защитит его от фэйри, пусть чувствует себя в сравнительной безопасности, вдруг решает он.        — Я ничего не сделаю тебе, — цокает Чонгук. — У тебя мой артефакт. Так что пошли по следу, пока я не потерял его.        — Как мы свяжемся? — спрашивает охотник.        — Телефон, — бубнит себе под нос Пак.        — Ты же их не любишь.        — Я нет, — раздражается Чимин, придерживая раненое плечо и хватая рюкзак Эвы. Порывшись в мелких отделениях, он выуживает сборище тонкого железа и пластика, тут же включая и начиная ловко щёлкать по сенсору. — Но у Эвы он есть. Я синхронизировался с твоей коробчонкой. Как только выедешь из Лазурита, подашь мне сигнал, и я отправлю тебе данные места, где мы будем находиться.        Юнги понятливо кивает, выуживает собственный гаджет из кармана брюк и проверяет синхронизацию. Всё получилось. Охотник быстро покидает их, бегом пустившись к селению, чтобы забрать машину как можно скорее, а Чимин медленно оборачивается к фэйри. Глядит исподлобья, светлые косички, сейчас растрёпанные, но всё ещё звенящие колечками, закрывают немного лицо.        Чонгук ловит себя на мысли, что хочется поддеть их пальцами и отодвинуть от точёного лица. В нём плещутся острые угловатые черты мужества и упрямства, но так же, глубоко сокрытые за хмурым и напряжённым выражением, таятся мягкие переливы. С чего вдруг в фэйри проснулась поэтичность? Встряхнув головой и закрыв волосами заострённые кончики ушей, он кивает в сторону редких деревьев, откуда ощущает всполохи мерно гаснущей энергии. Чимин же, думая, что Чонгук на него не смотрит, придерживает плечо, прежде чем шагнуть в сторону спасения своей подруги. Сестра. Он назвал её сестрой. Что смертный скрывает на самом деле?..

◇◇◇

       — Знаешь, — вдруг выдёргивает из мыслей его низкий голос Чонгука.        Чимин не может смотреть на него, сознавая, что тот в действительности справился с железными наручниками. Эва всегда говорила, что железо опасно для фэйри, Пак своими глазами видел воздействие этого металла на коже пленника — многочисленные, почти не заживающие раны, которые причиняли ему, вероятнее всего, жгучую противную боль. Но в минуту, когда это ему понадобилось, Чонгук с лёгкостью и звонким лязгом избавился от своих оков. По телу пробегают холодные неприязненные мурашки от мыслей о том, насколько паршивец силён.        Высшая раса. Магические создания, непомерно долгоживущие и сильные, у них почти нет уязвимых мест. Оттого Чимину не даёт покоя вопрос: что удерживало Чонгука в клетке на самом деле? Теперь, после всего увиденного, он что-то сомневается в том, что жалкое колечко сдержит фэйри. Остаётся только ждать, когда он решит свернуть Паку шейные позвонки и избавиться от назойливого присутствия.        Однако рассудок ещё не оставляют образы другого: удар какой силы снёс голову гончей. Один, мать вашу, удар ногой — и демоническая тварь издохла. Была ли в том ударе магия или же всё-таки сила фэйри настолько превосходит силу обычных смертных? Чимин жуёт губу, неуверенно косясь на Чонгука. Он мнил себя сильным, но отчего-то теперь, глядя на фигуру смуглокожего мужчины рядом, ощущает себя мышью. Маленькой зарвавшейся мышью, которая попискивала на спокойного огромного слона. Ядро…        Чимин вздёргивает повыше голову, не желая утопать в подозрениях и сравнении силы. Почему Чонгук не оставил его умирать? Почему закрывал своей спиной Эву? Почему всё же фэйри бросился с таким странным выражением лица, когда гончие собирались разодрать Пака на лоскутки? В груди шипит сомнительная боль и хочется потереть солнечное сплетение. Но Пак сдерживается — он не даст своим эмоциям взять над рассудком верх. Один бросок спасения не делает фэйри чести.        — Если бы ты не упрямился, сейчас бы не плёлся со скоростью высокородной улитки, — засунув руки в карманы брюк, которые раньше принадлежали Чимину и явно коротки высокому Чонгуку, произносит тот. Чимин обдаёт его таким взглядом, каким обычно можно испепелить. Но он и сам чувствует, как бинт постепенно становится мокрее, однако полностью игнорирует реплику.        Ему хочется задать вопросы, язык буквально вибрирует во рту от необъятного желания узнать правду, однако Чимин предполагает, что Чонгук снова будет хитрить.        — Ядро, до чего упрямая Канарейка, — вздыхает Чонгук и шагает дальше в ускоренном темпе.        Чимин не хочет магии. От неё одни беды, чему подтверждение — его десятилетние поиски. Точнее, то, что им послужило толчком. Разрушительное событие, которое Пак по-прежнему не в состоянии вспоминать без дрожи и ужаса в глазах. В тех самых глазах рябит, но Чимин выравнивает дыхание и отказывается подчиняться слабости — шагает упрямо дальше, пусть шаги его и становятся с каждым метром всё медленнее, щиколотки немеют от кровопотери, а дышать — всё труднее. Чонгук искоса на смертного поглядывает своими проклятыми янтарными глазами, а Чимин нарочито безразлично отворачивается.        В нём поселился страх. Прежде Чимин не боялся фэйри, ненавидел. И ненависть эта подстёгивала его не быть трусом. Однако… хорошо не бояться того, о ком только лишь слышал, и стоило увидеть реальные его возможности, как холодные укусы опасности стали неизбежными теперь спутниками.        Чимин, продолжая игнорировать прежние реплики фэйри, спрашивает:        — Ты не потерял след? — голос почему-то становится тусклым.        Плечо уже горит невыносимо, руку Пак почти не чувствует, потому начинает разминать пальцы. Рана заживёт. Обязательно заживёт. По меркам смертных Чимин очень сильный человек, не сравнится, конечно, с потусторонним бойцом, который даже царапины в схватке не получил, но… сильный. И с этой дрянью справится.        — Я бы дал тебе знать, — когда Чонгук говорит без иронии и издёвки, когда его состояние с первого взгляда можно назвать спокойным (хотя в большей степени вот эта вот хитрая ухмылочка вечно венчает его губы), голос его кажется почти мурлычащим. Он слегка картавит, когда говорит на новослове, и Чимину хочется почесать нос и уши. Реакция подобного плана бесит и его самого.        Они снова замолкают. Когда нет перепалок, ощущение неловкого молчания вдруг накатывает на них обоих. Чимин уже едва плетётся, Чонгук идёт с расслабленной спиной, словно это не они преследуют низших демонов, укравших его подругу.        — Почему? — вдруг вырывается непрошенный вопрос из уст Чимина, а колечки в косичках подрагивают от того, как изредка пересекает тело их обладателя дрожь.        — Почему что? — уточняет фэйри, не глядя на смертного. — Почему я Чонгук? Почему ты Канарейка? Почему небо голубое?        — Не выпендривайся, — гаркает Пак, прикасаясь к огнём горящему участку плеча и стискивая от боли зубы покрепче, так, что те едва ли не крошатся. — Ты знаешь, о чём я говорю.        — Да я много чего знаю, — пожимает Чонгук плечом. — За четыре тысячелетия было время подтянуть эрудированность.        Чимин едва не закатывает глаза.        — Почему ты не ушёл от торговца и от меня? — тише спрашивает Чимин, ощущая, как ноги становятся всё более тяжёлыми, словно на ступни надевают отлитые из свинца ботинки. — Я ведь видел момент, когда ты порвал цепь. Ты снимешь эти наручи, если очень захочешь. Ты бы справился и с клеткой. Почему, а?        Лица фэйри разглядеть не получается, тот ушёл на несколько шагов вперёд, так что Чимину удаётся глядеть только на темноволосый затылок с длинными локонами, ниспадающими по спине до самых лопаток, да видеть кончики смуглых острых ушей. Чонгук неосязаемо напрягается и оборачивается, глядя на смертного через плечо. Внимательные, цепкие глаза оглядывают изрядно побледневшего Чимина.        — Не смертных носа дело, — фыркает Чонгук и отворачивается, но Пак внезапно замечает, как мимолётно потухают его яшмовые радужки.        — Чёртов высокомерный придурок, — гаркает он и нагоняет фэйри, даже если это удаётся уже с трудом. Пак толкает Чонгука плечом, а сам, прихрамывая от усталости, идёт вперёд, пока не понимает, что стоит остановиться — дорогу по следу видит лишь его нежеланный спутник.        — Я не хотел жить. Для тебя этого ответа окажется достаточно? — вдруг раздаётся из-за спины, и светлый растрёпанный хвост, сползший с макушки на затылок от прежней борьбы, вздрагивает от чужих слов. — Зачем существу, не желающему жить, прилагать усилия, чтобы выбраться? У меня не было цели, не было смысла, не было желания ни сбегать от торговца, ни от тебя. И убивать помысла тебя или твоих друзей у меня нет, — Чонгук вдруг проходит мимо, с некой осторожностью в отличие от Чимина не задевая раненое плечо. Спина его неестественно прямая, а кончики ушей крупно вздрагивают, вызывая в Чимине новые потоки вопросов. Он уже не впервые данное явление замечает.        Сил почти нет. Но Пак заставляет себя передвигать ноги на пределе возможностей и поспевать за фэйри.        — У тебя нет семьи в Заз? — с одышкой спрашивает смертный, вдруг почему-то решивший задавать свои вопросы. Видимо, из-за ранения помутилось в голове. — Тебе не к кому стремиться?        — У меня есть отец и двое старших братьев, — ровным голосом отвечает Чонгук. — Но я бы ни за какие коврижки не согласился с ними снова встречаться. Против братьев я ничего не имею, они просто доставучие. И вообще, какого Ядра ты мне задаёшь вопросы, а на мои не отвечаешь? — ворчит, глядя на него, поравнявшегося с фэйри. Чимин лишь фыркает, уже не скрывая, что держится за пульсирующее жаром боли плечо.        — Что за возмущения? Тысячелетний фэйри, а бубнишь как старый дед. Хотя… в каком возрасте вы считаетесь стариками?        — Я в самом соку, Канарейка, — растягивает губы Чонгук лукаво, снова становясь похожим на хитрую кошку. — На мне ещё ездить и ездить, — выражение лица при слове «ездить» Чимину очень не нравится. Он приподнимает в раздражении верхнюю полную губу, а Чонгук скалится весело, показывая заострённые клыки.        — Когда на тебе ездишь, ты тоже ворчишь, как старый пердун? — парирует он, чувствуя, как зарождается новая перепалка.        — Хочешь проверить? — изгибает бровь фэйри, и лицо Пака внезапно изнутри обжигает. Хочется, возмущенно задыхаясь, отшатнуться от него, но сил попросту не хватает.        Чимин насупливается и шагает дальше следом за фэйри. Ему становится холодно. Немудрено, конечно — мороз опускается к ночи на землю, так Пак ещё и ранен, но холод всё стелется по ногам выше, уже достигая коленей. Скоро не будет попадать зуб на зуб. И всё равно упрямо шагает вперёд, уже волоча ноги по земле.

◇◇◇

       Говорят, после ухода фэйри, мир людей сперва рухнул. Тому послужила ужасающая война, Восстание народа смертных против высших, которая изничтожила часть Нарт-Ок, теперь зовущуюся Пустошью. Фэйри покинули континенты людей, скрывшись в своей колыбели и унеся следом за собой магию. Мир людей без магии был беспомощным и беззащитным, потому Короли людей объединили силы, чтобы восстановить Нарт-Ок, но их правитель отказался, желая поднять государство с колен собственными амбициями. И у него получилось. Всего за век Нарт-Ок развился: в торговле всё шло отлично, сельскохозяйственные регионы континента давали обильные урожаи, которых хватало и на продажу, и на обеспечение страны. Военная мощь, несмотря на прошедшую ужасающую революцию, была на пике своего роста. Казна постоянно пополнялась, светлые умы в Цитадели открывали всё новое и новое, вознося Нарт-Ок на пьедесталы славы. И всё без пресловутой фэйской магии, она была им не нужна.        Однако, как бы смертные ни возгордились тем, как быстро пришли в норму после ухода высших, толика магии всё же оставалась внутри них. Охотники. Внутри их сильных тел укоренилось влияние фэйри, они — оплот защиты Нарт-Ок от фэйцев, которые не пошли вслед за своими хозяевами в Заз. И охотники как никогда были нужны смертным, чтобы навести порядки на континенте, не давая бессмертным потусторонним тварям устраивать беспредел. Огромная коалиция бойцов высшего ранга, которых обучает сама Цитадель в тандеме с Орденом, мужчины и женщины невероятной выдержки. Чёрные форменные куртки с нашивками, экзорцизм, почти не нужный в их время, навыки боя с низшими.        Отец Чимина был охотником. Мало того — офицером с признанными наградами и послужным списком больше, чем у кого-либо другого. Он хотел, чтобы сын пошёл по его стопам, однако этому не суждено было случиться.        Чимин, недовольно шмыгая носом, сидит подле кухонного стола из белого дуба и недовольно поглядывает в массивную широкую спину Алека — своего отца. Мужчина занят нарезанием моркови на рагу — мама сегодня задержится в художественной мастерской. Его родители — полные противоположности друг друга. Алек грозный боец, помазанный самим Королём охотник, который борется за мирную жизнь по соседству с фэйцами. Мама — Джен — мягкая и воздушная женщина, которая напоминает скорее падающие блестящие снежинки, нежели реального человека.        — Я дома! — раздаётся откликом голос мамы от стен кухни. Чимин недовольно продолжает чистить картошку, насупившись, когда мама входит в кухню, разгоняя всякие тучи над головой одной своей волшебной улыбкой.        Чимин взял от неё всё — разрез глаз, их цвет, мягкие черты лица и полные, словно налитые ягоды, губы. Джен вносит в помещение два бумажных пакета, а следом за ней шагает белокурая Эва. С первого взгляда на них можно подумать, что Джен действительно мать Эвы с их схожими светлыми волосами, однако малышку взяли, когда Чимину было пять, а ей — три. Чимин — единственный родной ребёнок Алека и Джен, к сожалению, Ядро не одарило их большим количеством, зато дало возможность подарить любовь и заботу осиротелым детям, которых те взяли под своё крыло.        — Господи, я не чувствую своей поясницы, — канючит Эва, которая снова, видимо, засиделась в архиве. Сводная сестра приняла решение учиться на историка, чтобы стать заведующей музея в будущем. Она просто помешана на фэйри, на их древнейшем языке и истории. Чимина эти существа никак не трогают и никаких чувств не вызывают.        — Можем размяться на заднем дворе, — басовито хохочет Алек, оборачиваясь на вернувшихся членов семьи. Его небесно-голубые глаза, несмотря на всю грозность облика охотника, всегда лучатся теплотой и добротой.        Джен, взглянув на мужа, ласково проводит по щеке, спускаясь пальцами на аккуратно подстриженную бороду, а после, соскучившись, целует Алека в губы.        — Фу! — возникают почти хором Чимин и Эва. — Можно делать это не на кухне? Вы отбиваете всякий аппетит.        Оба фыркают: Чимин, утыкаясь снова в свою картошку для ужина, а Эва, надув губы, принимается разбирать пакеты.        — Вот найдёте свою любовь, по-другому заговорите, — Джен, вынуждая светлую косу по самую поясницу покачнуться, упирает руки в бока, пока на её лице играет хитрая улыбка. — Солнечный свет мой, — подходит она к сыну, проводя по мягкой юношеской коже не менее нежными ладонями и улыбаясь ребёнку, — чего ты хмуришься?        Мама гладит Чимина по коротким светлым волосам и осторожно целует в лоб, истосковавшись за целый день.        — Ну мам! — изворачивается он, силясь отгородиться от ласки родительницы, он ведь уже мужчина, ему девятнадцать, а не пять!        Джен лишь смеётся и её карие глаза превращаются в щёлочки-полумесяцы, точно такие же, как и у самого Пака. Дверь кухни, ведущая прямиком на задний двор, распахивается, запуская троих сорванцов: Эмми, Грега и Талису. Босые дети носятся друг за другом по кухне, кто-то прячется за Алеком, который начинает басом возмущаться на отпрысков, а их тёмные и светлые прядки только и делают, что мелькают из стороны в сторону.        — Грег! — возмущённо вскрикивает Чимин, когда младший брат едва не сносит миску с водой и уже очищенным картофелем. — Ядро вас подери, идите бегать в сад!        — Чимин, не ругайся, — назидательно произносит мама, вытирая только вымытые руки о полотенце. Она усаживается на низкую табуретку, чтобы помочь сыну с чисткой, пока Эва занята мясом.        Край хлопковой светлой юбки касается босых кончиков пальцев Чимина, тот глядит в белокурую макушку матери, пока та не поднимает на него идентичные глаза.        Мир и покой — характеристика их семьи. Отца в городе все почитают и уважают, и Чимин старается быть похожим на Алека. Маму всё считают чуть ли не феей за её красоту и одухотворённость — Джен владеет собственной картинной галереей. В общем, их семья… счастлива и гармонична, Чимину не на что жаловаться.        — Что не так, свет мой? — осторожно, скрытно спрашивает мама, глядя на повесившего нос Чимина.        — Отец… в следующем году я уеду в Цитадель на пятилетнее обучение, — сдавленно произносит он.        Быть охотником почётно. Охотники зажиточно живут, но постоянно рискуют жизнью и все годы, что существуют на земле, учатся. Быть охотником — значит, быть гордостью родителей. Однако Чимин… не уверен, что это — то, к чему лежит его душа. Ему бы хотелось продолжить дело матери, заниматься искусством, однако и расстраивать Алека он не хочет. Он — будущая гордость отца, натренированный даже в свои девятнадцать так, как многие юноши его возраста и не ведают. И отец считает нормой учить его боевым искусствам, нежели тратить время сына на рисование, которое вызывает любовь и всполохи света в душе. Мама всё понимает, но встревать между Алеком и Чимином не рискует. Только опечаленно поджимает пухлые губы.        — Быть художником прекрасно, — вздыхает она, очевидно поддерживая почему-то Алека, — но ты, свет моего солнца, должен быть в первую очередь сильным.        — Для чего? — шепчет сорванно Чимин едва ли не порезавшись от гнева. Он всегда был вспыльчивым. Не воздушным (вопреки именно такой внешности, доставшейся от Джен), а яростным, как Алек. Тот добр, но опасен для врагов. — Нет никаких опасностей. Охотников в Нарт-Ок достаточно.        Джен поджимает губы, словно хочет что-то сказать, но не может. Не способна. Женщина выпрямляет спину и с непривычной для её карих глаз серьёзностью произносит:        — Ты должен быть сильным, Чимин. Ты должен быть готов к любому повороту судьбы, понимаешь? Рисование не спасёт тебе жизнь в важный момент. Рисование может и не прокормить. Сынок… — Джен вдруг замолкает, встретившись взглядом с мужем.        Чимин тоже оборачивается на отца — взгляд Алека мрачен, красноречив. Мужчина предостерегает Джен от лишних слов, и та поджимает губы, расправляя юбку на коленях.        — Вы словно что-то скрываете, — сощуривается Чимин.        — Есть вещи, которые мы пока и правда не можем тебе рассказать, — приближается Алек к сыну и треплет его по светлым волосам большой тёплой и мозолистой ладонью. — Когда ты поступишь в Цитадель, я обещаю, что выдам тебе всё, что нужно, из правды, какая есть у нас с матерью.        Эва любопытно наблюдает за разговором старших, шинкуя баранину, а Чимин обиженно и совершенно по-детски насупливается, но не спорит. Спорить с Алеком — быть заведомо проигравшим. И всё же что-то царапает изнутри, беспокойством, тайной и опаской.

◇◇◇

       Чимин осторожно закрывает ножны штаниной — среди людей хватает и своих придурков, а они с Эвой рискуют, пытаясь улизнуть из дома на ночь. В деревне близ Опала — города, где они живут — проходит праздничный фестиваль урожая. Но Алек не любит большие скопления людей и не позволяет детям, даже таким взрослым как они, покидать пределы дома после одиннадцати часов. Они с сестрой не впервые сбегают погулять, так что крадутся тихо из комнат, встречаясь в тёмном коридоре. Это лишь на несколько часов, чтобы потанцевать и развлечься. Им ведь так мало лет, юность в полном разгаре, да и Эва говорила, что на празднике будет Демьян — парень, который ей очень нравится и всё время приходит в архив, совмещающий в себе музей, библиотеку и хранилище ценных сведений, чтобы брать толстые томики с романтичными стихами, а сама девушка после томно и романтично вздыхает, провожает Демьяна взглядом. Быть может, сегодня этот остолоп заметит Эву и пригласит танцевать?        Чимин, прикладывая палец к губам, манит Эву за собой. Они точно знают, какие половицы поскрипывают в коридоре, потому крадутся на цыпочках, прижимая обувь к груди. Чимин застывает, когда оказывается у кухонного проёма — силуэт матери темнится напротив окна. Светлые волосы ниспадают до самых бёдер, кончики шаловливо завиваются в спиральки, а сама Джен прижимает ладонь к груди, подёргивая золотую цепочку, увенчанную кулоном в виде тёмной, почти чёрной розы.        Она оборачивается на замерших детей, застывших в тусклом лунном свете — единственном, который попадает в дом в такой поздний час.        — Мам, — замечает слёзы на щеках женщины Чимин и мигом забывает про фестиваль, шагая к ней. — Почему ты плачешь?..        — Ничего, солнечный свет мой, — быстро вытирает Джен щёки, и полные губы растягиваются в привычной магической улыбке, отгоняющей всякие печали. Но Чимин смотрит в глубокие карие глаза с беспокойством. — Не волнуйся обо мне. Вы собрались на фестиваль, да?        План побега на гулянку провалился, и Чимин с Эвой пожёвывают губы в смущении от того, что Джен их поймала. Женщина обводит их странным взглядом и вздыхает.        — Ступайте, пока отец не проснулся. И чтобы до рассвета были дома! Вы знаете, как Алек рано встаёт, — Чимин светло, так же как мама, улыбается и щурит глаза. Он сжимает женщину в крепких объятиях, а та любовно поглаживает сына по ёжику светлых волос, после прижимая к груди и Эву, чмокнув её в лоб.        Однако взгляд Джен по-прежнему кажется… слишком печальным, словно с оттенком безысходности перемешались карие радужки.        — Мы вернёмся даже раньше, — шёпотом обещает Чимин, всё ещё улыбаясь, и мама растягивает губы в ответ. Но как-то слабо, что снова встревоживает его. Однако радость предстоящих гуляний затмевает опасения, и Чимин крадётся к выходу, пока мама не передумала.        Он почти уже покидает дверной проём, когда Джен его окликивает громким шёпотом:        — Чимин! — Пак оборачивается и моргает на Джен — вдруг уже передумала? А женщина внезапно смотрит с таким выражением, какое отпечатается после навсегда в разуме юноши. Оно вынуждает настороженно выпрямиться и расправить широкие для его возраста плечи. — От судьбы не спрячешься, — сбивчиво и торопливо шепчет женщина. — От судьбы не сбежишь. Доверяй ей. Потому что когда-то наступит время, в которое доверять больше будет некому.        Чимин, ошарашенный её словами, вздрагивает, но вдруг кивает наставлению, ощущая всеми внутренностями, что эти слова матери — всерьёз. Они кажутся чугунными, навсегда запечатлёнными внутри. Пак делает себе мысленную пометку: «Доверяй своей судьбе», но словно бы до конца не осознаёт смысл, который в это вложила только что Джен. Мама же, накидывая на себя вуаль спокойствия, отворачивается к окну, и Чимину вдруг кажется, что он снова видел слёзы, блеснувшие на её лице.        — А теперь идите, пока я не передумала, — с деланным весельем произносит Джен, и Чимин торопливо шагает к выходу на крыльцо, всё ещё слегка оглушённый словами мамы. Он… чувствует, но не понимает пока, что именно.

◇◇◇

       Фестиваль прекрасен. Эва нахлебалась лёгкого весеннего вина, губы Чимина щиплет, когда он, сидя на заборчике, впивается зубами в сочную дольку апельсина. Он обожает апельсины и готов продать за них душу. Его даже не привлекает ещё тёплое печеное яблоко в карамели, в чей румяный бок с упоением вгрызается сестра.        — Он просто придурок, — бубнит Чимин, и взгляд Эвы тусклеет. Демьян сегодня танцевал с какой-то девицей, и сестра чуть не расплакалась от досады.        — Я приняла решение, — с набитыми яблоком щеками говорит она, выпрямляясь и болтая ногами. Её плессированная юбка колыхается от каждого движения, доходя до самых щиколоток. — Никаких больше мужчин в моей жизни, кроме тебя, папы и Грега! Я лучше найду любовь там, где она красивая и не причиняет боли.        — В книжках? — скептично морщится Чимин, выбрасывая апельсиновую корку себе за спину и беспардонно оставляя её в чужом палисаднике. Утерев рот от кисловатого сока, он тянется за ещё одной долькой. — Будешь пускать слюни на эротические романы и пафосно говорящих мужиков главных героинь, как тётя Роза?        Эва шлёпает его с возмущённым видом по плечу небольшой ладонью, а Чимин разражается звонким хохотом, точь-в-точь как у Алека, и запрокидывает весело голову.        — Я буду историком. А история интереснее любви, — фырчит сестра, заправляя светлую прядь за ухо. — Покрашу в яркий цвет волосы и буду сама по себе, как кошка, гулять, — горделиво выпрямляет она спину и отбрасывает длинные светлые пряди за плечо.        Чимин смешливо морщит нос, сощуривая карие глаза. Эва же показывает ему язык, возвращаясь к своему тёплому яблоку. Чимин бы… хотел, наверное, любви. И со временем получит. Сейчас его ждёт жёсткая подготовка Алека к поступлению в Цитадель. Хотя… изредка можно было бы давать послабления. Он мог бы сегодня отвлечься, учитывая как на него смотрел рыжий веснушчатый парень-ровесник, когда Чимин соревновался с каким-то мужичком в меткости метания ножей по движущимся целям в тире. Видел его интерес, его огонь в ведьмински-зелёных глазах. Можно было бы попробовать, да и вроде все сносно к подобному относятся. Но Чимин словно чувствует — для чувств сейчас не время.        Они молчаливо доедают своё угощенье, а небо всё ещё полнится светом полночных звёзд.        — Поехали домой, через пару часов рассветёт, — вздыхает Чимин, думая, что Алек, вероятнее всего, уже приметил вылазку детей и утром Пака ждёт лишняя тренировка, пока он не начнёт падать без чувств.        Эва сонно зевает, пока Чимин вытаскивает свой велосипед из куста под забором — от деревни до Опала ехать недалеко, буквально пару десятков минут. Весенний воздух, всё ещё слегка холодный, обжигает их лица и треплет длинные волосы сестры, когда они — Чимин за рулём велосипеда, а Эва, ухватившись за его пояс и сидя на багажнике — срываются по неровностям просёлочной дороги. Чимин размеренно крутит педали, думая о том, когда настанет подходящее время для любви? Наверняка та не ждёт определённого часа, а просто ударит его в голову. Чимин думает о том, будет это женщина или окажется мужчина? О том, какой глубины чувства должны будут оказаться, чтобы его пошатнуть, снести фундаментальные устои будущего охотника. А ветер всё бьёт в лицо, вынуждая глаза слезиться.        Они прячут велосипед на место и крадутся в дом. Всё как всегда — как в прежние их шаловливые похождения на прогулки в Опале или соседней деревне, куда они сбегали, чтобы просто побыть подростками, ловящими от жизни всё самое яркое. Эва уже расправляется с босоножками, пока Чимин стоит и ждёт её, держа в руках обувь. И только когда они входят в дом, Чимина ошпаривает. Ощущением и запахом. Запах неприятный, почти смрадный и вызывающий отторжение, с нотками калёного металла. И тишина. Глухая тишина переполняет дом, словно здесь никто не живёт. Тяжесть его поступи кажется оглушающей. Может, это лишь страх перед поимкой Алеком? Может, у Чимина попросту развилась внезапная паранойя? Он, насторожившись, неслышно передвигается по прихожей. Эва за его спиной тоже настороженно притихла, словно они оба обжигаются о предчувствие, которое должно упасть чем-то тяжёлым на головы. Эва, прижав босоножки к груди, едва дышит, а Чимин украдкой, будто кто-то может на них выскочить из-за угла коридора, шагает дальше.        Его босая ступня вдруг поскальзывается и погружается во что-то холодное. Чимин застывает, глядя округлившимися глазами вперёд, потому что посмотреть вбок — в сторону гостиной, возле которой они с Эвой остановились, не хватает духа. Это не вода — вертится и вертится в голове Пака. Кто бы стал разливать такое количество воды. Да и по скользкому ощущению можно сказать, что это иная, более пугающая жидкость. Чимин боится вдохнуть. Но темнота не позволяет разглядеть, во что же вступил Пак. Эва вцепляется в его лёгкую рубашку сзади, её пальцы отчётливо дрожат, а сама сестра не издаёт ни звука. Чимин всё ещё не может повернуть голову в сторону гостиной, но точно знает — дома что-то не так.        Он протягивает руку к стене, не сдвигаясь с места, и нащупывает рычажок выключателя. Сперва ослепляющий после темноты свет бьёт по глазам, лишая зрения на считанные мгновения, а после Пак думает, что лучше бы ослеп окончательно. Его ноги покоятся в скопившейся алой луже. Кровь струится дальше, почти прикасаясь к босым поджавшимся пальцам ступней Эвы, а девушка мгновенно белеет, словно первый выпавший снег, глядя на кровь.        — Мама… — вырывается задавленным шёпотом из горла Чимина. — Мама! — вскрикивает он, бросаясь в гостиную и видя борозды, страшные глубокие борозды на дверном проёме. — Отец!..        Его глотку сдавливает ужасом, когда Чимин видит в свете, падающем из коридора, где он включен, на то, что стало с его семьёй. Кровь. Она повсюду. Брызги на стенах, разводы и следы пальцев на полу, даже капли на красивых, но, увы, разорванных занавесках, осевшие к тому же на стёклах, за которыми по-прежнему ночная темень. Чимин не чувствует собственных лёгких, и в себя его приводит истошный крик Эвы за спиной. На крик реагирует не только Чимин — нечто тёмное, покрытое поволокой подрагивающего мрака, выпрыгивает из угла и сносит Чимина с ног. Пак влетает в и без того изломанный журнальный столик, больно бьётся спиной и вскрикивает, когда неведомая тварь уставляется на него ярко-красными глазами. Ни черт, ни силуэта не разглядеть — лишь облако рябящего сумрака пригвождает Пака к полу. Оно раскрывает смердящую, похожу на человеческую пасть с чёрными клыками, и ревёт потусторонним криком на него, а Чимин изворачивается. Вспоминать уроки Алека нет необходимости: тело помнит всё на животном уровне. Пак изворачивается, выхватывает кинжал из ножен на щиколотке. Пальцы слегка скользят, уже испачканные в чужой остывшей крови, и Чимин с диким, ненавидящим криком вонзает железное лезвие куда-то в тварь, вынуждая её заверещать истошным криком злости и боли. Чимин кричит тоже — болезненно, подсознательно понимая, что, Ядро, тут случилось. Облако мрака вырывается из хватки Чимина, обламывает стальное лезвие и забирает с собой кончик, метнувшись в окно. Разбившееся стекло грохочет вместе с задыхающимся сердцем Чимина, когда тварь исчезает в ночной мгле.        Эва, сползшая по косяку, закрывает себе рот и надрывно плачет, когда Чимин, сперва поднявшись на четвереньки, всё же находит в себе силы встать. Он оглядывается и хочет по-звериному взвыть. Алек с разодранной грудью лежит на боку, лицом к выходу, он тянет руку, словно на последнем вздохе, в сторону коридора. Его ясные прежде голубые глаза подёрнуты пеленой мёртвой слепоты, а кровь уже подсыхает в луже, куда стекала прежде из разодранного тела. Ног у бывшего умелого охотника… почти нет. Сплошное переломанное и изодранное месиво, а возле пальцев застыл, кажется, разряженный и бесполезный пистолет. Чимин, сдерживая крики и рыдания, подползает к разодранной на части младшей сестре. Её волосы кажутся бордовыми от того, как сильно пропитались кровью, Эмм лежит и не двигается рядом с Талисой. У той не хватает ручки, а лицо уткнуто в кровавую лужу. Чимин не может сдерживаться больше. Он надрывается криком, прижимая младших сестёр к груди, раскрывает губы, мгновенно трескающиеся и саднящие от криков, голос его срывается от рыданий, когда, собирая детей в объятия, он словно пытается всё исправить. Эмм мертва. Талиса мертва. Алек мёртв. Чимин, поскальзываясь в лужах крови, надрывно срывается на невнятные вскрики и всхлипывания, ползёт в сторону, откуда видно проблеск светлых — единственных, не испачканных кровью прядок. Грег.        Эва плачет позади уже в голос, не в силах сдвинуться от шока с места, а Чимин, поскальзываясь и оставляя повсюду следы своих окровавленных ладоней, приближается к брату. Грег лежит с выражением застывшего ужаса на маленьком круглощёком лице. Его тёмные глаза устремлены в потолок, ротик раскрыт в испуге, а глотка разодрана так, что видно белые кости. Чимин, уже не в силах издать звука, а просто беззвучно задыхаясь от слёз, осторожно прижимает и этого ребёнка к себе и ощущает разбитое сердце каждым осколком. Он, пачкаясь в их остывшей крови, скукоживается. Холодные. До чего же они холодные, Ядро…        — Чимин, — зовёт его сводная сестра, и Пак хочет, хочет отозваться к единственной, кто остаётся живой из его семьи. — Чимин, мама… её тут нет.        Пак, чувствуя, как стягивает от слёз его лицо, но всё ещё притискивая к себе остывающие тела младших, поднимает голову на звук голоса Эвы. Та совсем белая, обессилевшая, осторожно пробирается к Алеку и, присев перед отцом на корточки, не прекращая плакать, дрожащими пальцами закрывает его ослепшие голубые глаза.        — Мама, — бездумно шепчет Пак, пытаясь подняться с умерщвлёнными детьми на руках, а Эва, чьё лицо искажено горем, силится забрать тела из его хватки.        — Чимин, отпусти их. Мы не поможем…        — Нет! — вскрикивает он, всё сильнее прижимая младших к себе. — Нет… они…        Чимин камнем падает на скользкий пол и задыхается, но не отпускает детей. Не могло. Не могло! Кто… кто посмел так поступить с ними? Кто поиздевался над ними, раздирая на части. Чимин даже плакать больше не может — слёзы словно замерзают внутри, не находя выхода, когда испачканные в красном пальцы касаются не хватающей ручки Талисы.        — Чимин, прошу тебя, — тихо роняет бриллиантовые слёзы Эва, вцепляется в него из последних сил. Он нужен Эве. Он не мог, нет сил и возможности спасти уже погибших детей, но он нужен ей — нужен больше всего на свете.        Пак, преодолевая себя и сносящую рассудок боль, всхлипывает, опуская младших на грязный пол. Судорожно поправляет девочкам волосы, прикрывает воротником кофты Грегу горло, словно это может что-то исправить. Гладит по головам, размазывая кровь, а после дрожаще встаёт, намереваясь искать Джен. Она… она тоже?.. Эва вцепляется в Чимина пальцами и дрожит, словно осиновый листочек на ветру. Её босые ноги по самую щиколотку в крови, Пак же рвётся из изуродованной, разрушенной гостиной в сторону остального дома.        Небо в окнах сереет, пока Чимин ищет мать. Быть может, им повезёт и Джен спряталась? Нет. Джен никогда бы не пряталась, когда рубили её детей. Джен бы встала грудью на защиту. Но где мама?.. Чимин открывает двери перевёрнутых, развороченных спален. Сжимается весь от вида раскуроченных кроваток и разодранных игрушек. Но Джен нигде нет. Ни в родительской разрушенной до основания спальне, где разбросано оружие Алека — их застали врасплох, возможно, спящими.        Перевернутый трельяж осыпан осколками разбитого зеркала, украшения и расчёски мамы смешались с разбитой косметикой и духами, отчего в комнате стоит удушливый дурман прежде любимых цветочных запахов. Чимин ищет, переворачивает матрас, разгребает трельяж и режет об осколки ноги и руки. Ничего. Только две едва виднеющихся светлых прядки, оборванных, выдранных из головы, покоятся возле разбившейся шкатулки для украшений. Ничто из драгоценностей мамы не тронуто, Чимин замечает мешочек с серебряными колечками — когда-то Джен вплетала их в косы, и бездумно тянется за мешочком пальцами с темнеющей, подсыхающей на них кровью.        Когда он достигает собственной спальни, здесь всё так же перевёрнуто. Эва вскрикивает, когда серый свет зачинающегося рассвета, едва ли брезжит в комнате Чимина. Джен нигде нет. Нигде в доме. Чимин знает, что если кинется во двор, не найдёт её и там. Мама пропала, и что-то внутри горит знанием — она жива. А на стене, измазаные кровавыми следами пальцев, выцарапаны глубокие борозды всего трёх древних букв. Ему не надо знать этот язык — слово звучит одинаково на любом диалекте. Следы явно человеческих (или не совсем?..) ладоней обводят замысловатым рисунком три проклятых, ненавистных в эту же секунду буквы, предвещая горящую факелом огромного маяка на всю следующую жизнь Чимина злость.        «ZAZ».

◇◇◇

       Они должны не упустить след гончих и забрать Эву, вырвать из лап смерти. Он верит, чувствует всеми внутренностями, как и в случае с матерью — Эва жива. Всё ещё жива. И пока эта тонкая нитка не порвалась в глубине нутра, Чимин будет идти за лучшей подругой и сестрой, надеясь её вернуть. Но боль скручивает тело всё сильнее. Пак не чувствует половину туловища, рука безвольно повисла вдоль тела и объята пожаром боли, а лоб Чимина, несмотря на морозный вечер февраля, покрыт испариной. Чонгук несколько раз оглядывается на него, прожигая яшмовыми радужками, пока вконец не останавливается.        — Эй, послушай, нам нужно остановиться. Твоя рана серьёзней, чем кажется.        — Нет, — слабо и осипше отчеканивает Пак, продолжая едва волочить ноги.        И вопреки собственной воле и решению, он накреняется и падает. Фэйри вовремя оказывается рядом, подхватывая упавшего смертного за грудь и пояс, не дав прочесать носом сухую холодную почву прилеска. Он устало вздыхает, потихоньку переворачивая Чимина. Глупый смертный птенец, совсем не заботится о себе. Чонгук присаживается на землю и укладывает Чимина на себя, чтобы поскорее разбинтовать повреждённое плечо. Тот пахнет кровью, тёплым молоком с горечью, и Чонгук морщит нос. От раны, ещё до того, как фэйри успевает её раскрыть, исходит дикое тепло. Следы зубов начали слишком быстро воспаляться и загнивать, и Чонгук хмурится, сводит тёмные брови к переносице.        Уложив раненого на землю, он дотрагивается до струящейся из раны крови и спешно облизывает пальцы.        — Так и знал, грёбаные гончие, — вздыхает он, ощутив горький вкус яда в крови Чимина. Клыки были чем-то смазаны, они серьёзно навредили Паку, и если бы этот упрямец не ярился, а просто дал Чонгуку его исцелить, ничего бы не было.        Со стороны брюк с множеством карманов, надетых на Чимина, доносится противный звон. Чонгук предполагает, что это сигнализирует телефон Эвы, и принимается шарить по огромному количеству карманов в надежде диковинную штуку отыскать. Бессовестно обшаривает крепкие ноги, роется в карманах спереди, а после сзади, находя там гаджет. И уставляется в светящийся звенящий коробок, видя зелёный и красный значки. Предположение оказывается верным: после того, как Чонгук тычет в стекло телефона оттопыренным указательным пальцем, из коробочки доносится голос охотника:        — Где вы, Чимин? — искажённый связью голос режет ухо, и Чонгук дёргает кончиком оного.        — Твой Чимин только что кисейной принцессой рухнул прямо мне в могучие руки из-за своего упрямства.        — Блядство! — тихо и сдержанно ругается Юнги, а на фоне слышен приглушённый рёв, кажется, мотора машины. — Мне нужно, чтобы ты дал мне ваше местоположение.        — Я не умею пользоваться вашими адовыми хреновинами, — раздосадованно ревёт в коробчонку Чонгук, по правде не понимая, что должен делать, а Чимин тихо и болезненно стонет в его руках. Запах горечи усиливается. — У меня тут, вообще-то, две барышни в беде требуют спасения. Это ты там отсиживаешь свою человеческую задницу в машине…        — А ну-ка возьми себя в руки, фэйский придурок, — веет замогильным холодом голос охотника, становясь собранным и властным. Чонгук даже ощущает краткий укус мурашек на задней стороне шеи. Злить Юнги не хочется, мало ли, чего можно от него ожидать.        Мин инструктирует Чонгука, куда нажимать, и через две с половиной попытки и десяток потраченных нервных клеток обоих, Чонгуку удаётся отослать местоположение Юнги. Ядро, создавать защитные заклинания и то проще, чем управляться с этими смертными придумками. Юнги разрывает звонок, оставив Чонгука со звуком взревевшей на предельной скорости машины, а сам фэйри бросает гаджет на рюкзак Пака, лежащий неподалёку.        — Упрямая Канарейка, — ворчит себе под нос он, когда Чимин стонет от боли снова.        Он оказывается неожиданно тяжёлым. «Конечно он тяжёлый», — доносится язвительный голосок изнутри. — «Здоровый, широкоплечий и крепкий мужчина». Чонгук фыркает, оглядывая степень повреджения его плеча, когда Чимин внезапно подаёт голос:        — Мам, где она? — невнятно и осипше выговаривает он.        — Я не твоя мама, — фыркает фэйри. — Будь я твоей мамой, прибил бы за твои выходки.        Чимин часто надорванно дышит, капельки холодного болезненного пота копятся на лбу, висках и над пухлой верхней губой. Кожа Пака, прежде бывшая почти золотого оттенка, приближается к цвету бледной поганки, и Чонгук судорожно ищет взглядом то, что могло бы помочь.        — Эва… она не мертва… — в горячке шепчет Пак, приоткрывая подёрнутые ядовитой дымкой карие глаза. Они внезапно вспыхивают фиолетовым, но отвернувшийся Чонгук не замечает.        — Конечно не мертва, — тихо отвечает фэйри, словно находящийся в бреду смертный может его услышать.        Яд усугубил рану, и простая магия Чонгука не сможет помочь так быстро. Сперва нужно вывести дрянь из крови Пака, а для этого ему нужен Королевский лист. Чонгуку приходится оставить Чимина лежать на земле, подложив рюкзак под голову, а сам бросается, выискивая ближайший дуб. Королевский лист любит дубы, там хорошая тень и много влаги. Чонгук роется в опавшей жухлой листве, уже преющей из-за влажности этой провинции даже зимой, и находит крохотные круглые росточки с белой каймой. Победно ухмыльнувшись, фэйри срывает столько, сколько есть, и торопится обратно к Паку.        — Мам, — зовёт ослабше и так… проникновенно смертный, что кончики ушей фэйри, обратившего к нему свой взгляд, снова предательски вздрагивают едва уловимой вибрацией.        — Ты за нею следуешь и охотишься, да, Канарейка? — глубоким голосом спрашивает Чонгук, стягивая со смертного верх одежды.        — Да, — выдыхает сквозь пересохшие, но всё ещё полные и, наверное, мягкие губы он. — Да, я знаю, что она выжила. Я знаю…        — Верю, — почти шёпотом выдыхает Чонгук, разминая лист перед тем, как засунуть себе в рот и пережевать, стерпливая природную горечь травы.        Чимин снова болезненно стонет. Его побледневшая кожа от холода воздуха покрывается мурашками, и Чонгук, жующий траву, торопится помочь. Он прикладывает мокрую, давшую сок лечебную вязкость к пульсирующей воспалением ране, а Чимин вздрагивает и выгибается от боли.        — Тихо, — командует фэйри, когда пальцы впиваются в его предплечье горячно-сильной хваткой. Убирает светлые взмокшие волосы от бледного лица и вглядывается в него.        Внутри вихрь из дроблённого золота от взгляда на Пака вспыхивает, вынуждая пропустить вздох. Янтарные глаза скользят по лицу со сжатыми в боли веками. Сейчас Королевский лист вытянет яд из раны Чимина, и Чонгук сможет его излечить. Конечно, придётся потратить много магической энергии, но Пак быстро встанет на ноги, даже шрама не останется.        — Доверяй своей судьбе, доверяй своей судьбе, — шепчет сбивчиво, почти без голоса Чимин с обезумевшими глазами. — Ты сказала доверять. Где она? Где моя судьба? — Чонгук прикладывает прохладные смуглые пальцы к обжигающе горячим щекам смертного, тихо шипит на него, чтобы успокоился и дал листам помочь ему. — Где она, мама? — едва различимо шепчет Пак, трясясь от жара в крови.        Чонгук убирает светлые тяжёлые волосы от его шеи, глядя на красиво вьющиеся под кожей змейки вен, и сглатывает. Чиминова грудь беспорядочно вздымается от короткого поверхностного дыхания, а королевский лист чернеет на его ране, забирая яд из крови. Фэйри же с проклятыми подрагивающими кончиками острых ушей, рисует на пальце руну, прежде чем коснуться вспотевшей кожи шеи, а Чимин беспомощно хватается за его руку. Чонгук не может дать волю золотому вихрю внутри него. И не то чтобы это неправильно, просто Пак это сейчас такой смиренный, а как только придёт в себя, не избежать новой стычки. Чимин ненавидит фэйри и терпеть не может Чонгука. О чём там может идти речь? Лучше молчать. Молчать, пока есть такая возможность.        — Спи, — шепчет фэйри, надавливая руной на нужную точку и выключая Чимина, чтобы тот лучше и безболезненнее перенёс лечение. Пак, ослабше проведя пальцами по смуглой коже тыльной стороны его руки, роняет собственную и отключается.