Визави

      Он дрейфует в полном отсутствии звуков, даже нет шёпота внутреннего голоса, обычно забирающегося под кожу и отравляющего и без того трудное состояние души. Нет ветерка, нет шевелений вокруг, сам он тоже не шевелится. Лишь лежит на поверхности воды, которая кажется неосязаемой, раскинув руки в стороны. Вода не поглощает его и не выталкивает, не тянет на дно, но и нет ощущения, что удерживает на поверхности. Просто это место — ничто и всё одновременно, здесь не существует времени и пространства, есть только он. Но покой мёртвой тихой воды нарушает едва различимый всплеск, вынуждающий Чимина раскрыть глаза. Его кожа тут же начинает покрываться мурашками от ставшей ощутимой прохлады, светлые волосы щекотными прикосновениями под толщей то и дело дотрагиваются до спины и широко разведённых рук. Чимин смотрит перед собой в абсолютную пустоту и белизну, ему почему-то казалось, что сверху светит солнце, но там источающее неясный свет белое натянутое полотно.        Снова всплеск, словно кто-то приближается к распластанному в воде умиротворённому Чимину, и шевелиться, чтобы посмотреть, нет никакого желания. Глубокий вдох следует за таким же глубоким выдохом, светлые прядки тяжело тянутся ко дну необъятного водоёма, и Чимин даже не знает, есть ли окончание у этого странного пруда. Шёпот обжигает его внезапной болью в плече, и Чимин шевелит кончиками до предела расслабленных пальцев. Странный свет сверху загораживает из ниоткуда взявшаяся фигура. Кто это? Он знаком Чимину, расслабленный разум не может проецировать ни воспоминания, ни чувства, но Пак точно его знает. Тёмные тяжёлые от воды волосы струятся по смуглой груди, широкие плечи горделиво расправлены, а кончики заострённых ушей вздрагивают, когда их глаза пересекаются. Тёплые карие сталкиваются с обжигающей яшмой, та вспыхивает, и густые ресницы чуть прикрывают взор, отгораживаясь от Чимина. Это скребёт на задворках, вынуждая пробуждаться спящее нутро. Чимин приоткрывает рот, когда незнакомец с янтарными радужками зачерпывает крупными ладонями неосязаемую призрачную воду и вдруг начинает поливать его тело.        Капли обжигающим холодком струятся по груди, но не вниз — а вопреки законам вселенной вверх. Они скапливаются в пузырёк на плече, и то стискивает отголосками боли, вынуждающими Чимина сморщить нос. Он помнит незнакомца, но не может поймать это воспоминание за хвост, избавляясь от гудящего ощущения внутри. Тот же склоняется ближе, отпечатывая яшмовые глаза на подкорке и вынуждая сердце внезапно ускорить свой бег. Чимин старается дышать ровнее, но почему-то трудно выходит, когда фэйри — точно, он фэйри — прикасается горячими ладонями к пузырьку на плече и начинает размазывать таинственную воду по золотой чиминовой коже. Тому хочется выгнуться: прикосновения вызывают спазмы в пояснице, как если бы прикоснулись к его эрогенной зоне. А фэйри что-то принимается шептать на древнем языке.        Оказывается, вода достигает только его пояса, скрывая всё, что находится ниже, но позволяя разглядеть крепкий живот и могучую грудь. Он омывает тело Чимина снова и снова, а тот дышит всё чаще, постепенно возвращая себе имеющиеся мысли. И шёпот его речей не останавливается, да только Чимин не понимает ни слова. Фэйри вдруг снова склоняется, его кажущиеся чем-то необычным, потусторонним ладони, обхватывают Чимина за мокрую шею. Приподнимая голову над водой, фэйри продолжает говорить — голос отчасти кажется не таким, каким Чимин его запомнил — более глубоким, грудным, чистым бархатом, стелющимся в уши. Чимин едва приоткрывает веки, оглядывая янтарь его глаз, позволяет склоняться к своему лицу. Тёмные мокрые пряди застилают весь окружающий странный мир, оставляя их в тягучем одиночестве. Смуглые пальцы оглаживают линию челюсти, подбираясь к подбородку и полным губам. Внезапно ощущение, что их рты вот-вот соприкоснутся, становится манией в странно притихшем разуме. Но фэйри не даёт этому случиться, лишь ведёт губами по щекам, нашёптывая таинственные чары своим оглушительным, забирающимся под кожу шёпотом, проводит влажную дорожку к ушам и их касается, пробуждая ошеломляющие мурашки по венам. Чимин хочет и прикрыть глаза от ощущений, и наблюдать за тем, что фэйри делает: всё же принимает решение смотреть. Он глядит за тем, как фэйри запрокидывает голову Чимина, проводит шепчущими губами по кадыку к адамовой впадине, и низ живота его скручивает нетерпимостью и жаром. Дыхание срывается, пальцы подрагивают в истомном желании прикоснуться к бронзовой коже, и Чимин позволяет фэйри поставить себя на ноги.        Отяжелевшие светлые волосы прилипают к плечам и пояснице, к лицу и шее, но фэйри отводит их в стороны, всё ещё чарующе проводя губами, изрекающими непонятные слова, по скулам к кончику носа, чтобы спуститься к ямке над верхней губой. Чимин пытается поймать невесомый шёпот прикосновения, протягивает ладони, чтобы впиться в чужие плечи. Одной рукой обвивает незнакомца без имеющегося здесь имени за шею сзади, притягивая вплотную, другой обхватывает за пояс и обжигается, дотрагиваясь до его смуглой кожи. Дыхание срывается, грудь сталкивается с грудью, создавая ворох статических ударов, и Чимин не в силах оторваться. Он гладит чужие рёбра, словно вообще впервые испытывая ощущение токовых разрядов прикосновения к живому и тёплому. Его лёгкие судорожно сжимаются, когда Пак тянется к фэйри, едва не сталкиваясь в необузданном желании губами с его не прекращающим шептать ртом. Он должен замолчать в поцелуе, говорить с ним изнутри, хотя куда ещё глубже?.. Но тот не подчиняется, увиливает, ускользает из пальцев, утыкаясь в плечо подбородком и снова сковывая болью в месте соприкосновения.        Сказать и возмутиться не получается, у Чимина словно отобрали голосовые связки. Имеется возможность только судорожно дышать от того, как их тела соприкасаются, вплетать пальцы в тёмные волосы и прикасаться к кончикам заострённых ушей. А после фэйри наконец замолкает, касаясь плеча горячими, обжигающими губами и вырывая из горла Чимина болезненный крик. Того содрогает ощущениями, и фэйри начинает мерцать, исчезая, а Чимин с всплеском скрывается под водой, которая тут же прячет следы его присутствия гладью зеркальной поверхности.

◇◇◇

              — Дьявол тебя бы подрал, мелкий охотник! — хрипит порядком уставший Чонгук, сидя на брыкающемся Чимине сверху и пытаясь держать его конечности, а силы в том так много, что не получается статично зафиксировать извивающееся тело. — Побыстрее как-то можно?        Чонгук пронзает Юнги злобным взглядом, а тот наконец выуживает специальные путы. Железные, они особенные, и силой, сокрытой внутри магнитами, пригвождают любое потустороннее существо к земле. С обезумевшим от демонического яда Чимином тоже должно сработать.        Чимин взрывается неестественным воплем и едва не скидывает фэйри с себя, но Чонгук сдавливает его крутые сильные бёдра ногами, усаживаясь всем недюжинным весом сверху. Скручивает кисти, но Чимин отбивается, распахивает подёрнутые пеленой карие глаза и приоткрывает губы в крике. Им пришлось остановить машину и разбить лагерь — несмотря на Королевский лист, приложенный к ране, яд успел проникнуть слишком глубоко. И Чонгуку потребуется много силы, чтобы начать лечение, а ещё, желательно, чтобы его не пытались переломать пополам одержимым молодым смертным, в котором, усиленно потусторонним влиянием оказывается сил, как в двух слонах.        Юнги быстро нацепляет оковы на ноги Чимина, и их мгновенно прибивает к полу. Тот может только дёргаться и озлобленно рычать.        — Я люблю, когда подо мной извиваются, но без одежды и яда демона внутри, — пыхтит Чонгук, помогая охотнику защёлкнуть вторые оковы на широких запястьях.        — Он тебе член оторвёт за такие фразы, — выдыхает уставший Юнги.        — Но мы же ему не расскажем? — хмыкает Чонгук, выдыхая, когда Чимин оказывается обездвижен.        — Думаешь, я смолчу о том, что ты оседлал его и шутил в таком роде, чтобы поржать? — вздёргивает он бровь. — Ладно, ты успел пронюхать обо мне кое-что. Конечно не скажем. Сейчас. Но потом обязательно, чтобы были способы для издевательств.        Чонгук низко прыскает и выдыхает. Это родео, конечно, потрепало его, магии понадобится изрядное количество для выведения яда, но фэйри готов. Чимин не умрёт сегодня и не станет тенью одержимости демона. Он разрывает одежду смертного одним движением и видит, как от травмированного плеча змеями струятся потемневшие вены — яд ускорил из-за чего-то свою силу, словно бы нечто подпитало его, позволяя отраве разрастись обширнее, жиреющей на внутренней энергии Чимина. Плечо выглядит совсем плохо, и Чонгук надеется, что его навыков хватит, чтобы исправить положение, а не угробить чёртову Канарейку, которой нельзя умирать. Нельзя, не в руках Чонгука.        — Тебе лучше выйти, — охрипше произносит фэйри, закатывая рукава рубашки. Тело Чимина всё ещё судорожно трепыхается, губы — обескровленные, пересохшие — изгибаются в злом оскале.        Юнги на Чонгука смотрит настороженно, даже, можно сказать, немного испуганно.        — Моя магия привлечёт многих тварей, дав понять о моём присутствии. Ты должен прикрыть наш тыл, — безапелляционно заявляет Чонгук, вытаскивая из воротника Юнги шнурок и собирая длинные тёмные волосы, которые только будут мешаться.        Охотник нервно поднимается с места и, вытерев вдруг вспотевшие ладони о чёрные брюки, останавливается у выхода из палатки с горящим световым шариком под самым потолком. Чонгук оборачивается к нему, показывая сияющую тусклым синим руну на скуле, и Юнги сглатывает, прежде чем тихо произнести:        — Ты же ничего не сделаешь?        — Только если швырну в твою тыкву сапог, — невозмутимо отвечает Чонгук, закатывая глаза. — Если бы я хотел его смерти или вреда ему, стал бы сейчас тратить даже толику сил на спасение этого вредного смертного?        Юнги это, видимо, успокаивает, и он всё же покидает палатку, намереваясь охранять Чонгука с раненым Чимином, который готовится к довольно трудоёмкому рабочему процессу. В Нарт-Ок не осталось почти магии после ухода его народа в колыбель, и Чонгуку придётся черпать ограниченное количество её из своей души. Это болезненный и изматывающий процесс, но он не станет рисковать Чимином и экономить силы. Склонившись над бледным, покрытым испариной лицом, отодвигает прилипшую к коже взмокшую прядку светлых волос. Разглядывает закатывающиеся глаза.        — Не сегодня, Канарейка, — одними губами проговаривает фэйри, прежде чем выпрямиться, всё ещё сидя сверху на смертном, и начинает начертать руны в воздухе, тут же вспыхивающие ярким синим светом, но постепенно сходящие к более тусклому своему облику.        Чонгук медленно нашёптывает древние слова Ядру, просьбу помощи и исцеления, просьбу взять немного от него и отдать тому, кто сейчас нуждается в чуде. Руна за руной, Чонгук испещряет пространство палатки магическими знаками. Изредка морщится, а Чимин притихает, кажется, утратив способность оставаться в сознании. Чонгук не останавливается. Руна, следом ещё одна, пока от них не станет нечем дышать. Как ткачиха создаёт полотно, Чонгук создаёт сеть из рун, чтобы следом силой своей магии и души соединить в единое целое. В всполох света, преобразующегося в знак жизни, так щепетильно созданный фэйри. Виски его покрыты каплями пота, тёмная чёлка прилипла ко лбу, а дыхание заметно сбилось. Ведя магический знак ладонями, он направляет его вниз — к побледневшей коже смертного.        Как давно он в последний раз пытался применить этот знак? Сто двадцать семь лет назад. В тот последний день, когда фэйри ещё населяли континент. Когда пытался спасти дорогого для него человека и не смог. Не получилось. Причины так до сих пор и остаются для Чонгука загадкой — не хватило собственной мощи? Рана была слишком сильна? Или дело было в том, что смертное тело просто не выдержало воздействия магии Чонгука, и он сам повинен в чужой смерти.        Дыхание едва заметно сбивается от настороженности и вздрогнувшего сердца — а что, если в этот раз тоже не получится? Что, если они упустили нужное время и яд распространился до самого горячего, неистового сердца Чимина? Что, если мощность Чонгука и его магии разрушит смертное тело?.. Страх сковывает пальцы, и руна в них подрагивает. Демонический яд, ощущая светлую энергию фэйри, вдруг начинает бунтовать, и тело Чимина почти идёт волной от того, как тот сильно прогибается в спине. Глаза Пак раскрывает до предела, с яростью глядя на Чонгука. Ему не привыкать видеть эту злость, он почти с нею свыкся и не замечает, но яд будет бороться, чтобы окончательно обратить Чимина в неразумного низшего демона. Пак оскаливается, и его карамельные, слегка подёрнутые пеленой глаза становятся ярко-фиолетовыми, вынуждая Чонгука вздрогнуть.        Это не глаза демона, они заставляют Чонгука застыть в осознании. Пак Чимин — не простой человек. Что-то в нём есть такое… такое… Хотя Чонгуку стоило догадаться раньше, в тот миг, когда он осознал, кто для него этот раздражительный молодой парень. С простыми смертными это невозможно. Но Чонгук отбрасывает ненужные сейчас мысли, вцепляется в дрожащую руну и вдавливает её в побледневшую, уже синеющую кожу Чимина. Тот кричит не своим голосом, вынуждая кончики заострённых ушей вздрагивать от громкости крика, но Чонгук терпит. Сдерживает своим весом брыкания и агонии Чимина, давит магией внутрь него, собираясь буквально выжечь руной жизни яд из смертного тела. С остальными предположениями и догадками фэйри разберётся потом. Сейчас цель — вытащить Чимина из потустороннего, тёмного полотна, объявшего его рассудок и организм.        Чимин кричит дико, когда, обжигая, руна проникает в его мышцы. Как она струится потоками чужой магии, прикосновениями опаливает повреждённые части, вынуждая яд сгорать, волокна и вены опаливаться, образуясь заново. Чимин срывает голос, его фиолетовые глаза закатываются и закрываются, а Чонгук продолжает давить, истекая седьмым потом от усилия и ужаса, что может не получиться. Но руна входит в тело, полыхает на обожжённых участках кожи, пока внутри тело принимается исцеляться. Чонгук контролирует руну, ощущая, сколько сил та из него высасывает, не сдаётся. Тяжело пользоваться магией такого уровня, когда источник слишком далеко. Если бы это была стандартная или боевая магия… но этому фокусу его научила одна мудрая женщина, почти богиня в их мире.        Чимин слабо всхлипывает, когда под воздействием Чонгука, его ткани срастаются, не оставляя шрамов. Только отметину в виде руны жизни, ставшую платой за исцеление. Смертный тихо вздыхает и отрубается окончательно, а оковы Юнги сами по себе, потеряв ценность с изгнанным демоническим ядом, опадают и прекращают удерживать конечности Чимина. Чонгук, загнанно дыша и вспотев всем телом, приваливается лбом к исцелённому плечу. Это вытрепало слишком много внутренних сил, даже пошевелиться становится целым подвигом, потому фэйри даёт себе пару минут передохнуть, прежде чем, коснувшись лбом чиминова, отстраниться. Смуглые пальцы, подрагивающие от натужных усилий, прикасаются к месту под челюстью, отыскивая пока слабое, но явно стабильное биение человеческого сердца, и Чонгук судорожно, облегчённо выдыхает, падая рядом с Чимином.

◇◇◇

       Чимину словно под веки насыпали горсть песка. Он едва ли в состоянии распахнуть глаза, в голове гудит, словно ему туда засунули старый стартер и пытаются привести в движение насильно. Но всё же Чимин перебарывает себя, уставляется воспалёнными глазами в потолок, который… как ни странно движется. Или это его сознание накреняется? Задрав гудящую голову и слыша, что звук, оказывается, идёт снаружи черепа, а не всё-таки в его разуме, Чимин видит в стекле вверх тормашками мелькающие деревья и серое пасмурное небо. Глотка слиплась, пересохла, и Чимин, едва управляя своим зрением, сталкивается взглядом с янтарными радужками, уставленными прямо на него испытывающе и настороженно. Хочется отпихнуть от себя смуглое лицо с сияющей на скуле руной, но руки свинцовые и неподъёмные, так что даже не пошевелишь пальцами. Пак пытается разомкнуть губы, но те асболютно пересохли и не желают подчиняться.        — Эй, охотник, подай воды, — раздаётся бархатистый голос фэйри, а Чимин продолжает приходить постепенно в себя, ощущая тело так, словно его много часов использовали вместо боксёрской груши.        — Сколько раз тебе повторять, фэйская задница, меня зовут Юнги. — Мин протягивает пластиковую бутылку с водой, и Чимин только сейчас понимает, что тот сидит за рулём машины, что они движутся куда-то по большой шестиполосной трассе.        — Есть какая-то изюминка в наших отношениях, когда мы даём друг другу прозвища, — ухмыляется Чонгук, а во рту Чимина начинает вязать от жажды, как только крышка хрустит в сильных пальцах. Он безумно хочет пить, так, что вот-вот сойдёт с ума. — Правда, Канарейка? — сощурив яшмовые глаза, Чонгук лёгким движением вдруг поднимает голову Пака… со своих коленей.        Чимина пронзает искрой непонимания, но сознание видит только воду перед губами, потому Чимин приникает к горлышку и жадно пьёт, почти давится, а капли стекают из уголков губ к подбородку, намачивая шею. Что, Ядро их всех сожги, он делает головой на этих коленях?! Но подумать об этом Чимин решает спустя несколько минут, как только напьётся и придёт в себя хоть малость. Тело совершенно не слушается, руки не шевелятся, ноги, согнутые в коленях, дрожат. Он никогда ещё не ощущал себя настолько ослабшим и вымотанным.        — Какого… — хрипит Пак, как только бутылка исчезает из поля зрения. — Какого ху…        — И тебе доброе утро, — скалится Чонгук, и даже сквозь призму возмущённой злобы Чимин замечает запавшие под яркими глазами синяки. — Поздравляю, ты довёл себя до предсмертного состояния.        — Убери от меня руки, — осипше бормочет Чимин, вызывая у Чонгука усмешку.        — Позволю пояснить, я тебя не трогаю. Это ты пускал слюни на мои штаны в течение четырёх часов, — самодовольно выдаёт фэйри. — Перед этим я тебе спас шкуру.        — Я не просил, — хрипит Чимин и через боль и онемение тела пытается подняться с коленей Чонгука. Он… чувствует себя уязвимо в таком положении, смертному не нравится, что фэйри над ним нависает. — Помоги встать…        — Ну уж нет, — Чонгук давит на лоб Чимина, укладывая его обратно. Тот возмущённо и разгневанно дышит.        От Чонгука пахнет лесом и терпким жаром, словно… словно золотом, расплавленным на огне, и Чимину хочется мысленно стукнуть себя по лбу за дурацкие сравнения.        — Я не для того потратил на тебя почти всю энергию, чтобы ты продолжал себе вредить.        — Я не просил, — снова угрюмо повторяет Чимин. Он бы хотел попробовать улизнуть от фэйри и его тепла тела, которое почему-то вызывает всполох мурашек по позвоночнику, но предыдущая попытка отобрала последние крохи сил.        — Хотел сдохнуть? — прищуривается Чонгук, смахивая кончиками пальцев светлую растрепавшуюся косичку, колечки обжигают висок холодом, открыв лицо, и Чимин нахмуривается. Какого чёрта этот фэйский говнюк себе позволяет? — Мёртвый ты бы не смог спасти Эву.        Этого хватает, чтобы Чимин впервые заткнулся при Чонгуке. Он просто злобно, но даже в какой-то степени неловко пялится на фэйри, а тот выглядит… бледным.        — Что со мной… что было? — ощущая склеивающуюся глотку, Чимин хрипит и покашливает. Он будто долго надрывал голосовые связки.        — Гончая тебя отравила, — ровно выговаривает Чонгук. — Если бы ты не выпендривался и дал мне исцелить тебя с самого начала, мне бы не пришлось так рисковать. Ты едва не погиб.        Чимин отводит от него взгляд и стискивает губы добела. Да, он ошибся в этот раз. Но прикосновение магии фэйри для него — нечто оскорбительное. Даже если во имя собственного спасения. Юнги, глядя на него в зеркало заднего вида, укоризненно качает головой, словно силится пристыдить Пака.        — Яд начал быстро распространяться, ты стал одержимым. Если бы охотник не прибыл вовремя и не помог мне, быть тебе демоном до смерти мира, — хмыкает Чонгук, подпирая скулу пальцами. Пейзажи за окном продолжают мелькать с сумасшедшей скоростью, пока Чимин возвращает взгляд к лицу фэйри, насупившись.        — Как ты нашёл нас? — хрипло спрашивает Чимин. Ему хочется восстановить цепочку событий, ту самую, о которой у него нет представления.        — Чонгук решил попробовать научиться пользоваться телефоном.        — Ядро его задери, этот ваш телефон, — бубнит фэйри, отворачиваясь. — Пришлось обыскать каждый твой чёртов карман, чтобы найти эту гадость. Чимин бледнеет, глядя на фэйри, а тот лукаво посверкивает янтарными радужками в ответ.        — Что? Ну, подумаешь, полапал случайно твои бёдра и тощую задницу, — пожимает с хищной ухмылкой плечом Чонгук, вызывая внутри Пака такую бурю негодования, что хочется этого скота придушить сиюминутно.        — Ещё раз даже заикнёшься о моей…        — Да нужна мне твоя костлявая задница?        — Нормальная у меня задница, не вздумай даже смотреть на неё, скотина фэйская, — хрипит разгневанно Чимин, а Чонгук ближе склоняется к нему, шепча:        — Я уже не только её видел, а ещё и… — делает фэйри движение пальцами, за которое Чимин бы с удовольствием их переломал.        Полыхая щеками от недовольства, Пак может только слабо приподнять руку… и резко впечатать её в чужой пах. Конечно, прежние силы Чимина к нему не вернулись ещё, но сжать неслабо чужое достоинство в кулак ему ничего не мешает. Чонгук вдруг немо распахивает губы в болезненном выдохе, и это выражение лица почему-то простреливает живот Пака, который поспешно (насколько может) убирает руку и отводит глаза, вытирая пальцы о свою одежду.        — Ты осторожнее с ними, Канарейка, — морщится Чонгук, видя, как от злости Чимин находит в себе силы поднять голову с его бёдер, едва ли не шатаясь, как маятник, из стороны в сторону.        — Мне они не всрались. Хочешь оставить яйца целыми? Не заикайся больше о моей заднице, — шипит Пак, ощущая, как возвращается чувствительность конечностям.        — Зато глянь, как раскраснелся и быстро избавился от паралича, — улыбается клыками Чонгук, вынуждая щёки Чимина вспыхнуть ещё ярче.        Пак хочет сказать ещё что-то оскорбительное в его адрес, но Юнги наезжает на яму, и машина резко виляет вправо, вынуждая его кубарем покатиться в эту сторону. Он падает на Чонгука, а фэйри предусмотрительно обхватывает его рукой, чтобы второй уберечь безрассудный лоб Пака от встречи с боковым пассажирским стеклом. Чимин едва дышит, находясь так близко к нему, настолько, что видит тёмные вкрапления в радужках, может как следует рассмотреть залегшие под глазами синяки и тонкую сетку лопнувших капилляров. Дыхание задерживает непроизвольно, словно боясь соприкоснуться с выдохом фэйри, который уставляется на него и что-то во взоре Чимина ищет. Придерживая его сильной рукой, Чонгук помогает молчаливо сесть рядом, а кончики его смуглых ушей вдруг крупно вздрагивают, когда тот опускает взгляд. Он уже видел это движение. Оно становится систематическим. Что оно значит?        Его смаривает сном, стоит отвернуться от фэйри и уставиться в окно. Чимин не замечает, как сползает на плечо Чонгука и отрубается, тихо сопя из-за кучи потерянных сил, а фэйри и охотник о чём-то тихо говорят. За проклятой перепалкой он совершенно забыл спросить о том, не потерял ли фэйри след Эвы.        — Стой, — рокочет низкий голос прямо над ухом, вынуждая Чимина резко проснуться. Он снова устроился на фэйри, прижавшись щекой к его плечу, а лбом уткнувшись в жилистую шею, и Чонгук даже не попытался сдвинуть Пака прочь, а тот и рад от бессилия был пускать слюни на его рубашку. Но встрепенувшись, Чимин моргает, постепенно приходя в себя. — След…        — Ты его потерял? — хрипит Пак, вздрагивая.        — Он прерывается здесь, — кивает на лесополосу вдоль трассы Чонгук. Юнги, торопливо и стараясь не создать аварию на дороге, съезжает на обочину.        Чимин едва вываливается из машины. Оказывается, сидеть было не так трудно, как стоять или — чего хуже — идти. Смертный ковыляет, отказываясь от поддержки Чонгука или Юнги, выглядывает розовые прядки и едва дышит. Эва не умерла, Чимин ощущает это всем нутром. Но где тогда она?.. Он почти кубарем катится с небольшого склона в лесополосу, едва дышит от беспокойства, а Чонгук и Юнги торопятся за ним следом. Она совершенно точно должна быть где-то здесь…        — Где ты? — сбивчиво шёпотом спрашивает у прилеска Чимин, судорожно оглядывается, ища хоть какую-то подсказку. — Где же ты, Эва?        Что-то тянет его дальше, и Чимин продирается через голые кусты, позабыв о слабости в теле. Пока взгляд его не натыкается на нечто… розовое. Сломя голову Пак бросается в ту сторону и прочёсывает коленями сухую холодную землю, увидев лежающую на боку девушку.        — Чимин, стой! — доносится голос Юнги сзади, но Пак уже не может остановиться, он нашёл её, нашел…        — Канарейка, — вдруг раздаётся над ухом, и его ноги наглым образом отрываются от земли. Чимин задыхается, пока фэйри сковывает ослабшее тело кольцом рук, не позволяя Чимину приблизиться к сестре и старой подруге.        — Отпусти меня, блять! — хрипло кричит он, весь извиваясь. — Отпусти! Как только восстановлюсь, я выпотрошу тебя, клянусь Ядром!        — Обязательно, — доносится прямо в ушную раковину Пака рокочущий насмешливый голос. — Я даже буду за тебя болеть в этом плане. А теперь, проверь её на одержимость, — обращается он уже к Юнги.        — Она не одержимая! — вскрикивает Чимин, рвётся к сестре.        — Но проверить надо, — выдыхает Юнги, приближаясь к бессознательной Эве, так и лежащей хрупкой куколкой на боку. — Учитывая, что с тобой сделал яд гончей, не исключено, что Эву могли заселить демоном, чтобы прикончить нас всех. Не глупи, Чимин…        Юнги прикладывает пальцы к шее девушки и кивает, считав ровный пульс. Чонгук продолжает удерживать беснующегося и сквозь зубы ругающегося Чимина руками, не позволяя вырваться, а того пронзает яростным страхом — разница их сил слишком велика, а ведь это при условии того, что Пак — отменный боец и сильный взрослый мужчина. Юнги складывает пальцы в печати экзорцизма и зачитывает заклинательный текст. Ветер поднимается между крон, а круговое пространство, на котором лежит Эва, светится синим по всей серой земле. И… ничего. Никаких агоний, никакого дыма. Просто девушка поднимается и непонимающе глядит на них троих. На брыкающегося в руках фэйри Чимина, на ошеломлённого Юнги.        В таком же изумлении и Чонгук: на Эве нет ни единой царапины. Ни следа. Словно она просто заблудилась, уйдя на много миль в другую сторону и потеряла сознание.        — Эва, — выдыхает Чимин, и Чонгук наконец его отпускает. Пак не замечает нахмуренного лица фэйри, который смотрит на Эву с непониманием.        Но они с Юнги переглядываются, словно подозревают, что дело нечисто.

◇◇◇

       Сколько бы они ни спрашивали, сколько бы Чонгук к ней ни приглядывался, ничего распознать или вызнать не удаётся — Эва ни грамма не помнит с самого нападения. Последнее, что отложилось в её памяти: то, как Чонгук опрометью бросился к Чимину, когда к тому направлялись три гончие сразу. Чимин не разрешает больше пытать сестру и отваживает фэйри и охотника от неё. Приходится разбить привал, потому что Чимин всё ещё слабо стоит на своих двоих, как и Эва, едва ли держащая глаза открытыми. Чонгуку нетрудно установить их палатку, пока Юнги с помощью теплового шарика распаливает костёр.        — Вот вы смертные говорите о технологиях, — задумчиво постукивает по губам указательным пальцем Чонгук, — а всё равно пользуетесь старыми средствами.        — Нет ничего лучше проверенной классики, — ухмыляется Юнги, поглядывая на то, как огонь пожирает древесину, собранную неподалёку. — Да и знаешь, когда хочешь остаться неузнанным и неуловимым, нет ничего лучше того, что не оставляет следа технологии. Порой мне кажется, что Король таким образом умеет следить за нами всеми.        Чонгук ловит себя на мысли, что это похоже на их Короля — правителя фэйри. Только тот умудряется отслеживать своих подопечных по колебаниям магии и отголоскам Ядра. Фэйри крайне чувствительны к энергии, фэйцы так же чуют её за километр, но спустя более, чем век, после ухода его народа, Чонгук чувствует только оглушающую пустоту внутри. Он старается отогнать прочь от себя мысли подобного рода и встряхивает темноволосой головой.        — Мы направимся в Нефрит, — выдыхает Юнги. — Оттуда легче всего добраться до парома, не огибая территории близ Лазурита.        Чонгук молчаливо кивает. Названия соотнесённые с драгоценными камнями, люди не были такими поэтичными прежде, каждое из этих названий людские города получили в эпоху Фэ. Ну, по крайней мере, так они зовут время, когда фэйри ещё жили в Нарт-Ок и других континентах. Чонгук понимает, что большая часть человеческой истории — искажённые сказками факты, оторванные от настоящей реальности, но ничего не опровергает. Хотя слова Эвы по сей день не дают ему покоя: она, как историк, на самом деле не верит в грехи его расы. Словно знает что-то большее, что-то, что Чонгуку не позволено говорить.        Полы палатки отходят в сторону, недалеко плещется небольшая грязная речушка, явно заваленная производственным мусором — следом жизнедеятельности смертного народа. Чимин выходит из палатки и движется уже чуть более уверенно, нежели ослабший несколько часов назад.        — Иди поспи, — хлопает по плечу Юнги он, и охотник благодарно улыбается уголками губ, сразу же отправляясь в палатку — он сильно устал в погоне, в битве с ищейками и из-за постоянного нахождения за рулём.        — И Чонгуку тоже бы не помешало, — хмыкает Юнги.        — Со мной всё в норме, — отмахивается фэйри, хотя на деле ощущает неимоверную усталость.       До Нефрита добираться ещё день пути, так как к отправной точке парома им предстоит преодолеть сотни миль. Чимин, задумчиво проводив уставшего охотника спать в палатку к забывшейся тем же сном Эве, вдруг направляется не к костру, а к берегу речушки. Песчаная насыпь шуршит под тяжёлой подошвой его ботинок, камешки застревают в ней, но Чимин всё равно усаживается на холодный сырой берег, свешивая ноги так, что они почти опускаются в воду. Чонгук за ним лениво наблюдает, прежде чем что-то внутри подталкивает его подняться на ноги и направиться к смертному.        — Если ты хочешь спросить об Эве, не пытайся. Она всё ещё ничего не помнит, — выдаёт Чимин, не поворачиваясь к фэйри и всё так же уставившись в тёмную воду, отражающую блеклый свет звёзд.        — Её нужно показать в Заз, — вздыхает он. Чимин тут же насупливается — он всё ещё ненавидит их всех. — Я знаю, что ты нас ненавидишь. Но… тебе ли самому, Канарейка, не кажется это странным?        — Какие ты цели начинаешь преследовать? — вдруг спрашивает Чимин, а Чонгук понимает, что это их первый за всё прошедшее и кажущееся бесконечным время разговор. Без повышенных тонов, горьких слов и издёвок. Словно Чимин устал. — Ты можешь уйти, я знаю это. Я чувствую. Ничто не сдерживает тебя на самом деле.        — Мне покоя не даёт теперь то, что происходит в человеческом мире, — задумчиво хмыкает Чонгук. — Четыре года в клетке отрезали меня от внешнего пространства. А тут за это время начали мутировать фэйцы, гончие бегают по лесу, словно волки, хотя демонам путь в Нарт-Ок закрыт. И маленьких девушек похищают, не оставив ни царапины.        Чимин внимательно уставшими глазами рассматривает задумчивое лицо Чонгука.        — Ты думаешь… они что-то сделали с ней?        — На ней ни следа. В ней нет одержимости, яда, заклинаний. Охотник и я проверили её на всё то, что нам обоим известно. И, скажу, у Юнги такая же обширная база знаний, как и у меня. Ошибки быть не может — Эва просто… везунчик?..        Чимин хмыкает и ведёт плечом, словно сбрасывает какую-то странную мысль. Он долго молчит, дёргает нитку на потрёпанных брюках, а Чонгук решается задать вопрос, но не успевает, Чимин его перебивает:        — Ты не ушёл из-за той, кого любил, верно?        Чонгук сперва хочет нахмуриться, а после его оглушает догадкой, из-за чего фэйри гулко и низко смеётся хриплым голосом, чем вынуждает Чимина непонимающе моргнуть.        — А ты любитель подслушивать чужие разговоры, Канарейка.        — Вы не особо-то с Эвой и скрывались, — фыркает Чимин и морщит нос. — Так что это не я подслушивал, а вы громко разговаривали.        Чонгук смешливо морщится. И не то чтобы ему больше нравится препираться со смертным, просто довольно необычно видеть его без очевидной, незатаенной злости во взгляде. Светлые волосы кажутся почти призрачно-серебристыми в свете неполной луны, нос у Чимина, оказывается, горделиво вздёрнут. Это подходит его взбалмошному характеру.        — Моя жена, — Чонгук не знает, что тянет его на откровенность, но плечи Чимина вдруг вздрагивают, однако взгляд остаётся направлен в водную гладь.        — Как я понял из того вашего разговора, она…        — Мертва, — и Чонгук обманет, если скажет, что признавать этот факт уже не больно спустя век. Больно, просто факт есть факт. Она мертва и уже давно.        Чимин какое-то время молчаливо сидит, а мыски его ботинок соприкасаются с мутной речной водой, запуская череду всё возрастающих от колебаний жидкости кругов, постепенно ускользающих дальше от места, где они сидят. Разместившийся рядом, но тем не менее, на приличном расстоянии, Чонгук смотрит на колебания воды от манипуляций Чимина.        — Как это случилось?        Чимин спрашивает не о настоящих причинах, а именно о её гибели, и Чонгуку становится немного не по себе. Он старается не выдать этого ни выдохом, ни каким движением, просто молчит, буравит тёмную буйную поверхность речки янтарными радужками.        — Перед тем, как мой народ ушёл, начались беспорядки.        — Ты называешь одну из самых страшных гражданских войн Нарт-Ок беспорядками? — вздёргивает бровь Чимин, но тут же смолкает, заметив взгляд Чонгука. — Как скажешь, у вас собственная интерпретация событий, понял.        С чего это вдруг такое смирение? С чего вдруг Чимина потянуло на откровенности?        — Зови это так, как тебя научили, Канарейка. Я зову так, как я видел.        Чимин поджимает губы, зная, что Чонгук прав. Он застал Восстание, скорее всего, непосредственно во всём участвовал, так наверняка думает смертный и оказывается прав.        — В тот последний день, когда мой народ покидал пределы Нарт-Ок, возвращаясь к истокам, я хотел забрать её с собой. Никаких привилегий ей бы не выпало — фэйкой бы она не стала, бессмертие или магию бы не обрела. Была бы таким же обычным смертным человеком, который жил бы в чужой параллельной стране-измерении. На нас напали, когда мы почти подошли к границе с порталом.        — Кто? — глухо, словно скрывает собственное любопытство, спрашивает Чимин.        — Демоны, — кратко и ёмко отвечает Чонгук.        Он бы мог слукавить, мог бы сказать твари, ведь под тварями можно подразумевать кого угодно: от низших фэйцев до высших демонов. Но слово уже вылетело, а о последствиях Чонгук подумает потом. Ему всё ещё больно вспоминать — кровь на своих руках, то, как чужое тело покидали последние искры жизни.        — Её сильно ранили? — почти безучастно спрашивает Чимин, однако, даже несмотря на его тон, обернувшись, Чонгук замечает что-то мелькнувшее в карих, кажущихся такими тёмными, глазах.        — Да, — кивает Чонгук. Он знает, что фэйри не могут лгать, потому смертный и задаёт такие конкретные вопросы, обучаясь обманывать Чонгука так же, как тот научился использовать полуправду, чтобы не выдавать никаких сведений людям. — Я не смог её спасти.        Воспоминания вспышками проносятся перед глазами: то, как он несёт смертную умирающую женщину в сторону Арки портала, то, как из последних сил взывает о помощи, то, как он встречается с мёртвой пустотой по ту сторону — никто так и не откликнулся. То ли фэйри были слишком перепуганы, то ли ослаблены по большей части, но никто не стал помогать Чонгуку. И тогда тот попытался сам. Но либо уже было слишком поздно, либо, как предположил ранее и делал это сотню раз, её тело просто не выдержало магии. Раны ослабили, а Чонгук — добил, понадеявшись на последние всплески фэйского могущества в Нарт-Ок, что те помогут ему спасти ту, что была когда-то дороже всех. Чимин молчаливо сидит рядом, на расстоянии вытянутой руки, но Чонгук острым слухом всё равно слышит его тихое, размеренное сердцебиение.        Чонгуку почему-то не хочется говорить, но слова сами помимо воли вырываются:        — У моих близких странная тенденция умирать на моих руках, — хмыкает с иронией фэйри, и взгляд Чимина снова оказывается прикованным к его острым чертам лица.        — Кто ещё? — Чимин довольно немногословен, по крайней мере с фэйри, но этот факт не напрягает.        — Она и мой лучший друг. Но тот погиб очень давно, в одной из межконтинентальных войн.        Чимин понимающе поджимает губы. Разговаривать с ним вот так просто и без лишней экспрессии оказывается немного… неловко? И молчание снова затягивается. Чонгук не знает, стоит ли требовать откровенность за откровенность, поэтому отдаёт ситуацию в руки судьбы.        — Как её звали? — Чимин порой походит на любопытного, но капризного ребёнка: он не любит эту тему и фэйри, но всё равно зачем-то спрашивает о судьбе прошлого Чонгука. Словно от усталости потерял маску озлобленности.        — Силь, — отвечает он.        — Мало смахивает на человеческое имя, — сморщивает нос Чимин. — А ты сказал, что твоя женщина была смертной, — он неверяще изгибает бровь, на что Чонгук только усмехается.        — Я звал её Силь. А мать нарекла её Сессилией.        Чимин хмыкает и снова отворачивается. К нему возвращается прежняя язвительность, и Чонгук ощущает от этого даже некую долю облегчения: иначе смертный тоже кажется таким же подозрительным, как и ничего не помнящая Эва.        — А ты ищешь мать.        Чимин, уже поднимающийся на ноги, застывает каменной статуей.        — Как…        — В бреду ты бормотал, — бесстрастно выдаёт Чонгук. — О судьбе, которой должен доверять. И звал маму, — Чонгук, наверное, в силу характера, мог бы превратить это в очередную издёвку, однако не хочет. Он всем нутром чует, что эта тема настолько болезненна для Чимина, что правда может лишиться пары конечностей, если пошутит.        — Да, я ищу мать. Кто-то перебил всю мою семью, когда мы с Эвой ушли из дома. Кто-то, кто ясно оставил для меня послание.        — Какое? — моргает Чонгук, задирая голову, чтобы смотреть на смертного.        — Название колыбели твоего народа, — жёстко, сквозь зубы произносит тот.        Чонгук теперь понимает эту лютую ненависть. Не до конца, но всё же осознать может. Такое и правда заставит ненавидеть всех, кого коснулось злосчастное название, искать ответов и следов, чем, собственно, Чимин и занимается.        — Один-один.        — Что? — изумлённо моргает Пак.        — Один-один. Пока счёт секретов равный. Что раскроется следующим? — склоняет фэйри голову, укладываясь щекой на согнутые в коленях ноги и разглядывая Чимина искоса.        — Мы тут с тобой не на ночёвке, чтобы делиться секретами, словно подружки, — без особой злости, с привычной долей язвительности выговаривает Чимин.        Чонгук его реплику эту настойчиво игнорирует, отворачиваясь к реке. Разговоры о Силь взбудоражили его сознание, которое тот так старательно забивал подальше, а Чимин со своей ненавистью… у ненависти всегда есть следствия, частично Чонгук умудрился их узнать, но ему всё ещё кажется, что Чимин — большая загадка. Смертный уходит, тихо перешагивая по сухой ломкой земле прилеска, а потом вдруг останавливается, прикасаясь к плечу, которое ранее излечил Чонгук.        — Ты всё ещё остаёшься фэйским засранцем, которого я ненавижу. Но я тебе не неблагодарная скотина.        — Хочешь поблагодарить меня за спасение твоей задницы?        — Оставь мою задницу в покое. Да. Это благодарность. Но я всё ещё тебя не перевариваю.        — Уже не ненавидишь, а не перевариваешь. Да это прогресс в наших отношениях, Канарейка, — гогочет прогнавший тоску Чонгук, не разворачиваясь к Чимину.        Тот лишь фыркает и окончательно уходит, отвернувшись к Чонгуку спиной, чтобы нести свой пост у костра.

◇◇◇

       Целый день пути до ужаса их всех утомил, Чонгука в том числе. Чимин не замечает даже, чтобы фэйри изгалялся над ним своими шуточками: сидит молча на заднем сиденье рядом с Эвой, которая тоскливо уставилась в окно и всё время молчит с момента, как её нашли. То ли это так сказалась мимолётная откровенность у реки? Может, Чимин взбередил ему застарелые раны своими вопросами? Он хочет фыркнуть — ему не надо думать о ранах фэйри. Чонгук не волнует Чимина, его травмы и горести тоже. Однако в противовес всем мыслям, в душе всё же неприязненно скребёт. Трудно оставаться бесчеловечным, когда ты, пусть и пытаешься создать видимость, но всё же не являешься глыбой холодного айсберга. Чимину не чуждо горе, он своё всё ещё тешит в сознании, а когда видит отражение собственной потери — теряется. И в янтарных глазах он увидел этот проблеск, когда фэйри рассказывал о погибшей жене. Не получается остаться к нему бесчувственным, потому Чимин начинает беситься. Он не должен проникаться к фэйри, не должен. И всё равно душа сама обгладывает кости полученной крупицы информации, анализирует.        Из-за Сессилии Чонгук не покинул Нарт-Ок. Чимину думается, что его соплеменники могли ранить Чонгука так же сильно, как оставили след ненависти на нём самом, иначе почему тот не покинул человеческую страну, оставшись прозябать в мире без магии, которая буквально составляет его кровь и плоть? Кто-то мог бы сказать, что поступок Чонгука глупый, что он должен был уйти в Заз и остаться со своим народом, но, исходя из чувств, которые Чимин, скрипя зубами от досады, может понять, потеря была слишком большой. Настолько, что фэйри не хотел жить. Он уже об этом говорил, и становится только досадливее, когда Чимин ловит себя на мысли, что сочувствует ему.        Пригород Нефрита показывается старыми постройками и серостью дороги. Скоро весна, скоро начнёт теплеть и этот унылый вид покинет Нарт-Ок, радуя своей зеленью и сочностью. Но, быть может, Чимин к тому моменту всё же сумеет добраться до портала?        Чонгук и Эва на заднем сиденье удивительно сегодня не говорят, состояние сестры беспокоит Чимина — почему она молчит, почему ходит, словно в воду опущенная? Что с ней происходило, когда Эва была в пасти у гончей?.. Пак, мерно прокручивая руль гудящей рёвом старенького мотора машины, заворачивает на торговую улицу, граничащую с пригородом и ведущую их в квартал отелей и развлечений. Лучше спрятаться, конечно, там, где их не знают, но Чимин настолько устал от поездки, что думает лишь о том, чтобы поскорее упасть спать. Юнги рядом с ним на пассажирском вздрагивает, когда трель его телефона будит и вынуждает встрепенуться всех в салоне автомобиля.        — Да, Джун, — хрипло выдыхает Юнги, прикладывая трубку к уху. — Да, в том квадрате, координаты которого я тебе отправил. Хорошо, — Чимин непроизвольно прислушивается к разговору двух охотников, но, судя по всему, тот не нравится Мину в особенности сильно, учитывая то, как оказываются нахмуренными его тёмные брови. — Я тебя понял. Да, буду осторожен и сообщу, если вдруг что-то ещё появится.        Звонок прерывается, и охотник раздражённо трёт переносицу. Они с Чимином дважды менялись, продолжая движение машины, и Юнги не дали поспать даже часа. Чимин ждёт, пока Юнги скажет хоть что-то, а за окнами вечернего города, уже понемногу охватываемого сумерками, мелькают включающиеся вывески. В зеркале заднего вида Чимин замечает, как заинтересованно вдруг вспыхивает взгляд фэйри. Вряд ли, конечно, торговец показывал фэйри то, как изменились города людей за век, и наверняка Чонгук где-то отшельничал в глуши, не посещая особенно большие и красочные города вроде Нефрита, Оникса и Аметиста тем более.        — Я сообщал Намджуну о происшествии, но Орден не засёк никаких демонических проявлений, — глухо проговаривает охотник, глядя в лобовое стекло.        — Что? — моргает Чонгук, отрываясь от любования тусклыми улицами Нефрита.        — У Ордена есть специальное оборудование, чувствительное к любым магическим всплескам. Оно существует уже давно в качестве индикатора защиты Нарт-Ок, способно чувствовать малейшие следы и вспышки магии — как фэйской высшей и низшей, так и демонической. Я направил данные в Орден через Намджуна, сделав донесение об адских гончих, но ничего. Никаких следов.        Эва мрачно поглядывает на них. Кажется, тема с нападением и её похищением странно ранит девушку, даже розовые волосы кажутся всё более тусклыми с момента возвращения. Чимину после слов Чонгука о странности всей этой ситуации тоже вдруг становится не по себе.        — Значит, ваш этот индикатор — чушь собачья, — хмыкает Чонгук.        — Я понимаю твою злость.        — Я не злюсь. Как можно было не заметить адских гончих, если ты говоришь, эта штука очень чувствительный радар?        Юнги уже насупливается, собираясь спорить с Чонгуком, его всегда расслабленное выражение лица становится угрюмым и вредным, как бывает, когда охотник устаёт или переживает слишком сильно.        — Если только кто-то не скрывает данные специально, — вдруг доносится тихий голос Эвы рядом с Чонгуком. Все трое мужчин на неё оборачиваются, но Эва продолжает смотреть в окно на зажигающиеся вывески. Чимин медленно моргает, понимая, что в этом есть здравое зерно, а Эва заговаривает, продолжая пояснять:        — Когда я работала в музее, я часто замечала, что архивисты перебирают старые документы, что-то ища. Однажды я за одним из них проследила, и увидела, что вместо переписывания они уничтожают свитки и книги.        Лицо Чимина удивлённо вытягивается: сестра никогда об этом не рассказывала прежде. В зеркале заднего вида Чимин замечает нисколько не удивлённое лицо Чонгука, словно он знает даже гораздо больше, чем эта капля информации от их персонального справочника. И это… напрягает, вынуждая сощуриться.        — Так что вполне возможно, Орден засёк след гончих. Но по указке кого-то более сильного и могущественного, данные были засекречены и стёрты.        — Выше Ордена только Цитадель и Король, — задумчиво трёт подбородок Юнги, хмыкая. Он любит хмыкнуть перед тем, как погрузиться в собственный мысленный анализ.        — Люди не дадут ответов, — спокойно выговаривает Чонгук, развалившись сзади. — Ответы нужно искать у моего народа.        — Мы туда не за ответами на странности Нарт-Ок идём, — фыркает Чимин, выискивая вывеску глазами, пока машина медленно движется по широкой улице города.        — Знаю. Но тебя не напрягает то, что начинает происходить?        — Или происходит уже давно, кем-то прикрываемое, — дополняет слова Чонгука Юнги. — Лично мне после истории с Пикси не по себе.        Юнги чутко передёргивает плечами, а Чимин хмурится и ничего не отвечает. Вместо этого он заезжает на частную парковку средненького отеля в квартале развлечений, и мерное гудение машины, от которого, признаться честно, они уже утомились, наконец затихает. Смежив веки, смертный думает обо всём этом. Ему не хотелось бы погружаться в проблемы Нарт-Ок, для того существуют такие государственные органы как Орден охотников и Цитадель, должные быть посвящёнными в данные дрязги. К чему Чимину, которому всё равно не собрать всей правды воедино, волноваться о мутациях низших и чёртовых демонах?..        Он покидает салон и становится напротив вывески «Дом Ангела», пока остальные, разминая затёкшие конечности, выходят из машины. Чонгук, в чьих глазах отражается неон вывески розового цвета, останавливается неподалёку, с его смуглого лица так почему-то и не сошла усталость.        — Время передохнуть, — клацает сигнализацией Чимин, закрывая машину и размашисто направляясь к отелю, в котором они дадут себе хотя бы пару дней отдыха после всего произошедшего.

◇◇◇

       Когда они выгружают вещи из багажника, Чонгук замечает рулоны туб, закрученные в потрёпанную куртку, но Чимин слишком быстро закрывает крышку багажника, не дав ему подглянуть, что именно там хранится. «Дом Ангела» встречает их современным, но уже кажущимся постаревшим стилем. Чонгуку не то чтобы удавалось прежде ночевать в таких местах — его излюбленным отелем была в течение четырёх лет клетка, так что он пробегает взглядом по обстановке, пока Чимин о чём-то говорит с высокой взрослой женщиной на стойке при входе. Эва становится возле Чонгука и выглядит уже более расслабленной по сравнению с тем, какой была пару часов назад.        — Ты совсем погрузилась в себя, — тихо проговаривает фэйри, не глядя на неё.        — Мне не даёт покоя то, что я ничего не помню, — вздыхает Эва, перехватывая поудобней свой рюкзак, набитый толстыми старыми томиками. — Магией нельзя восстановить память? — обращается она с надеждой к Чонгуку.        Тот отворачивается и сжимает слегка губы.        — У фэйри, в особенности тех, кто обучен медицинским техникам, есть перечень запретов: никакого воскрешения, никакого воздействия на разум и никаких прикосновений к душе. Даже учитывая, что я не медик, я тоже обязан повиноваться этим предписаниям, — без обиняков выдаёт Чонгук, а взгляд Эвы слегка меркнет. Её, видимо, и правда беспокоит обширная дыра в памяти, особенно, когда за ней скрываются такие важные события, как её собственное похищение. — И даже если я правда хочу помочь тебе узнать, что там происходило, я не могу. Прикосновение к разуму может уничтожить его. Магия — хрупкая и сильная материя, она может как давать благость, так и вредить, Эва.        — Знаю, знаю, — бормочет девушка, когда Чимин, забрав у работницы ключи, ведёт их к мрачной тускло освещённой лестнице. — Я читала, что у вашего Короля строгие законы. Сколько он не сменялся с поста?        — Множество тысячелетий. И ещё столько же просидит на своём троне, — бесстрастно отвечает Чонгук. Он бы последнее, что хотел делать — вспоминать Короля своего народа. Того, кто, как и все остальные фэйри, отвернулся от Чонгука в час огромной нужды.        Эва задумчиво мычит. Вся компания останавливается возле ничем не примечательной серой двери. Чимин молчаливо щелкает ключами в скважине, прежде чем открыть снятый номер. Чонгуку, словно маленькому ребёнку, интересно всё. За сотню лет одиночества и жизни в глухой глуши он не касался жизни смертных, предпочитая оставаться в тишине уединения. Потому, только вторгнувшись в номер, фэйри начинает любопытно озираться. Янтарные глаза выцепляют какое-то плоское нечто на стене, у которого горит красный глаз снизу, а после — большую кровать и угловой диван. Уж об этих вещах Чонгук знает, кровати есть и у фэйри. Дверь, от которой тянет приятной влагой — ванная. Зона кухни отделена стойкой, за которой — немного напольных шкафчиков и крохотный гудящий электричеством холодильник.        — Мы экономим и стараемся не разбегаться в разные стороны, — вздыхает Чимин, оставляя свой рюкзак на полу возле дивана. Видно, как его плечи чуть ссутулились от тяжести прошедших насыщенных дней. — Поэтому номер один. Сегодня полноправный отдых. Спим, едим, морально разлагаемся.        — Морально разлагаться это не в номере отеля, — скучающе вздыхает Юнги, проходя мимо Чонгука, настойчиво вперившегося глазами в висящее на стене человеческое изобретение. Чёрное и глянцевое, оно отражает лицо фэйри искажённо, и только яркие яшмовые глаза кажутся горящими огоньками.        — Это тебе не отпуск, Юнги, — наставительно произносит Чимин, тут же раскладывая чуть скрипнувший диван, от которого мимолётно пахнуло пылью. — Никаких чёртовых баров и клубов. Тем более, чужих в номере, понял меня?        — Я не настолько морально собирался разлагаться в баре, — спокойно проходит охотник мимо стойки кухонного стола, чтобы проверить на наличие чего-то ему одного известного напольные ящики. Он возвращает себе прежнюю флегматичность, с которой столкнулся Чонгук, впервые его увидев. Однако, его всё равно заставляет внутренне хмыкнуть способность ленного и расслабленного Юнги перевоплощаться в жёсткого охотника, способного орать на могущественного фэйри без тени дрожи в голосе.        Чимин подходит сзади, и в чёрном коробке отражается копна его растрёпанных светлых волос за спиной разглядывающего хреновину Чонгука.        — Это телевизор, знакомься. Телевизор, это Чонгук, — с иронией выдыхает Чимин, чем вызывает у Чонгука смешок.        — Благодарен, что ты меня ему представил, — скалится фэйри. — Ему нужно кланяться, чтобы он показал свою внутреннюю силу? — издевается он, вынуждая Чимина вздёрнуть светлую бровь. Пак подхватывает чёрную продолговатую пластиковую штуку в мелких кнопках и щёлкает по самой большой. Чёрный экран с тихим, заметным, наверное, только фэйри гудением электричества, включается. Чимин победно усмехается, когда с изумлением Чонгук уставляется на каких-то пляшущих красивых смертных, которые поют и улыбаются так, что наверняка болят после щёки.        Чонгук на самом деле очень хочет спать. Он потратил львиную долю внутренней магии на то, чтобы исцелить Чимина, а после они тут же, не дав себе и трёх часов на отдых, лишь краткую отключку Чонгука для перезагрузки уставшего сознания, рванули за следом, пока тот не иссяк. Потому фэйри ощущает себя опустошённым. Он бы с удовольствием прикорнул на чём-то горизонтальном.        Ленивая обстановка номера, где Юнги, не раздеваясь, устроился на диване и тут же начал тихо похрапывать, а Эва что-то читала в книге, судорожно выискивая необходимое взглядом и периодически заправляя розовые прядки за уши, разрушается только шелестом воды в душевой. Чонгук прислушивается к этим звукам, полусидя рядом с охотником. Вряд ли «хозяин» рассчитывает увидеть фэйри рядом со своей сестрой, даже если хочется спросить, что именно Эва ищет. Чонгук не понимает, когда отключается, а просыпается только тогда, когда чуткое обоняние улавливает горьковатый запах табака. По ногам сквозит февральский холод, и фэйри раздражённо распахивает веки, сразу же натыкаясь взглядом на Юнги, умиротворённо пускающим слюни на диванную подушку.        Холодом и сигаретами тянет с балкона, и Чонгук садится, уставляясь в приоткрытую светлую дверь. Отсюда не видно, что сейчас происходит там, на балконе, но это явно Чимин, потому что его сестра, свернувшись калачиком, кутается в тонкое одеяло на кровати. И что-то подталкивает Чонгука к тому, чтобы подняться с жёсткого дивана (всё лучше, чем спать, скрючившись в клетке, которая постоянно тебя обжигает). Холод стелется по его босым ногам, и фэйри делает несколько шагов в сторону балконной створки.        Ночная мгла укрывает город тёмно-синим покровом. Высота небольшая — они на четвёртом этаже, — но даже так Чонгук может уставиться любопытным взором в обилие вывесок квартала. Отсюда не разглядеть весь Нефрит целиком, однако и то, что видит Чонгук, ему нравится. В мире его народа всё цинично-холодное, непробиваемая древность и дань традициям и магии. Зачем существам, обладающим нешуточными способностями, какие-то блага человеческой деятельности? Но Чонгуку нравится, как выглядит даже часть Нарт-Ок и то, как изменились за всё это время смертные. Они и правда могут существовать автономно от высшей расы, и это — заслуга их разума и стараний.        Чонгук, затаившись и всё равно оказавшись замеченным, наблюдает за фарами проезжающих машин внизу, разглядывает яркие точки чужих окон домов, любуется вывесками и мерцающими светлячками заведений квартала, раскинувшегося внизу. Чимин тем временем, прикладывая сигаретный фильтр к губам, с тихим треском тлеющего её кончика, втягивает в горло дым.        — Ты должен спать, — выносит смертный вердикт, и Чонгук опускает взгляд, тут же сталкиваясь с тёмными в плохом освещении глазами. Он до сих пор помнит, как выглядели они, объятые начинающейся одержимостью.        — Как и ты.        Чимин сидит на полу балкона, наплевав на пусть и мягкий, но всё же зимний холод. Снег в Нарт-Ок — редкий гость, как и сильные морозы. Сложив ноги по-турецки и сгорбившись, отчего светлые распущенные волосы смертного рассыпались по плечам и спине, Чимин затягивается снова, хотя пламя почти достигло фильтра и вот-вот грозит обжечь его пальцы. Чонгук вдруг, ведомый собственным ныне не подчиняющимся телом, выходит на балкон окончательно и отходит в противоположный угол, тут же тоже опускаясь на ледяной пол. Чимин на него смотрит испытывающе и тушит окурок о край ограждения, прежде чем выбросить за его пределы с высоты четвёртого этажа.        — В Заз правда могут быть ответы? — спрашивает уклончиво Чимин, на что Чонгук хмыкает.        — Возможно. Но, по крайней мере, нужно доложить Королю о том, что происходит. Это явно имеет потустороннее — как вы его называете — начало. Всё не просто так и потому вынудило меня насторожиться.        Чимин многозначительно молчит, уставившись в небо, откуда не видно звёзд из-за освещения города. Чонгук просто сидит рядом, понимая, что лучше бы уйти, но всё равно остаётся на месте.        — Ты пришёл за новым откровением?        — Почему ты так решил? — моргает Чонгук.        — Потому что ты неприлично любопытен.        Они снова смолкают, Чонгук смотрит на то, как сверкает янтарь в перстне на пальце Чимина, а тот — за пределы балкона.        — Почему ты не вернулся к ним? — задаёт вопрос Чимин.        — Я ли любопытен и нуждаюсь в откровениях? — изгибает бровь фэйри, на что получает в ответ насупившийся взгляд. Помолчав, Чонгук отвечает: — Они не помогли. Когда фэйри уходили, по всему Нарт-Ок были открыты порталы и я, естественно, бросился в один из них. Земля Заз сама по себе необычная, Силь могла там протянуть до прибытия помощи. Но когда я взывал к Ядру других фэйри, никто не отозвался. Никто не захотел ей помогать в трудный час и тогда мне пришлось пытаться самому. Я не целитель, не жрица Пророчицы, чтобы обладать сумасшедшими медицинскими навыками. Я, скорее всего, навредил ей больше, чем помог.        Чимин молчаливо слушает, глядя мимо фэйри.        — Они не помогли ей, считая это недостойным занятием. Они были поглощены тем, как покидали Нарт-Ок, но мой призыв не слышали. К чему мне находиться там? Я успел выйти через портал, а после они все… — Чонгук ведёт руками в воздухе, рисуя продолговатую фигуру, чем притягивает внимание Чимина. — Схлопнулись, — соединяет в хлопке ладони он, и ресницы смертного от резкого звука вздрагивают.        Чимин молчит. Анализирует, косо поглядывая на фэйри, сидящего и дальше с невозмутимым видом. А после вытягивает из пачки новую сигарету и прикуривает старенькой электрической зажигалкой.        — Не думай вдруг, что из-за твоей ненависти к собственным соплеменникам, моя уменьшится.        — Даже не надеялся, — усмехается Чонгук, отводя взгляд. Ненависть Чимина строится на многом, и смерть семьи, кажется, малая её часть.        — Кто такая Пророчица? — вдруг спрашивает Чимин.        — Эва не говорила?        — Я не слушал. А ты уже дважды упоминал её.        Чонгук буравит его взглядом, чтобы после сощуриться.        — Ты знаешь о Ядре? — получив кивок, продолжает: — Ядру нужны проводники. Кто-то, через кого он будет вещать силу своего составляющего, вместе с тем являющуюся нашей сердцевиной. Проводник — это Пророчица. Высшая из разряда практически богинь, способная видеть будущее.        Чимин хмыкает, сощуриваясь.        — Так почему вы не увидели Восстание и не задавили его?        — Я не буду говорить с тобой о той войне, — безапелляционно выдаёт Чонгук. — Существуют темы, которые никому не позволено обсуждать.        И это правда. Уход фэйри из мира смертных — одна и, даже наверное, самая серьёзная из них. Чимин щурится неверяще, но Чонгук упёрто отворачивается, топя его в молчании. В нём же они и сидят, пока голос смертного не льётся к слуху фэйри.        — Когда моя семья погибла, я обратился к существу, способному указать нам путь. Мы с Эвой остались одни, но я всем нутром чуял, что мать не погибла. Она… словно исчезла. И я знал, что должен найти её, тогда я найду ответы на вопросы о причинах гибели моих родных. Я не верю, что мой отец мог так просто погибнуть. И существо сказало мне, что виновата высшая раса.        — В этом причина твоей ненависти? — не касаясь Чимина взглядом, спрашивает он.        — Да. Мне прямым текстом сказали, что фэйри виновны в их смерти. И я хочу выяснить, что произошло в ту ночь. Все дороги ведут в Заз, но туда не проникнуть, если ты…        — Не фэйри, — хитро сощуривается Чонгук, обращая лицо к смертному. — Для этого тебе нужен я. Я знаю, как открыть портал, я смогу пройти туда и провести тебя за ответами.        Лицо Чимина слегка ожесточается, но не видя от Чонгука угрозы, он расслабляет плечи. Словно с раскрытием секретов некий камень упал с его плеч. Чонгук может понять эту одержимость, он бы тоже желал знать, что случилось в этой трагедии, хотел бы наказать виновных. И всё равно ненависть слишком разрушительна. Хотя сейчас, сидя на ледяном полу балкона, Чонгук задумывается о том, что на самом деле в Чимине не столько ненависти, сколько боли и горя. Он просто хочет узнать причины, хочет упокоить память близких, а ненависть и агрессия — способы защиты себя и сестры. Не оправдывает его порой тотальной жёсткости, но объясняет.        — Тебе нужно спать, — глухо проговаривает Чимин, позволяя сигарете тлеть между пальцами, и фэйри действительно поднимается на ноги. Он ощущает, что Чимин хочет остаться наедине со своими мыслями.        — Ты найдёшь ответы, ты упрямый, — бросает напоследок он, засунув в карманы маловатых для него брюк кисти. — Даже фэйри украл и сделал своим рабом, — хмыкает Чонгук.        — Ой ли раб, — фыркает Чимин, стреляя в него взглядом. Кончики ушей Чонгука вздрагивают тёплой вибрацией, но фэйри скрывает это, уйдя обратно в номер.

◇◇◇

       — Ты идёшь со мной, — указывает пальцем на только проснувшегося Чонгука Чимин, — а вы, — вперивается взглядом в Юнги и Эву он, — идёте за припасами.        Они проспали без малого чуть меньше суток, и Нефрит погружается в вечернюю смоляную густоту. Чонгук, почесав смуглую щёку, на коей отпечатался след диванной подушки, потягивается и похрустывает каждой косточкой в теле.        — И куда нам надо? — охрипше после долгого сна спрашивает он смертного, который шнурует ботинки.        — Запасы денег заканчиваются, — отвечает холодно Пак, выпрямившись. — А нам ещё ехать до парома. И пополнять рюкзаки. Кто знает, сколько нам придётся провести на Рубиновом острове. Там же глушь.        Чонгук понятливо мычит и широко зевает, зажмурившись и показав заострённые короткие клыки, свойственные его расе. Юнги сонно всовывает ноги в ботинки, а Эва пытается пригладить торчащие во все стороны розовые волосы. Чимин подгоняет его, чтобы торопился, уже стоя у выхода из номера, а Чонгук накидывает выданную ему короткую для такого высокого мужчины куртку и ежится, прежде чем покинуть тепло комнаты. Он слишком привык к комфорту номера, обратно на промозглую улицу не хочется, учитывая, что его тело всё ещё восстанавливается.        Чимин натягивает потуже капюшон своей куртки и прячет светлый хвост, а после наказывает Чонгуку сделать то же самое — чтобы никто не заметил его янтарных потусторонних глаз и заострённых ушей. Они не разговаривают, когда садятся в машину и отъезжают от территории отеля, Чонгук просто снова уставляется на просыпающийся после дневной тусклости, сверкающий неоновыми вывесками город. Но дальше его почти оглушает интересом: высотки с огромными светящимися огнями окнами, магазинчики, украшенные гирляндами аллеи — люди выглядят интересными и яркими, будь Чонгук менее сдержанным, припал бы к стеклу автомобиля. Он действительно провёл сотню лет в одиночестве, не замечая, как изменяется мир вокруг.        Машина Чимина останавливается возле какого-то здания и двигатель затихает.        — Пересядь назад и натяни капюшон посильнее, — командует смертный, в противовес скидывая свой.        Он покидает машину, растрёпанный светлый хвост на затылке покачивается от каждого шага, а серебристые колечки в косичках у лица ловят отблики вечернего искусственного света города. Чонгук перебирается на заднее сиденье и натягивает капюшон, наблюдая за тем, как Чимин лезет в багажник и выуживает те самые чёрные тубы, на которые прежде падал взгляд фэйри. Он перебирает их, находит нужную, а после возвращается в салон. В молчании они чего-то явно ждут, и ожидание заканчивается тем, что рядом с Чимином на пассажирское сиденье опускается незнакомец. Взрослый мужчина, чьи тёмно-рыжие волосы уже тронула седина, он бросает взгляд на затаившегося Чонгука, но Чимин быстро того отвлекает:        — Фредрик, спасибо, что согласились встретиться, — льётся голос Чимина, разительно отличаясь от спокойной холодности с Чонгуком или яростного огня прежде.        — Ваша подруга была крайне настойчива, — усмехается Фредрик, поглядывая на Чонгука в отражении зеркала заднего вида. — И я заинтересовался. Это действительно её?        Чимин угрюмо кивает, колечки в его волосах вздрагивают и тихонько звенят. Он протягивает Фредрику тубу, а тот открывает с тихим шелестом крышку, чтобы выудить оттуда… холст. Как только холст оказывается развёрнут, Чонгук уставляется на него: аккуратные акварельные мазки, такие воздушные и невесомые, словно осыпанные какой-то волшебной пудрой, они складываются в юношеское лицо с золотисто-карими глазами и коротким ёжиком светлых волос. Юноша на картине улыбается — так светло и солнечно, словно увидел что-то непременно хорошее, а его глаза, едва пропуская цвет радужек, сощуриваются почти до состояния полумесяцев. Не узнать его невозможно, поверить, что когда-то он был таким солнечным — непросто. Чонгук бросает ещё один изумлённый взгляд на полотно с картиной и переводит глаза к тому, кто на ней изображён. Уже совершенно иной, угрюмый, похожий на затянутое тучами небо. Внизу венчает картину витиеватая подпись, но Фредрик закрыл её пальцем, рассматривая портрет, и у Чонгука не получается разглядеть завитки букв.        — Не жалко продавать?        — Отсчитывайте сумму, — без лишней мороки произносит Чимин, даже не глядя на собственный портрет, словно сотканный из солнечных лучей и акварели.        Фредрик хмыкает и кладёт на приборную панель автомобиля увесистый мешочек с деньгами, который Чимин тут же забирает и скрупулёзно пересчитывает позвякивающие монеты. Чонгук же с сожалением смотрит за тем, как картину обратно скручивают в рулончик, скрывая юношу, состоящего из солнечного света. Он был… красивым. И сейчас, конечно, Пак Чимин красив, но красив по-взрослому, по-угрюмому и мрачному, словно искусный стальной кинжал. На этом портрете его явно изображал человек, который до беспамятства, безусловно любил. Вероятно, это была его мать.        Фредрик, дождавшись кивка Чимина, покидает машину, а тот молчит, не оборачиваясь к Чонгуку.        — Почему ты их продаёшь?        — Мне нужно двигаться дальше. Любование картинами не поможет мне отыскать мать, для этого нужны средства, — отвечает тот, заводя мотор и пряча кошелёк с монетами запазуху.        Чонгук впервые ощущает укол грусти. Из-за того, что этот смертный так сильно изменился, из-за того, что у него самого не было возможности взглянуть на прошлое, на Чимина, состоящего из солнечного света. Но фэйри глубоко в себе это прячет, чтобы не заметили посторонние взгляды.