Визави

      Когда они возвращаются, вечер уже совсем сгущает сумерки над линией горизонта, звёзды постепенно просыпаются, но их сияние не заметно за бесконечными отсветами неоновых вывесок большого города. Нефрит с наступлением ночи теряет свою угрюмую зимнюю серость, чтобы приобрести яркие краски полуночной жизни среди миллионов людей. Чимин замечает, как весь путь, который они преодолевают от места встречи с торговцем предметами искусства, Чонгук разглядывает неоновые огни. Он не пересел на переднее сиденье рядом с Чимином, а остался сзади, и тот может наблюдать за смуглым лицом, изредка бросая взгляды в зеркало заднего вида. Автомобиль тормозит на парковке, и оба выходят прочь, сталкиваясь с морозным вечерним воздухом. Чимин молчаливо шагает в пределы тёплого отеля, приютившего на краткий временной промежуток их странную компанию, а сам прислушивается: раздаются ли следом за ним едва ли различимые шаги фэйри.        У него снова возникают мысли о том, природное ли это их качество: оставаться абсолютно бесшумными, уметь застывать, словно изваяние, иметь нечеловеческую изящную грацию бессмертного тела, но Пак быстро отбрасывает это, оказываясь в их номере. Хочется смыть с себя пыль Нефрита и постоять немного под душем, приникнув лбом к плитке. Последние дни вымотали его, казалось бы, сильнее, чем последние десять лет. Найденный ключ к Заз и множеству вопросов о матери, нападение на них гончих, поиски Эвы, собственное ранение — всё это наваливается на голову невыносимым грузом, вынуждая ссутуливать плечи. Чимин бросает связку ключей на стол и шагает прямиком в ванную, сбрасывая с себя по дороге сапоги. У самого дверного проёма он стягивает через голову кофту и позволяет спутанным светлым волосам рассыпаться по спине, не замечая, как на его натренированную спину направляется взгляд янтарных глаз.        Когда он выходит из душа, обмотав бёдра полотенцем, засранцев, засланных за едой, всё ещё нет. Только Чонгук, рассматривающий пульт от телевизора и вспоминающий, как им пользоваться, хотя Эва ранее об этом подробно рассказывала. Светлые вымытые пряди завиваются от обилия влаги на кончиках, когда Чимин подходит к Чонгуку вплотную и выхватывает у него пульт. В несколько щелчков включает какой-то музыкальный канал и протягивает пульт фэйри, но сталкивается со внезапно вспыхнувшим взглядом. Яшмовые радужки направлены на него, а не на телевизор, Чимин почти осязает, как взгляд скользит по обнажённой груди и животу, как зрачки фэйри едва ли расширяются, а кончики ушей вздрагивают, когда взор перемещается ко влажному после душа лицу.        — Чего ты уставился? — изгибает он светлую бровь и трясёт перед Чонгуком пультом, намереваясь отдать.        — Ещё чуть-чуть и твоё полотенце сползёт, — голос фэйри вдруг кажется ещё более низким и урчащим, отчего голая мокрая кожа смертного внезапно покрывается удивлёнными мурашками.        — Ты мужских членов не видел? Будешь стесняться, словно девственница? — собственные интонации становятся тоже малость иными, словно внимание Чонгука всё же вызывает какую-то бурю внутри него.        — Видел. Я Страж. Я много веков прожил в казармах, где сотрясающиеся мужские члены были достоянием общественности в любое время суток.        — Тогда какого чёрта? — нахмуривается Пак.        Чонгук снова скользит взглядом по его животу, и Чимин, словно чёртова девственница, хочет вдруг прикрыться. Он мужчина. Чонгук — тоже (да, мужчина-фэйри, и всё же, члены у них должны быть одинаковыми). Но в чём проблема? Быть может, конкретно в том, как Чонгук на него смотрит? Грудь обжигает изнутри резким ударом сердца, дыхание спотыкается, и кажется, это не остаётся для фэйри секретом. Взор касается каменного лица Чонгука, отчего тот замечает блестящую на скуле синим руну Стража.        — Не смотри, — хрипит Чимин, пока его грудную клетку затапливает жаром. Так смотрят не из праздного интереса. Так смотрит хищник на свою добычу. Однако Пак Чимин — не чья-то добыча, мать вашу. — Отведи взгляд, иначе я тебе в глаз ткну пультом.        Чонгук не подчиняется, даже когда невзначай Чимин касается перстня, который теперь не снимает. Но, замечая возрастающий гнев смертного, он просто кратко и судорожно вздыхает, прикасается смуглой ладонью с невероятно длинными пальцами к его боку и… сдвигает в сторону.        — Ты заслоняешь танцующих девушек.        Чимин вспыхивает как маков цвет. И хотелось бы сказать, что это от злости, правда хотелось бы, однако мгновение, во время которого пальцы Чонгука прикасаются к его голому боку, проходится вибрацией по всем внутренним органам. Фыркнув, Чимин шлёпает влажными ступнями к своему рюкзаку с одеждой и торопливо ту напяливает.        Когда он сидит и жуёт остатки пищевой роскоши из их скромных запасов, дверь номера распахивается и в неё заваливаются явно уже не совсем кристально трезвые Юнги и Эва. Бровь Чимина с лёгким налётом злости ползёт вверх, влажные волосы обрамляют лицо, а косички кажутся тяжёлыми из-за металлических колечек в них.        — Ядро вас пробери, — шипит он, — какого хера?        — Сегодня День Зеркала! — восхищённо и слегка хмельно воскликивает Эва, подлетая к Чимину. Она одета не в их привычно походную одежду: на девушке короткое коктейльное платье, массивные ботинки, а на голове — остроконечная шляпа. Макияж больше похож на боевой раскрас. Юнги не сильно отличим от Эвы: его тёмноволосую макушку венчают два кошачьих уха, а на поясе брюк прикреплен трепыхающийся плотный хвост.        — И что? — вздёргивает Чимин бровь ещё выше.        — Чимин, — тянет жалобно Эва, — мы так давно не отдыхали. И мы в Нефрите, в День Зеркала! — восхищённо шепчет она. — Я знаю, что ты против похождений… но хотя бы в праздник…        — Мы не должны терять бдительность. Особенно в свете последних событий.        — Я понимаю, — нижняя губа Эвы уже дрожит. — Но… моменты редких праздников настолько нечасты, что… мы забываем, что являемся людьми. Тем более, мы даже не отпраздновали, что нашли Чонгука! Что мы настолько близко к маме… — Чимин шикает на Эву, явно начиная злиться. — Брат, прошу тебя. Одну ночь! Только одну! В праздник, не более…        Эва смотрит на него абсолютно влажными и просящими глазами, как просит щенок еды на улице, и Пак поджимает нетерпимо губы, не желая ей уступать.        — Что за День Зеркала? — спрашивает, развернувшись на диване к ним лицом, фэйри, пока облокачивается на спинку оного.        — День нечисти и потустороннего, — отвечает Юнги, который расслабленно наблюдает за братом и сестрой. — Точнее, ночь, в которую по придумкам приоткрывается дверь в Заз и оттуда может достигать Нарт-Ок магия. В эту ночь смертные примеряют чужие личины, чтобы фэйри и фэйцы не навредили им. Просто повод для пьянки, если честно, — тихо посмеивается Мин. — Давай, Пак. Повеселимся сегодня. Мы идём в дерьмовое и опасное место, не факт, что выберемся оттуда целыми и невредимыми.        — Чимин, пожалуйста…        — А кто будет смотреть за Чонгуком? — насупливается он.        — Мы возьмём его с собой! — восторженно шепчет Эва. — Напиваться сильно ведь не будем! И ему даже костюм не нужен!        Чимин скептически оглядывает фэйри со сверкающими янтарными глазами и заострёнными кончиками ушей. Они и правда слишком долго не отдыхали. Последний год выдался особенно тяжёлым, учитывая преследования ростовщиков, которых нагрел Пак, а ещё усиленные поиски последнего фэйри континента. Чимин тоже ощущает эту навалившуюся усталость, желание просто пойти в клуб, надраться там в щи, а ещё, быть может, словить связь — ничего не значащую, чистую похоть безо всяких продолжений. Ради расслабления, ради того, чтобы всё ещё ощущать себя живым.        Но ситуация серьёзна. Как они могут потащить с собой фэйри?..        — Он обещает быть послушным! — вклинивается в разговор охотник, а Чонгук смотрит с одного на другого незаинтересованно. — Посмотри в его честные глаза.        Фэйри только открывает губы, чтобы сказать наверняка очередную колкость, однако Юнги вдруг захлопывает его рот ладонью, вызывая недовольное мычание и попытки сбросить импровизированный кляп.        — Под твою ответственность, — хмуро выдаёт Пак, тыча пальцем в живот вспыхнувшей тут же Эвы.        — Спасибо, спасибо! — восклицает девушка, крепко стискивая шею Чимина в объятиях и прижимаясь щекой к его. Чимин не в силах сдержаться и криво, но ласково ей улыбается — он слишком давно не видел Эву такой счастливой.        Сестра всегда оставалась светлой и яркой его частью. Персональным солнцем в самые тёмные дни. Если бы не Эва, то Чимин бы окончательно погряз в жестокости и беззаконии, всё к тому шло в первые годы апатии и бессилия.        — Осталось придумать тебе костюм, — задумчиво покусывает Эва кончик большого пальца, заправив передние розовые прядки за уши. Чимину только хочется закатить глаза.

◇◇◇

       Чимин стискивает одежду в руках. Он не понимает, почему все десять лет её носит с собой, так ни разу не надев, а теперь вдруг достал, поглядывая искоса на голые лодыжки Чонгука, которому одежда Чимина явно не по размеру. Эва о чём-то ему щебечет, и Чонгук беззвучно посмеивается.        — Идите к машине, мы вас догоним, — выдыхает смертный, поправляя ворот слишком по его мнению открытой и тонкой футболки. V-образный вырез её чуть обнажает ключицы, показывая ломанные линии символа, оставшегося на всём плече после исцеления от яда, напоминает о том, что случилось в последние дни.        Эва косится на брата, но, пожав плечами, тянет Юнги к выходу. И фэйри с Чимином остаются наедине. Тот приближается к Чонгуку, не понимая, чем ведом. То ли попросту привык к его присутствию, то ли слишком человеческие эмоции, о коих узнал Чимин из мимолётных, но отпечатавшихся в сознании откровенностей, так повлияли на него, что он почти не злится на фэйри. То ли Чимин попросту слишком устал за последние десять лет. Но он становится напротив заинтересованного Чонгука, удерживая чёрные брюки с множеством карманов и серую, светлую рубашку. Бросив вещи на диван, у которого они застыли, Чимин лезет в задний карман джинсов и застывает, сжимая что-то в руках.        — Вытяни руки, — хрипит смертный, не поднимая глаз на Чонгука.        — Что-что? — словно издевается тот, вынуждая Чимина насупиться и раздражённо выдохнуть.        — Чонгук, вытяни руки, — чеканит чуть резче он, уставляясь в янтарные радужки, — пожалуйста.        — Вот так и учи тебя хорошим манерам, — цокает весело фэйри языком, а сам протягивает ему смуглые изящные ладони, внутренней стороной вверх.        Сломанная цепь кандалов всё ещё покачивается на его руках, отходя от железных наручей, от которых нет теперь толку. Они были словно чисто символическими. Насколько мало люди на самом деле знают о фэйри? Чимин предполагал, что железо способно удержать Чонгука, но ошибался. Не ошибается ли он насчёт артефакта на своём пальце? Удержит ли Чонгука перстень с янтарём? Он не уверен. И всё же…        Чонгук мог просто позволить ему умереть. Таким образом он бы избавился от помехи в виде назойливого смертного, от клятв и принадлежности кому-то, от всего, что сдерживает его (вроде бы сдерживает). Чимин его не может до конца понять, если честно. В голове всё больше предположений и мыслей. Чонгук бросился его защищать, Чонгук помог отыскать Эву, Чонгук позволил ему спать на своих коленях после ранения. Чимин не хочет принимать его человечность, его сострадание и хорошие качества. Ему вдруг кажется, что если он это сделает, то от его ненависти и стремлений попасть в Заз не останется ни крошки. А именно ненависть все эти десять лет служила топливом для того, чтобы запал не иссяк.        Однако Чимин не может оставаться настолько неблагодарным. Даже если до скрипа зубов не хочется ничего признавать: ни своей благодарности, ни благородства чужого поступка. Чонгук — Страж. У них, наверное, благородство в крови.        Чимин разжимает кулак, на котором отпечатались причудливые следы от сильного сжатия вещицы в нём. Подцепляет пальцами ключ — тонкий, несуразный, но явно подходящий к кандалам, а после, шагнув навстречу к замершему без единого шевеления фэйри, прикасается к его запястью. Ключ легко входит в тонкую скважину, смертный его там проворачивает, вынуждая встать в нужные пазы; металлический обруч с щелчком раскрывается, падает к их ногам, сорвавшись со смуглого по-прежнему забинтованного запястья. Второй наруч так же легко исчезает с руки Чонгука, и Чимин немного застывает, осматривая запястья в бинтах, почти не дышит. Каким будет следующий шаг Чонгука? А Чимина?        Когда вскидывает голову, сразу же сталкивается с яркими янтарными глазами Чонгука. Тот смотрит… странно. Проникновенно, благодарно, словно Чимин его из рабства спас, а не был его рабовладельцем. Кончики его смуглых ушей снова принимаются дрожать, мимолётно, словно от них исходит необычное тепло — это осознаёт Чимин, стоя слишком близко. Между их лицами едва ли сантиметры.        — Хозяин меня освобождает? — хриплым шёпотом спрашивает Чонгук, запуская стадо мурашек по задней стороне шеи Чимина, которые тот усиленно сдерживает.        Его выражение лица всколыхивает все внутренности: вид искренней благодарности, немного смешливых искорок в глазах и подрагивающие уши. Это… выбивает из привычной колеи.        — Прекрати паясничать, — так же хрипло отвечает Пак. — Это… просто они бесполезные. А в клубе будут смотреться ещё и странно. Ты всё ещё мой пленник, — Чимин поднимает ладонь, где на среднем пальце надет витиеватый перстень, и глаза Чонгука вспыхивают, словно впитывая в себя свет янтаря в кольце. Чимин внимательно за его взором наблюдает.        Смуглые пальцы притрагиваются к Чиминовым, и тот от неожиданности задерживает дыхание. Не знает, что ему делать: выдернуть руку, схватиться за пистолет, который остался слишком далеко — на кровати — отскочить от Чонгука, который рассматривает артефакт из-под пушистых тёмных ресниц.        — Как скажешь, смертный с фетишем на доминирование, — лукаво выдаёт Чонгук и получает толчок в плечо от вздёрнувшего нос Чимина.        — Переодевайся и пошли! — рявкает он, отходя от фэйри на несколько шагов. Почему он начинает так странно на того реагировать? Паку это совсем не нравится.        И всё равно искоса, боковым зрением умудряется увидеть, как Чонгук стягивает маленькую для него одежду, поддевая новую пальцами. Ну, как новую… это одежда Алека. Ту, которую хватило сил забрать из прежде счастливого дома, перед тем как Чимин его сжёг до основания. Охотников хоронят только огнём, Чимин похоронил в огне почти всю свою семью, сжигая вместе с тем и старого себя. Косо следя за тем, как обнажается тело с бронзовой кожей, Чимин ловит себя на обжигающем чувстве внутри и ещё раз утверждается, что всё же не зря согласился на клуб. Ему, кажется, не достаёт тактильности, даже на фэйских придурков заглядывается. Это… просто тело. Просто красивое, нечеловеческое, гибкое тело. В каждой мышце такая чудовищная сила, что мурашки образуются сами собой. Чимин встряхивает головой с ниспадающими распущенными светлыми волосами по спине, колечки тяжело позвякивают у лица, а ободок с демоническими рожками чуть съезжает.        Он сдерживается, больше не смотрит на крепкие руки, мощный разворот плеч и крутые сильные бёдра. Просто дожидается того, пока Чонгук закончит с переодеванием и подходит ближе. Эта одежда ему явно села по фигуре: тёмные брюки выгодно очерчивают сильные ноги, рубашка пусть слегка и натянута на плечах, но подчёркивает смуглость бронзовой кожи. Чимин снова хочет стряхнуть наваждение. Просто мужское тело. Горячее, Ядро, тело.        Он, фыркнув и проигнорировав усмешку фэйри, торопится к выходу, не забыв поправить на голове главный атрибут, за который Эва съест его с потрохами, ведь без костюма их в клуб не пустят.

◇◇◇

       Чонгук жалеет, что прежде вёл отшельнический образ жизни. Ему нравятся свет и яркость города, ему нравится шум смертных, немного торопливых, но таких красивых в своей скорости прожить эту жизнь. У бессмертных всё иначе — они чопорные, они медлительные, слишком зачаровывающие. Магия во плоти. Смертные порой кажутся несуразными и поспешными, но сколько романтики в них — спешащих прожить каждое дарованное мгновение? Сколько прелести в несдерживаемых чувствах? То же двигало Чонгуком, когда он проникся к смертным и выбрал Силь. Он хотел любить так же сильно, жить так же ярко, а застыл в серебрянных доспехах и тяжёлом шлеме. И то в тех доспехах было больше жизни, чем в привычном Чонгуку отчем доме.        Со смертными можно не бояться быть собой — это Чонгук уяснил давно. И даже несмотря на его склочный характер старого ворчуна, выражающегося в брюзжании и шутках, заставляющих Чимина закатывать глаза, ему… комфортно. Он чувствует пульсацию крови по венам, биение собственного сердца. Дома всё время казалось, что фэйри застыл на постаменте гранитным изваянием, что жизнь слишком замедлилась, утратила свою прелесть. Чонгуку четыре тысячи лет и он устал быть бессмертным и бесчувственным. Он хочет ощущать вкус жизни. Теперь снова хочет, потому что морок столетней тоски начинает наконец его отпускать.        И это страшно настолько же, насколько обворожительно — он опять, даже несмотря на остро режущее нутро горе, может чем-то быть заинтересован. Прежде, когда Чимин только украл его из клетки торговца, Чонгук отрицал всё. Отрицал свой интерес, свою живость, свою человечность. Он хотел и дальше прозебать в темноте, думая, будто не заслуживает чего-то хорошего после смерти Силь, после того, как не сумел спасти её. Но теперь, входя в двери красочного клуба со стоящими у входа охранниками, ощущает привкус жизни на языке. Ему однозначно нравится, каким красочным стал мир людей, какие они свободные, отвязные, сильные в своём желании потратить каждую заветную секунду с целью и возможностью.        Музыка грохочет так, что слуху становится больно. Он у фэйри слишком чуткий, и Чонгук даже прикрывает уши руками от звона в висках, пока Эва вдруг не замечает его боль и не кричит что-то в ухо светловолосому смертному, который тут же сталкивается с ним взглядом. Чимин с непроницаемым, но заметно расслабившимся выражением лица подходит к Чонгуку вплотную. Что-то говорит, но уши так болят от грохота музыки, что рябит перед глазами. Проклятая Канарейка кажется таким красивым в лилово-голубом свете софитов клуба, его белая футболка впитывает и поглощает цвета и оттенки, делая их гораздо ярче, а золотая кожа кажется темнее в таком освещении. Чимин прикасается к его предплечьям и тянет вниз, вынуждая снова погружаться в океан из сумбурных звуков человеческой музыки, от которой даже сердце меняет такт своего биения. Чонгук теряется в пространстве из-за обострённого слуха, и Чимин вдруг что-то засовывает в слуховой проход, проталкивая чуть дальше. Кусочек чего-то мягкого и странного. Второй такой же протягивает Чонгуку и намекает воткнуть в ухо, но прежде громко выдыхает прямо в засотрённую раковину.        — Это называется беруши. Воткни в ухо, не то оглохнешь. Эва сказала, у вас очень чуткий слух.        Чуткий до безобразия. И слух этот улавливает голос Чимина среди грохота, воспринимая как нечто ещё более оглушительное, чем басы и биты песни. Чонгук, едва сдержав дрожь в теле от баритона, всё же заталкивает названную вещицу в слуховой проход; становится гораздо легче. Он следует за волнами длинных светлых волос. Повсюду танцующие пьяные люди: они развлекаются, кричат слова песни, различимые даже сквозь выданные Чонгуку беруши. Эвы рядом почему-то нет, и Чонгук принимается оглядываться, пока Юнги не хватает его за предплечье и не тянет за собой — чтобы не потерялся в толпе, растерянный и потерянный от новизны громкого, толкучего клуба, где собралось столько смертных.        Они присаживаются в нише, где совсем темно, Чимин откидывается на спинку высокого дивана, чтобы тут же прикурить сигарету, но Чонгук силится отвлечься от него — такого по-другому непривычного, да только взгляд то и дело возращается к бликам света и софитов на точёном строгом лице. Отблики целуют профиль Чимина, пока тот втягивает щёки, в очередной раз затягиваясь.        — Ну как тебе? — Юнги кажется каким-то слишком воодушевлённым, слишком энергичным для его обычного флегматичного состояния. Через беруши удаётся его расслышать, потому что легче концентрироваться не на орущей музыке.        — Громко, — выкрикивает с непривычки Чонгук, на что и Юнги, и Чимин усмехаются от его реакции.        — Я принесла! — вдруг показывается Эва, неся подносы, напрочь заставленные разномастными бокалами и рюмками, едва ли не роняя половину, пока ставит на столик, за которым они разместились. — Еле выдрала, возле стойки такая толкучка…        Чонгук с интересом разглядывает стаканы.        — Коктейли, — улыбается Эва и протягивает Чонгуку бокал с розово-белой жидкостью внутри. — Это мой любимый, но я пожертвую ради тебя. Попробуй!        Чонгук, очарованный какой-то дико-бешеной магией клуба, принимает стакан. Розовая жидкость пузырится до середины бокала, а пену, пахнущую чем-то сладким, венчает стеклянная трубочка с долькой сочного красного апельсина. Чимин вдруг, потянувшись, крадёт дольку с трубочки Чонгука и отворачивается, как ни в чём не бывало. Эва на него хохочет, пока Пак хмуро жуёт дольку прямо с кожурой.        — Не обращай внимания, он с детства очень любит апельсины, — кричит, силясь перекрыть звуком голоса музыку, Эва. Чонгук бросает на смертного взгляд и словно мысленно для себя что-то помечает.        Коктейль сладкий, даже слишком, но сладость эта перебивается горечью. Конечно, Чонгук знает, что такое алкоголь, однако с коктейлями встречается впервые. Потому, не заметив, всасывает через трубочку весь махом, как-то увлекшись. Юнги приканчивает очередную рюмку и морщит нос, разглядывая с выражением хищника танцпол с извивающимися телами. Чимин отпивает янтарную, кажущуюся в этом освещении красной жидкость, глядя сквозь танцующих людей.        — Вкусно? — ухмыляется он, покачивая стаканом в руке.        Чонгук лишь сощуривается и тянется за очередным коктейлем, теперь за тем, что зелёного цвета.        Чонгуку здесь нравится. Здесь шумно и больно ушам, но здесь нет тревоги и тоски, а на душе вдруг становится так легко, словно алкогольные сладости в стаканах облегчили то, что оную терзало. Здесь есть только танцы, музыка, соприкосновения чужих для друг друга людей в эротичной близости. Чонгук упускает мгновение, когда Юнги пропадает с диванчика, а замечает его уже танцующим рядом с небольшого роста девушкой. У неё кипельно-белые волосы, впитывающие свет и отражающие его, подобно футболке Чимина. Красное короткое платье не скрывает женственных изгибов, и охотник, кажется, полностью ею поглощён. Эва продолжает спокойно тянуть свои напитки, а Чимин выглядит задумчиво, наткнувшись на приятеля и компаньона на танцполе взглядом.        Ему тоже хочется. Хочется выбросить мысли из головы, оставить своё сердце в покое, и отключить чувства на пару часов. Только безрассудство и пьяный туман в висках, забыть на краткие мгновения, кто он и какие преследует цели. Почти не давая себе отдыха, Чимин забывает о собственных потребностях. Его искренне волнует то, что он заглядывался на тело фэйри, которого ненавидит. Заглядывался и оценил чужую горячность и природную привлекательность. Это наталкивает на мысли пойти сбросить пар. Отправиться на танцпол поскорее, найти какого-нибудь крепкого парня. Смуглокожего, наглого и вставить ему в ближайшем тихом месте. Живот скручивает напряжением. Он выпил лишь бокал солодового, но голова уже кружится.        Видя, как Юнги нашёл сегодняшнюю жертву, Чимин поджимает губы. Усилием воли заставляет себя не смотреть на Чонгука и его янтарные глаза, сегодня в клубе кажущиеся закономерными и привычными — на фэйри тут никто не обращает внимания, тут костюмов таких же — целое море.        Не объясняя ничего оставшимся на диване Эве и фэйри, Чимин покидает их. Музыка отбивает ритмы внутри, сердцебиение учащается, а Чимин хочет забыться. Всё будет хорошо, артефакт при нём, Чонгук никуда не уйдёт. Именно так смертный силится себя успокоить, скрываясь от глаз посторонних в толпе на танцполе. Лишь расслабиться, он заслужил эту чёртову ночь.        В голову внезапно бьёт опьянеием. Слишком давно не пил? Так разнесло от бокала… странно… Но Чимин ощущает жгучее желание танцевать, кошмарный тактильный голод. Чтобы стискивать кого-то пальцами и гладить по шее, чтобы, возможно, прямо здесь поцеловаться, выражая намерения. Чимин сегодня просто Чимин. Без целей, кроме той, которую ищет, чтобы запереться в какой-нибудь кабинке без обязательств. А перед глазами стоит широкая спина Чонгука, переодевающегося в их номере. Крепкие ноги, шея, увитая змеями вен, яшмовые хищные глаза.        — Ёбаный фэйри, — шепчет Пак, двигаясь в такт музыке. Его бёдра расслабляются, голова чудится всё более туманной, а руки сами взмывают вверх, вторя движениям танца. Незамысловатого: Чимин просто двигается, смежив веки, просто отдаётся напропалую музыке, и будь что будет.        Из-под век не выжечь янтарные глаза, они словно отпечатались на подкорке и травят Пака изнутри. Дыхание сбивается, когда кто-то касается его пояса тёплыми ладонями. Глаза открывать не хочется, там под веками в его мыслях, совсем уже безсвязных, это узловатые смуглые пальцы касаются его боков, увлекая танцевать. Вот только фэйри остался сидеть с Эвой, кто же в итоге перед ним? Когда приоткрывает веки, видит светлые волосы и очаровательные ямочки на щеках. Парень притискивает Чимина к себе, отирается о его тело, и то отзывчиво начинает гореть нарастающим нетерпением. Ему просто нужно сбросить пар. Без обязательств, без навязчивых мыслей. Чтобы от толчков и задушенный стонов иссякли из рассудка всякие дурные образы. Образы с проклятыми янтарными глазами и лисьим изгибом ресниц.        Чонгук ощущает наплывы раздражения, когда смотрит на танцпол. Его острое фэйское зрение слегка размыто. Это алкоголь?.. Но всё равно фэйри может выцепить светлые волосы и проклятые красные демонические рожки на его голове. Может заметить, как второй смертный вдруг оказывается слишком близко, как он прижимается к вздёрнутому гордо носу Канарейки и смотрит прямо в глаза. Тот не отталкивает, пробуждая нечто бушующее внутри. Чонгук знал, что сдерживать собственную природу окажется тяжело, но не сознавал, насколько. Его дыхание сбивается, он не может теперь даже расслышать бьющую даже через бируши музыку в клубе. Только чужое сбитое от близости дыхание. Он не может сдержаться.        Сознание кажется ватным, фэйри не понимает, когда встаёт, не слышит голоса Эвы и не ощущает её пальцев, вцепившихся в рукав. Он просто движется, ориентируясь на чужое сердцебиение. Раздражает. Раздражает, что к нему вот так фривольно прикасаются. Раздражает, что, судя по запаху в воздухе, который едва фэйри может различить, Канарейке это нравится. Разум оказывается затуманен, и Чонгук этому поддаётся. Он оказывается ведом чем-то иным, выше, чем всё, что его составляет. Древнее и яростнее. Он скользит с природной ловкостью между танцующими, видит светлые длинные волосы в эпицентре человеческой буйности пьянства. Он хочет приблизиться поскорее.        У него тёплые руки, но ощущение от них какое-то странное. Чимин, плавно двигаясь в такт музыке и позволяя своим изгибам быть облапанными чужими ладонями, почему-то ощущает фоновое раздражение. Оно не даёт возбуждению и опьянению овладеть им целиком и полностью, отринуть всё мирское и моральное. Незнакомец перед ним уже откровенно выражает желание, отирается о тело Чимина, и тот ощущает наплыв мурашек, словно что-то к нему приближается. Ему не нравится запах чужого тела: аромат алкоголя, навязчивого сладкого парфюма, естественный запах кожи. Он вызывает желание отстраниться. Но нечто на задворках, нечто животно-возбуждённое всё же непонятно дрожит, словно что-то грядёт.        Чимин не ожидает, что проходящая мимо девушка гребнем своего костюма зацепит его распущенные, запутавшиеся во время танца волосы. Длинные прядки цепляются за гребень, и голова смертного запрокидывается, вынуждая судорожно выдохнуть. Внимание притуплено, реакция замедлилась, и Чимин уже готовится свалиться на пол, не успев вывернуться, как вдруг его тело прошибает сумасшедшей дрожью: его обхватывают за плечи сильной рукой, в нос бьёт злой запах раскалённого донельзя металла, а смуглые пальцы хватают длинные прядки и не дают девушке уволочь голову Чимина дальше. Ободок с рогами демона тихо падает на пол им под ноги, тут же сгинув в толпе, а спаситель выдёргивает, не причинив Чимину боли, его волосы из чужого гребня.        — А ну-ка, — раздаётся мурчаще-бархатно рядом с ухом, и Чимина снова прошибает бешеной волной адреналина. Словно он ждал этого момента появления, словно его предчувствовал.        Шея Чонгука маячит в опасной близости от лица. Смуглая, жилистая, с проступающими под бронзовой кожей венами и ярко выраженным кадыком. Чимин невольно сглатывает. Его голова совсем почему-то не соображает, а танцевать хочется ещё больше, словно Чимин совсем-совсем пьяный. Чонгук истуканом стоит посреди танцпола, а прежнего светленького парня — след простыл. Зато фэйри прямо перед глазами, и это вызывает столько же мурашек, сколько раздражения. Чимин упустил из-за него добычу.        — Чего ты сюда явился? — хрипло выдыхает Чимин, неуверенный, что его расслышали.        — Спасать твою задницу в очередной раз.        — Я говорил тебе не поминать мою… — слова застревают в горле, когда их глаза сталкиваются в контакте. Даже в неровном разноцветном и рябом освещении те продолжают мистически, необъяснимо сверкать. И Чимину почему-то не хочется разрывать зрительную связь. Дыхание становится беспорядочным, он так близко к Чонгуку, тот к нему прикасается, всё ещё держа за плечи.        И тогда Чимин делает то, что в обычной жизни бы себе не позволил, а теперь, ведомый странным судорожным импульсом из нутра… изящно движется, словно продолжая танцевать. Зрачки Чонгука вмиг становятся огромными, почти заслоняя яшмовую радужку, и Паку хочется победно оскалиться. Что же он творит?        Но сознание услужливо отключается, оставляя лишь жар в крови. Чимин хочет танцевать. Чимин до дикости желает, чтобы к нему прикоснулись. Чонгук его желания внезапно начинает исполнять.        Они оба не понимают ничего из того, что сейчас происходит. Чонгук просто ведёт ладонями, почти не прикасаясь, по талии Чимина, а тот внимательно прослеживает каждое движение, затаив дыхание. Фэйри не отводит же взгляда от его лица, дыша через раз. Его разум застелило бешеным сердцебиением и запахом Чимина, отдающим молоком, мёдом и…        — А тебе нравилось, что с тобой делал тот юноша, — вдруг склоняется к его уху Чонгук. — Юнги говорил не разлагаться морально, а что теперь?        — Отвали, — мурлычет совсем опьяневший Чимин, в противовес собственным словам действиями обозначает другое — он обхватывает фэйри за широкие плечи, и спину почти простреливает от этого прикосновения. Жар в коже нарастает. — А ты чего выперся на танцпол, если стоишь, словно статуя?        Чонгук едва слышно хмыкает — за грохочущей музыкой не различить. Зато ощутима исходящая от него вибрация и горячность тела. Ладони фэйри скользят по линии чужого позвоночника, и Чимин откидывает голову назад. Чонгук вдруг двигается так же плавно, с лёгкой добавленной резкостью из-за музыки, как и Чимин. Они оба не понимают, что происходит, словно внутрення дурная сторона повелела им прикоснуться.        — Я-то думал, что такие как ты не снизойдут до варварских танцев смертных, — шепчет Чимин, но его слышат. Чонгук склоняется к круглому человеческому уху, обжигая самый кончик дыханием:        — Музыка в любом из миров музыка.        Его руки вдруг касаются обнажившейся полоски кожи, и Чимин распахивает глаза пошире. Кожу пронзает импульсами, словно он только этого и ждал. В груди жарко, в глотке сухо, смертный уставляется в глаза фэйри и пытается вернуть себе рассудок. Он должен ненавидеть фэйри. Должен оттолкнуть его. Но как? Как, если запах его кожи, отдающей ароматом расплавленного золота, опьяняет ещё сильнее?        — Ненавижу тебя, — одними губами произносит Чимин, а Чонгук ухмыляется.        — Если часто говорить о своей ненависти, она теряет ценность для других.        Чимину хочется его ударить, но туман в голове подталкивает прижаться поближе. Они сталкиваются твёрдыми животами, отираются друг о друга, и Пак не может больше скрыть то, что происходит на танцполе.        — Ты знаешь, — склоняется к его уху Чонгук, — Эва рассказывала тебе об особенностях фэйри? Мы очень хорошо различаем запахи. Не только бытовые, но и запахи тел. Мы можем понять эмоции по запахам, Канарейка.        Чонгук проводит случайно щекой по его щеке, и место касания начинает пылать. В штанах становится до одури тесно, тесно и жарко.        — Запах страха, — выдыхает в скулу ему фэйри. — Запах счастья, — ведёт он губами по подбородку, вызывая в Чимине желание запрокинуть голову и зажмуриться в надежде, что Чонгук прикоснётся к подрагивающему кадыку губами. — Запах желания. Самый острый и самый сильный.        Чимин вздрагивает, когда сильная рука обхватывает его за пояс и притягивает к себе. Откровенно и судорожно дышит, когда Чонгук едва ли не проводит своими губами по пересохшим Чимина, окончательно отрывая ему сознательность из черепа, выбрасывая и растаптывая её к чертям.        — Ядро… — хочет выругаться Чимин, а сам случайно прикасается к чужим губам. Лишь мажет по ним, но его ошпаривает.        У него так сильно кружится голова, что вот-вот стошнит. Тело Чонгука ненормально горячее, кончики заострённых ушей без остановки вибрируют, словно общаются с Чимином. Как и запах калёного золота, обволакивающий с ног до головы. Чимин возбуждён. Его грудь вздымается от каждого выдоха, его бёдра напряжены и прижаты к чужим. Его член стоит колом, каменный и стиснутый джинсами.        И тут Чимина ошпаривает всплеском трезвости среди океана помутнения. Он прижат к фэйри. Прижат всем телом, он только что желал, чтобы Чонгук поцеловал его в шею, провел своими обжигающими губами по золотистой коже, чтобы сжал его задницу, которую Пак велел даже не упоминать.        Чимина ошпаривает, когда Чонгук почти соприкасается с его губами. Пальцы зарыты в тёмные волосы, Чиминово тело будто само этого желает, но смертный вдруг отшатывается от фэйри. Дурно. Нужно выйти на улицу. Это фэйри. Это его враг. Природный враг. Его раб и механизм, нужный, чтобы найти маму. А он, Ядро вас дери, только что почти позволил себе его поцеловать. Дело нечисто… что с ними… что с Чонгуком, у которого глаза почти чёрные от затопившего радужку зрачка?        — На воздух, — едва проговаривает онемевшими губами смертный и судорожно начинает продираться сквозь толпу.        Танцпол словно сумасшедший вертится перед глазами, лица людей искажаются, становясь похожими на ту самую нечисть, в которую переоделись. Чимин ощущает подкатывающую к горлу тошноту, его швыряет в сторону, но чьи-то непомерно горячие сильные руки придерживают его за пояс. Ему помогают выйти на улицу, на задний двор клуба, где неоновый свет вывесок освещает тускло пространство влажного после недавнего холодного дождя дворика. Грязные кирипичные стены шатаются в его глазах, или же это сам смертный грозится встретиться с асфальтом лицом? Он ведь выпил совсем немного, всего бокал виски, почему ему так плохо? Мозг отказывается функционировать, обжигающие смуглые пальцы убирают светлые волосы от лица, а когда Чимин оборачивается на своего спасителя, встречается с чуть сокрытыми за ресницами, почти затопленными зрачками янтарными глазами.        — Отойди, — вспыхивает Пак, пытаясь выкрутиться из хватки фэйри. — Почему ты пошёл за мной? Что тебе от меня надо?        Чимина обжигает смущением изнутри, даже гасит кратко тошноту в животе от воспоминаний, как он самолично прижимался к Чонгуку не далее, чем несколько минут назад.        — Ты едва стоишь на ногах, — голос Чонгука кажется вкрадчивым, и от этого снова скручивает в животе. — Если хочешь, чтобы я вернул тебя на танцпол и кинул под ноги остальным смертным, вместо того, чтобы помочь выйти на воздух, — только скажи.        Чимин гневно сжимает губы и силится вывернуться из тёплых рук. Свет неона — ярко-голубой, но здесь кажущийся тусклее, падает на кончики ушей, выглядывающих между прядей смоляных волос. Они снова подрагивают, почти без остановки. Чимин вдруг ловит себя на мысли, что ему любопытно: что станет, если он дотронется до них — заострённых, смуглых и подрагивающих? С ним что-то не так. Пульсирующее нечто, обжигающее его внутренности, не исчезает. Исчезла только тошнота да стала не такой патовой морока перед глазами. Чимин едва дышит, но уже может стоять на ногах.        — Какого чёрта ты попёрся за мной на танцпол? — выдыхает Чимин, хватая фэйри за грудки.        — Кто сказал, что я пошёл за тобой? — опасно понижает голос Чонгук, почти соприкасаясь с ним носами. Фэйри изнутри подталкивает сумасшествием не остраняться, быть ближе, стиснуть светлые взмокшие волосы на затылке Чимина и жарко выдохнуть в его вдох. Чонгук, кажется, сбрендил, и это не лечится.        — Ты прижимался ко мне, — разгневанно шипит смертный.        — Как и ты ко мне! — не выдерживает фэйри, давит на Пака, вынуждая того пятиться.        Взгляд потемневших карих глаз становится круглым и на мгновение удивлённым, Чимина пересекает взбудораженной дрожью.        — Ты тоже вцепился в меня. Сжал своими руками, провоняв насквозь возбуждением. Ты, Ядро, тёрся о меня, Канарейка, — давит Чонгук, вынуждая Чимина задыхаться от эмоций. Они словно стали ярче, насыщеннее, такие не получится сдержать и внутренне задавить.        Чимин просто толкает фэйри в грудь, вынуждая отойти на шаг, но тот вместо этого хватает его за запястья. Не больно, чтобы большим пальцем провести по самой линии сгиба, где проступают синие-синие вены, в таком освещении кажущиеся ещё отчетливее. Чимин забывает вдохнуть. В его рассудке пульсацией по вискам струится обжигающее желание. Его так много, что впору сойти с ума.        Ударить его.        Оттолкнуть его.        Пнуть его.        Притянуть к себе, сжав тёмные волосы в кулак.        Свернуть ему за спиной руку, вжимая щекой в грязную кирпичную стену.        Укусить его — за гордый волевой подбородок, за нижнюю губу, следом за верхнюю, за жилку, бьющуюся вместе с пульсом на шее.        Поцеловать его, вжимая в проклятую стену, или же быть самому вжатым в неё вспотевшей спиной, к коей прилипла белая футболка.        Трахнуть его. Прямо здесь. Прямо сейчас, дико, горячо, отвязно, спустить чёртовы брюки собственного отца и встать перед проклятым фэйри на колени. Унизиться, но приоткрыть губы.        Весь мир без остановки кружится перед взором, Чимин то ли отталкивает Чонгука, то ли подаётся ему навстречу, пока смуглые пальцы стискивают запястья. Тот подталкивает смертного ближе к тёмной холодной стене и вынуждает коснуться её лопатками. Дыхание спирает от того, что его мысли становятся не просто образами в воспалённом рассудке, а реальностью. Он раздражается, когда собственные дрожащие пальцы зарываются во влажные у корней тёмные волосы, когда они сжимаются, вынуждая фэйри запрокинуть голову назад. И его янтарные глаза хищно сверкают в полумраке заднего двора клуба.        — Отпусти меня, не прикасайся ко мне, — почти рычит от злости и дикого возбуждения Чимин, ощущая трезвую прохладу спиной, но неблагоразумно от неё отворачиваясь.        — Спешу напомнить, смертный, — хрипит тот, глядя из-под полуприкрытых век и сверху из-за задранной головы, — ты меня сам держишь. Может, уберёшь свою ногу?        Чимин судорожно опускает взгляд, видя, что его свободная рука стискивает тазовую косточку Чонгука, а бёдро, утянутое джинсами, протиснулось между крепких ног. Ему нечем дышать. Ощущение, словно тело живёт собственной жизнью отличной от той, что проецирует разум. Ему всё ещё тесно в штанах, но он разжимает пальцы, отталкивая Чонгука от себя. Прикосновение к кажущейся каменной груди опьяняет. Он вдруг ощущает зуд в каждом пальце, в губах, во взмокшей пояснице. Его толкает, тянет, растягивая сознание и уродуя остальной мир. Но только не Чонгука напротив, который потирает глаза. Кончики его проклятых ушей так и продолжают дрожать.        Чимин сейчас сдохнет, ей-богу. Он сейчас поедет крышей, именно такое ощущение складывается, когда Чонгук отдаляется и пятится от него. Словно замедленно, словно совсем со стороны, Чимин наблюдает за тем, как собственные руки тянутся снова, против его вопящей гневом злобы и ненависти, которая не может больше сокрыть плещущегося в крови желания. Ладонь скользит по мокрой шее Чонгука, а тот смотрит на смертного уже нормальными янтарными глазами. Пальцы Чимина снова зарываются в волосы, так, как хотелось на танцполе, как жгло изнутри нуждой, прежде чем грубым движением притянуть к своему лицу. Дыхание его ошпаривает, оставляет красные следы на щеках. Чимин сам проводит пересохшими губами по устам Чонгука, а тот застывает, глядя на него из-под ресниц.        — Канарейка…        — Я должен остановиться, — мученически выдыхает Чимин. — Я должен…        — Так остановись, — шепчет между его губ Чонгук. — Возненавидишь ведь меня ещё сильнее.        — Я не могу, — почти испуганно, высоко проговаривает смертный, совсем дурея. — Не могу.        Губы сталкиваются, и Чимину не удаётся распознать, кто сделал к этому последний шаг. Рот Чонгука его обжигает, выбивает всякий кислород, выжигает его своим присутствием из лёгких. Чимин, отвечая на его поцелуй с таким же запалом, чувствует, что в этот момент умирает. То ли кожа фэйри особенная, то ли их слюна тоже имеет в себе магию, но когда Чонгук обхватывает его руками и с силой втискивает в стену, Чимин стонет. Горячо, гортанно, прямо в рот, едва не спустив в штаны только от того, как кончик чужого языка проскальзывает между губами. Чонгук судорожно ловит приотрытым ртом стон смертного, его уши почти издают тихий звук, они сильно дрожат — самые кончики — и Чимину вдруг кажется, что они… мерцают.        Пальцы тянутся к ушам фэйри — главному отличию от его собственных — невольно. Дрожащими подушечками Чимин обводит рисунок ушной раковины, порванную и зажившую мочку с неровным шрамом, пока обхватывает язык Чонгука губами и буквально всасывает его в рот. Низ живота пронзает токовыми импульсами, поцелуй кажется дракой — на том оба и граничат, то ли ударит, то ли доведёт до оргазма. Чимин начинает ощущать, как дрожит каждая клеточка его тела.        — Фэйский придурок, — шепчет между влажными поцелуями смертный, поглаживая кончики его ушей, отчего Чонгук издаёт низкий короткий звук и вцепляется в наглые пальцы, обласкивающие слишком чувствительную зону.        — Не трогай их, чёртова Канарейка, — с вдруг ставшим чётче акцентом, с урчащей буквой «р» выдыхает Чонгук, впившись в ладонь пальцами.        — Не указывай мне, — хрипит Чимин и тянется к ушам губами, вдруг с отъявленным желанием обхватывая мочку Чонгука.        Его член стоит и кажется, что он сейчас взорвётся от напряжения. Хочется потереться о фэйри, который прижимается к нему, который тоже возбуждён до предела, и ему тесно в джинсах, выданных смертным. Чимин прикусывает кончик его уха, вынуждая фэйри закусить губу и низко простонать. Крепкие узловатые пальцы начинают подрагивать, они сильно стискивают бока, пробравшись под футболку, оглаживают золотистую кожу.        Желание сбежать от Чонгука отходит на второй план, желание вмазать ему превращается в нужду спуститься пальцами по его животу, расстёгивая рубашку и почти отрывая драгоценные прежде пуговки. Желание становится слишком горячим, Чимин толкается бёдрами вперёд, целуя фэйри снова в припухшие губы. Он пахнет горячим расплавленным золотом, так вынуждает вертеться окружающий мир в зрении смертного, концентрируясь только в нём одном. Это что-то за пределами здравого рассудка, Чимину кажется, что умрёт он сейчас и правда, если не поцелует Чонгука ещё хоть раз.        — Чимин, — громом рокочет его низкий голос над ухом. — Чимин, ты должен остановиться. Что-то не так.        Но Чимину всё так. Чимин не видит ничего плохого ныне в удовлетворении похоти, он стискивает таз Чонгука ладонями и вынуждает проехаться пахом по его собственному, а после тягуче громко стонет.        — Канарейка, — убирает его ладони фэйри, словно очнувшись ото сна, — я бы очень хотел, чтобы ты продолжил. Но что-то не так, слышишь меня? — пытается достучаться до смертного он, обхватив за лицо.        — Всё так, — раздражённо гаркает Чимин, пытаясь выкрутиться. Его судорожно дрожащие пальцы вцепляются в ремень брюк Чонгука и вытаскивают его из шлёвок, расстёгивая. — Ты меня не хочешь? — почти обиженно воззряется смертный на фэйри, вцепляясь в пуговицу и бессильно пытаясь её вырвать из петельки. — Я не привлекаю?        — Хочу, — одними губами молвит Чонгук, удерживая полыхающее лицо Чимина, испарина копится на лбу, над верхней полной губой. — Очень хочу, Канарейка, — склоняется он ближе, а кончики пальцев Чонгука что-то начертают на пухлых исцелованных губах. — Привлекаешь и ещё как, — снова доносится его голос до сознания, а фэйри продолжает что-то чертить на устах Чимина. Тот справляется с пуговицей, и вжикает под манипуляциями ширинка чужих брюк. Дыхание фэйри сумасшедше сбивается, но странные действия он не прекращает. Чимин почти проскальзывает пальцами по дрожащему животу под резинку нижнего белья фэйри, а тот судорожно дрожит, изрекая: — Хочу, но не так.        И целует отрывисто, почти причиняя боль. Чимина обжигает ею по всему телу, смертный вскрикивает от пульсирующей энергии в венах. Мир перестаёт кружиться, когда Чонгук отстраняется, воздух становится накалённо-холодным, Чимин тут же начинает дрожать от холода в тонкой футболке на теле. Его рассудок мгновенно трезвеет — нет больше кумара желания, давящего снизу — из-под резинки взмокшего из-за возбуждения белья. Нет удушающей нужды, лишь потерянность и непонимание. Секунду назад он готов был отдаться своему врагу, уже засовывал руку ему в трусы, почти умоляя о большем. А теперь ошарашенно-трезво уставляется на то, как Чонгук, не глядя на него и стараясь спрятать свою реакцию, застёгивает штаны обратно и засовывает ремень вновь в шлёвки.        — Что ты сделал со мной? — с ужасом высоко произносит Чимин. — Что, блять, ты со мной сделал?!        — Привёл в чувство, — как-то жёстко выдаёт Чонгук. — Нас чем-то опоили.        Внутри Чимина рушится что-то вроде гордости. Он едва не трахнулся с фэйри под чем-то. И с лица исчезают всякие краски, потому что Чимин под кумаром опьянения действительно этого хотел.        Задняя дверь клуба вдруг распахивается, прерывая их. Из неё вываливается растрёпанный Юнги, удерживающий на спине, кажется, безсознательную Эву. Тонкие девичьи руки плетьми повисли вдоль плеч охотника, ведьминская шляпа, как и ободок с рогами Чимина, давно потеряна.        — Ядро их сожги! — выдыхает Юнги, торопясь к Чимину. — Вы как? Эти скоты на баре, похоже, подсыпают в коктейли Маковую пыль!        Чимина пронзает импульсами шокированной злобы.        — Нормально, — хрипло отвечает он, сразу же начиная осматривать сестру. Эва просто отрубилась и пускает пьяные слюни на спину Юнги.        — Она взбесилась на танцполе, а потом, когда я вытаскивал её оттуда, просто отрубилась.        Гнев струится по плечам и груди, Чимин едва сдерживается. Но накатывающая после опьянения слабость вынуждает мышцы быть желейными.        — Маковая пыль? — ошарашенно спрашивает Чонгук, приближаясь. От одного его голоса тело смертного пронзает сумасшедшей, злой и отчасти непонятной горячей дрожью.        — Наркотик на основе макового молока, — выдыхает Юнги.        — Мы должны попасть в «Дом Ангела», — перехватывает у охотника Эву Чимин и подхватывает под коленями и лопатками, унося прочь, чтобы выйти в переулок, откуда они смогут добраться до отеля, где остановились. Голова девушки запрокинута, розовые волосы рассыпаны от лица.        Это всё вызывает насторожение. За Чимином всегда охотились. Из-за долгов, из-за обманов и краж, которые были необходимы, чтобы выжить все эти десять лет. Но последняя неделя пробуждает плохое предчувствие, что охота за их головами только по-настоящему начинается. И Чимину не удаётся избавиться от этого дурацкого предчувствия.

◇◇◇

       Эва спит безвольно на кровати, фэйри не слышно и не видно, словно он замолк и не желает даже подначивать, когда Чимин стоит на балконе и затягивается сигаретным дымом, глядя на предрассветный Нефрит. Из головы не уходит сумбурная масса мыслей, она тянет к душе свои сомнительные когти, обещая Паку сумасшествие и бессонницу из-за произошедшего. На баре в коктейли всыпали им Маковую пыль, и от этого они с Чонгуком почти одурели. Как и Эва. Видимо, Юнги, пивший шоты, не поддался такому воздействию или же его организм уже слишком прожжённый, кто знает. Но то, что происходило между ним и фэйри в закоулке заднего дворика клуба, не перестаёт терзать душу.        Его собственное, умопомрачительное желание, чтобы это существо к нему прикоснулось, пожар в груди, почти сжёгший рассудок, его просьбы, его прикосновения и сбитое дыхание. Это всё наркотик. Это всё дурное влияние извращённого разума.        Балконная дверь хлопает, и Чонгук топает по бетонному полу балкона, вынуждая тело напрячься, Чимин стискивает окурок, прежде чем выбросить его прочь. Он должен сказать, должен очертить барьером произошедшее. Это всё было не по-настоящему.        — Чонгук, послушай… — начинает смертный, вздёргивая взгляд на собеседника. Его голос почему-то предательски начинает садиться, наверное, это от февральского холода, царствующего на балконе. — Всё, что там случилось, это бред. Это Маковая пыль.        Фэйри не двигается, не сводит взгляда с горизонта, а черты его смуглокожего лица кажутся острыми.        — Буду считать себя опороченными. Смертные накачали меня наркотиками, — почему-то мрачно вставляет фразу Чонгук, вынудив Чимина напрячься. — Слава Ядру, я успел снять их действие.        — Ты? — изгибает бровь Чимин.        — Я, — разворачивается к нему фэйри. — Ещё немного и кто-то бы пострадал. — Чимин заметно мрачнеет. — А то твой напор был так велик, что я стал побаиваться. За свою задницу. Ну, или за твою.        Щёки мгновенно вспыхивают, Чимин молится на темноту, скрывающую его эмоции от наглого фэйского придурка.        — А, ну спасибо, — язвительно выдыхает он, достав очередную сигарету и прикурив. Дым сизой струйкой тянется к тёмному полотну неба.        — Да пожалуйста.        — Это был сарказм, — шипит Чимин, ощущая учащающееся сердцебиение.        — Спасибо за пояснение, Канарейка.        — Ой, сгинь с глаз! — машет ему рукой на балконную дверь Чимин. Лицо фэйри всё ещё выглядит мрачным, словно свинцовые грозовые тучи. — Ты так смотришь на меня, словно это я виноват в том, что нас накачали. Я не хотел идти в бары и клубы… — Чимин гневно выдыхает, совсем не понимая, почему вообще спорит и ссорится с ним в данный миг. Он замолкает и стискивает челюсти.        — Да никто не виноват, — вдруг более расслабленно выдаёт Чонгук, спрятав кисти в карманах брюк. — Я просто злорадствую, что в очередной раз спас твою задницу.        — Оставь мою задницу в покое, — гаркает смертный. — И вали спать, будь так добр, — уже чуть спокойнее выдыхает Пак, затягиваясь и впуская табачный дым в лёгкие. Чонгук лишь хмыкает и разворачивается ко входу в номер. — И вообще, я предпочитаю быть сверху, — бубнит Чимин, словно запамятовав об остром фэйском слухе.        — Ну, значит, в этот раз я спас свою задницу. Хотя, кто знает, как бы обернулась ситуация, — хитро растягивает губы Чонгук, глядя на разгневанного Чимина через плечо. — Я люблю переворачивать всякие позиции в свою пользу.        Чимин снова яростно вспыхивает, негодуя ослабше на наглого осла с острыми ушами. Он стягивает с ноги ботинок и с рёвом запускает вслед голове фэйри, однако тот ловко и быстро скрывается за дверью, а обувь едва не прилетает в лицо решившего выйти на балкон Юнги. Тот с возмущённым тихим воплем — лишь бы не разбудить отрубившуюся Эву — ловит ботинок Чимина и закрывает за собой балконную дверь.        — Я немного не хочу получить по лицу, — пихает больно он обувку в живот Чимина, а тот мрачно и молчаливо, зажав сигарету между губ, натягивает его обратно на зябнущую ногу. — Чёрт, приключения, о которых я мечтал в детстве, настигают меня сейчас, когда их уже не хочется. Я слишком старый для этого дерьма.        — Тебе нет тридцати, придурок, — тихо бубнит Чимин, на что Юнги усмехается и тоже прикуривает, искоса поглядывая на то, как смертный сбрасывает с высоты четвёртого этажа серый пепел.        — Я уже чувствую себя, будто мне триста, — флегматично тянет он, а Чимин силится погасить возрастающее с каждой минутой раздражение.        — Ты тянешь время и кота за яйца, — выпаливает Пак. — Выкладывай, что тебе от меня надо?        — Я просто хотел сказать, что смотрел бокалы, пока Эва танцевала, — тихо говорит Чимин. — В твоём было больше всего. Те коктейли, что пили Чонгук и Эва тоже хороши, но на стенках твоего осталось очень много.        — К чему ты клонишь? — изгибает бровь Чимин. Юнги не докуривает до половины сигарету, просто позволяя ей тлеть между пальцами.        — У меня какое-то плохое предчувствие, — с каменным лицом выговаривает Мин. — Словно это… не просто подсыпанное в баре, словно есть какая-то цель и некое следствие к ней, но я не могу соотнести всё происходящее. Что-то дурное творится, Чимин. Я всем нутром охотничьим чую, что это — цветочки.        Охотник тушит недокуренную сигарету и выбрасывает её с балкона, пока Чиминова никотиновая палочка продолжает источать сизый тонкий дым.        — И… Чимин, — вдруг тихо-тихо произносит Юнги, уже развернувшись, чтобы уйти. — Я знаю, что ты в курсе, как работает Маковая пыль в теории, но не забывай: наркотик не создаёт ничего. Он усиливает то, что уже было внутри в сотню раз. С тобой ничего не было из-за такой дозы?        Юнги внимательно буравит спину Чимина взглядом, словно хочет допытаться, а Пак лишь смотрит вниз — на дремлющую с наступающим рассветом часть Нефрита. Город снова окрашивается в серо-синий с рассветом, гаснут вывески ночных заведений, а исчезающие звёзды становятся ярче на сереющем небосводе.        — Мне просто стало плохо и тошнило, — безучастно отвечает Чимин, и Юнги, тихо вздохнув, покидает его, чтобы поспать.        Чимин же, стиснув почти до треска челюсти, сжимает всё ещё тлеющую сигарету в кулаке. Желваки на его скулах ходят ходуном от простирающихся безумных мыслей и брошенных Юнги слов. Усиливают то, что уже есть внутри в сотню раз, значит? Чимин даже раздумывать об этом не хочет. Ощущая жжение в обожжённой ладони, Чимин грязно плюёт себе под ноги ругательством и сползает, чтобы сесть на корточки, ошалело уткнувшись лбом в холодное балконное ограждение.               Усиливает почти в сотню раз, доводя желанием до полубезумия. Нет, Чимин отказывается в подобное верить, в чёртовы бредни, Ядро их сожги.