Визави

      Они покидают пределы Нефрита ещё затемно. Чимин управляет машиной, пока Юнги дремлет на заднем сиденье рядом с Эвой, слепо смотрящей в окно на объятую огнями фонарей трассу. Чонгук почему-то занял место рядом с ним и теперь тычет на кнопки магнитолы, то и дело переключаясь с радиовещания на музыку, а глаз смертного начинает медленно дёргаться. Тот случай в клубе подкосил его самообладание; не выходит из головы, как бы Чимин ни старался прогнать назойливые образы. Старается списывать всё на долгое отсутствие близких отношений с кем-либо, на наркотик, подсыпанный в бокалы с коктейлями, на что угодно кроме того, что на самом деле является труднопредставляемой правдой. Чимин в тот момент хотел Чонгука. Словно бы ждал его неминуемого появления на танцполе, он не отталкивал фэйри, когда тот прикасался в гуще беснующихся людей, сам притянул Чонгука к себе и почти запустил ладонь в его нижнее бельё, желая прикоснуться к тому сокровенному, что там находится.        Ещё и слова Юнги о Маковой пыли; это выбивает из колеи, нервирует, раздражает. Косясь на дурачащегося с магнитолой фэйри, у Чимина возникает закономерный вопрос: Чонгук что ли и правда настолько долго жил в изоляции, что обыденные для них предметы и привычки фэйри чужды? Чимин боковым зрением продолжает за ним наблюдать, стараясь слишком сильно не отвлекаться от дороги. И тягостные мысли о том, что почти случилось, и случилось бы, ежели фэйри не взял бы себя в руки, нагоняют на Чимина мрак. Кожа едва ли не покрывается мурашками от воспоминаний о том, как соприкасались их губы, Пак гонит от себя образы, твердя: я ненавижу его, он — вечный враг смертных, беспардонное существо с синдромом бога, не знающий и толики уважения к смертным. У него очень горячие ладони и жёсткие губы, от соприкосновения с которыми мурашки струятся по позвоночнику, пронзая каждое нервное окончание возбуждённым импульсом, так, что они сами начинают искрить, словно оголённый провод. Чимин ощущает, как у него на задней стороне шеи дыбом встают короткие светлые волоски.        Что было бы, если бы они всё же не удержались? Если бы Чонгук не пришёл в себя и не остановился? Чимин бы позорно позволил магическому созданию сделать с собой всё, что душе угодно. Потому что в тот миг и правда был готов на подобное. Но он встряхивает головой, отгоняя безрадостные мысли о том, что мог бы быть оттраханным смуглокожим фэйри на заднем дворе клуба. И наивно лжёт себе, когда от этих мыслей кожа горячеет, лжёт о том, что ему бы, конечно же, не понравилось.        Чонгук снова клацает кнопки, и Чимин, нервно цокнув, протягивает руку, чтобы выключить магнитолу, веля фэйри прекратить баловаться, словно маленькому. Но внезапно их пальцы соприкасаются, кожа почти воспламеняется в месте касания, и Чимин невольно затаивает дыхание. Это что ещё такое? Никаких замираний внутренностей рядом с фэйским придурком! Словно ошпарившись, Чимин одёргивает руку и продолжает вести машину, уставившись перед собой. Он всеми фибрами ощущает, как Чонгук всё это время за ним наблюдает, почти не отводя взгляда. От этого кончики ушей горят.        — Слушай, — заводит тему Чимин, бросив беглый взгляд на сопящих на заднем сиденье спутников. Словно не желает быть подслушанным, — ты так реагируешь на обыденные для смертных вещи, словно все сотню с лишним лет пробыл в полной изоляции.        — Недалеко от правды, — спокойно пожимает Чонгук плечами, провожая огоньки световых шариков в фонарях — за день это изобретение подпитывается солнечным светом, чтобы заливать им же, скопленным, трассу ночью. — Я сто лет жил в изоляции.        Чимин дуется. Он снова уходит прочь от ответов, не желая быть откровенным. Учитывая, что фэйри не способны лгать, Чонгук постоянно уходит от щекотливых тем без особого труда. Бросив взгляд на него, Чимин сводит брови к переносице. Чонгук же, завидев это выражение лица, сразу же принимает совершенно невинное обличье и клыкасто улыбается, растягивая губы.        — Что?        — А нормально ответить нельзя? — вздёргивает бровь Чимин.        — О, а чем тебя не устраивает мой ответ? Я ведь ответил на твой вопрос.        — Хорошо, — пыхтит Пак, — хочешь поиграть… Где ты жил всё это время?        — В доме.        — В каком районе Нарт-Ок?        — В отдалённом от того, в котором мы находимся в данную секунду.        — Да Ядро тебя задери, сраный фэйский придурок! — возмущается Чимин, но вдруг смолкает, когда салон автомобиля заполоняет звуком низкого бархатного смеха.        Чонгук смеётся, показывая заострённые клыки и сощурив янтарные глаза. Чимин на него уставляется, не забывая поглядывать на дорогу. И снова эти проклятые мурашки по задней стороне шеи. Чимин не придурок: он может признать, что при всей потусторонней внешности, Чонгук невообразимо красивый мужчина. Что у него правильные и изящные черты лица, живые хищные глаза, соблазнительный изгиб губ. От себя он старается размышления об этих губах отогнать подальше, потому что, стоит им просочиться в рассудок, как на языке вспыхивает привкус плавленого золота. Чимин отворачивается так резко, что металлические колечки у его лица вздрагивают.        Чонгук наблюдает за ним ещё несколько мгновений: обводит взглядом насуплившееся лицо и сведённые к переносице брови, а после только отвечает:        — Я жил рядом с Пустошью. На самой границе, где нет обитателей смертной расы.        Чимин переводит взгляд на него снова, не моргая, буравит карими глазами.        — Почему?        — Ну, сам посуди: вряд ли бы кто из смертных обрадовался моему присутствию. Это сейчас, спустя век после Восстания, я уже стал из разряда почти сказочных существ, особенно для непосвящённых, которые знают только краткую историю, — внезапно становится разговорчивее фэйри. — А тогда… в первые годы после войны я бы стал предметом охоты. Потому для меня логичнейшим вариантом было стать тише воды, ниже травы.        Чимин понятливо моргает, снова возвращая внимание к тёмному полотну дороги.        — Что ты делал всё это время?        — Существовал.        Ответ вызывает мурашки по коже, такие же холодные, каким вдруг становится лицо фэйри. По всей видимости, ему не очень хочется вспоминать обо всём, что происходило в эти годы. Чимин больше не собирается ничего спрашивать, как вдруг сам Чонгук тихо добавляет:        — Мне нечего было делать. Я занимался… расчисткой Пустоши. В первые годы сжигал и хоронил тела, убирал обломки, пытался вернуть почве плодородие. Но магия тех дней уничтожила этот регион ровно настолько, чтобы там ничего не прижилось. В остальное время… я тренировался, охотился. Да и всё. Ужасно разнообразно, правда? — ухмыляется фэйри, словно пытается свести довольно серьёзный разговор в сторону шутки.        Чимин ничего не отвечает. Ему хочется поджать недовольно губы. Даже несмотря на то, что он уже перестал испытывать такую зверскую агрессию в сторону Чонгука, всё ещё не может забыть и отпустить всего. В частности его сущность. То, что Чонгук — фэйри, для Пака красная тряпка матадора. Он слишком болезненно воспринимает его суть, после слов чудища, обвинившего высшую расу, то бишь, самих фэйри, в том, что случилось с его семьёй. Чимин всё ещё хочет найти ответы и всё ещё не может простить фэйри за то, что когда-либо происходило на их Континенте.        Он замолкает, снова погружаясь в собственные мысли. Почему-то рисуется в голове образ Чонгука, такого же, как и сейчас, только в латных доспехах того времени, которые как-то показывала ему Эва. То, как Чонгук тягает тела погибших, как складывает погребальные костры, а после долго с таким вот каменным и нечитаемым выражением, как сейчас, смотрит, как огонь выбрасывает в небо снопы искр, отдавая дань памяти погибшим.        — Ты сказал, что твой лучший друг погиб у тебя на руках. — Чонгук переводит взгляд на Чимина, моргая так медленно, что кажется нереальным. Он застывает, как может только сам: недвижимой статуей, и вынуждает этим Чимина передёрнуть плечами.        — Сказал.        — Что тогда была за война?        — С соседствующим континентом. Это была война за ресурсы. И когда опасность нависла над Королём, мы, Стражи, выступили на его защиту.        — Он тоже был Стражем? Кто вообще эти Стражи? — вдруг внезапно прорывает Чимина, и тот не замечает, как начинает заваливать его вопросами. Фэйри только тихо вздыхает.        — Стражи — это элитное войско правящей семьи. Короля и его наследников. Стражи всегда рядом с правителем, всегда готовы оберегать его покой. Обученные высшему пилотажу в магии, лучшим боевым искусствам и техникам исцеления. То, что я делал с тобой, не каждый фэйри способен вытянуть. Стражи обучаются в течение многих лет, в том числе и Пророчицей.        — Той полубогиней? — вздёргивает бровь Чимин.        — Именно.        — То есть, ты её видел.        — Отчасти. Большую часть обучения для меня я проводил со жрицами Пророчицы. Они имеют почти тот же статус и способности, что и она. А саму её… видел в далёком детстве.        Чимин кивает, словно взяв на заметку.        — Так что там со Стражами?        — Чего это тебя пробило на разговоры? — изгибает смоляную бровь фэйри, вызывая со стороны Чимина недовольное сопение.        — Скучно. Что там со Стражами?        — Я уже сказал, что это элита фэйской армии, телохранители Короля.        — Твой друг был Стражем?        — Да, — кивает Чонгук. — Его звали Хантер.        Хантер. Охотник. Интересное имечко. Чимин молчаливо переваривает информацию. И сам отчасти не знает, что на него нашло, раз решил приставать к фэйской заднице с вопросами. Просто… просто… Чимин не хочет придумывать отмазок. Просто задал вопросы и всё.        — Как он погиб? — тише спрашивает Чимин.        У него вот не было никогда настоящих друзей, кроме Эвы. Она была и в детстве его верной спутницей, и после гибели семьи — единственным близким человеком. Так что понятие дружбы для Пака достаточно размыто.        — Он закрыл меня собой, — вдруг слишком тихо выдыхает фэйри, но тут же берёт себя в руки, не успевает Чимин поймать выражение лица, не сокрытое за золотой маской. — Мы были почти как братья, но он закрыл меня собой от удара противника в спину. И получил смертельное ранение.        — Разве фэйри можно смертельно ранить? — скептически спрашивает Пак.        — Не боги мы, Канарейка. Нас можно убить. Мы можем умереть даже от старости, если перестанем желать жить. Наше желание — основа основ. Оно подпитывает внутреннее Ядро, магию, которая плещется в крови.        Чимин ещё недолго молчит, глядя на спящих позади попутчиков. Мысли вертятся из стороны в сторону. Приходит сравнение, что всё же в чём-то они — смертные и фэйри — быть может, окажутся похожими, но их Пак сметает прочь, не желая давать развития.        — И он умер на твоих руках.        — Умер, — ровным тоном отвечает Чонгук.        Он замолкает, словно всем своим видом показывает, что не хочет продолжать эту тему, и Чимин ненадолго затыкается. Просто ведёт машину, иногда зевая. Юнги вскоре просыпается и хлопает Чимина по плечу, веля уступить место за рулём до ближайшего населённого пункта. Чимин позволяет ему сесть за штурвал, а сам роняет голову на колени сестры и, укутанный её теплом, тут же отрубается. И ему снится янтарный огонь в глазах, почему-то отражающийся в красивых золотых доспехах с изображением крыльев на литой поверхности. Смуглая кожа кажется ещё темнее, а смоляные волосы собраны в плотную тугую косу. В его ушах тогда покачивалось сразу две серьги, а взгляд и правда казался расплавленным тягучим золотом — пронизывающий до самых дальних косточек, но всё ещё смешливый, несмотря на бушующее там пламя. Почему-то вспоминаются легенды о пегасах и о героях с щитами и мечами наперевес, словно небесных всадниках, сходящих с облаков на землю.        Не дай Ядро, чтобы у Чонгука были крылья, он ведь всем покоя бы не дал… именно это крутится в голове, когда Чимин засыпает, глядя в сознании на золотые доспехи фэйри, невесть откуда нарисовавшиеся в воображении.

◇◇◇

       Рынок небольшого городка, конечно, не сравнится с масштабами миллионников, но тут и вероятность напороться на полицейских существенно ниже. В таких маленьких городах они гораздо ленивее, нежели в муравейниках, разнеженнее, потому что каждая собака друг друга знает. Чимин бредёт между рядов, спрятав волосы под капюшоном от вдруг начавшего срываться с неба мелкого дождя, Эва с любопытством разглядывает товары, а охотник и фэйри о чём-то тихо переговариваются. Они словно бы сдружились за такой краткий срок, и Чимину хочется от этого прыснуть.        Он велел им зайти на рынок, чтобы всё же пополнить припасы и, быть может, найти что-то интересное и необходимое для путешествия по полуострову и Рубиновому острову. Им в любом случае придётся пересечь полуостров без имени и названия: паром идёт только туда, до туристического уголка, на Рубиновый же остров попасть не так просто — придётся найти лодку и добираться вплавь до самого пристанища фэйцев. Так что было бы неплохо запастись как следует до того, как они пройдут последний человеческий привал.        Чимин замирает возле фруктовой лавки. Каждый плод выглядит до ужасного соблазнительным, особенно его любимые апельсины — с красно-оранжевыми боками и точечками на кожуре. Наверняка сладкие. Но, сглотнув, Чимин понимает, что сметёт апельсины в первый же привал, а количество золотых монет у него ограничено. Он замечает, как лукаво на него посматривает Чонгук, но от взгляда его отмахивается, только продолжает дальше лавировать между прилавками. Берёт солёного мяса, сыра, немного хлеба на ближайшую дорогу. Пару бутылей для воды из хорошего пластика да пополняет запасы патронов в оружейной лавке — вот без чего, как показала практика, им не выжить, так это без патронов. Эва заглядывается на книгу в лавке, стоящую на витрине, и только грустно вздыхает, тоже осознавая, что им её не потянуть — её рюкзак и без того переполнен драгоценными томиками, которые тянут плечи назад и мешают идти. А ведь по острову придётся передвигаться пешим ходом.        — Эй, не расстраивайся, — вдруг толкает её плечом Чонгук, привлекая внимание Чимина, тут же обернувшегося, — в Солевом дворце обширная библиотека. Просто рай для тебя.        — Солевой дворец? — удивлённо хлопает глазами Эва.        — Да, дворец Короля Фэ, — кивает Чонгук. — Там много книг. Особенно магических и крайне опасных.        Эва сияет от этой информации, а Чимин что-то сомневается, что их пустят даже на порог к дворцу, придётся, вероятнее всего, пробиваться силой. Если одна фэйская задница не подсобит. Однако прибытие в Заз кажется Чимину настолько туманным. За все десять лет странствий он был так зациклен на том, чтобы найти способы туда добраться, что никогда не предполагал, что будет делать, попади он к цели.        — А ещё там есть фруктовый сад, — вдруг чуть громче произносит Чонгук, и Чимин навостряет слух, хотя виду пытается не подать. — Много вечноцветущих плодовых деревьев. Яблони, сливы, персики… апельсины.        Чимин хочет фыркнуть. Это фэйри его так задобрить пытается или сменить гнев на милость? Наличие в Заз апельсинов не умалит отвращения к данному месту.        Его голос вдруг затихает, вынуждая Чимина обернуться: Чонгук застыл рядом с прилавком старьёвщика и что-то рассматривает. Не удержавшись, смертный подходит к нему, тут же замечая тонкий серебряный клинок. Это… не кинжал, но и не тяжёлый меч. Что-то среднее.        — Тамбра, — выдыхает Чонгук. — Клинки Валькирий.        — Что? — моргает Чимин. Эва оказывается тут как тут.        — Крылатые фэйские всадницы! — благоговейно выдыхает она, рассматривая клинок в руках Чонгука.        — Да о чём речь… — бесится Чимин, пока Чонгук рассматривает тамбру.        — Они похожи на нас. Были, — поясняет фэйри. — Валькирии погибли ещё задолго до того, как я родился. Они были искусными воительницами, фэйскими женщинами, пред которыми готовы были воины преклонять колени. Их лошадьми были пегасы, — Чимин вдруг вспоминает свой сон. — Но Валькирии погибли в первой войне с демонами, когда король Расщелины решил захватить Нарт-Ок. Они защитили наш дом ценой собственных жизней.        Почему-то Чимина пробирает мурашками. Ему лишь накануне прибытия сюда снились пегасы из старых легенд, рассказанных Эвой, золотые доспехи с изображением крыльев. Это вызывает… холодный импульс, раскатом прокатившийся по коже.        — Восхитительные всадницы, — шепчет с широко распахнутыми глазами Эва, взволнованно заправляя розовые прядки за уши. — Я находила лишь несколько отрывков о них в музейном архиве! «Косы тёмные, как ночь, предвещали врагам погибель. Солнечный свет был им спутником…»        — «Отразившись от златых доспехов, он слепил силы тьмы», — вдруг вырывается из уст Чимина, прежде чем он способен это осознать.        Золотые доспехи. Тёмные волосы. Крылатые лошади. Чимина почему-то прошибает ужасным страхом от того, что лишь недавно он всё это видел в собственном сне. Откуда… шок сковывает кости и мышцы, когда Чонгук переводит на него испытывающий янтарный взгляд. Руна на скуле вдруг ярче вспыхивает, пусть голова фэйри сокрыта под плотным капюшоном, не дав другим разглядеть никаких особенностей.        — Ты рассказывала. Много раз, — добавляет Чимин, отворачиваясь от них. А сердце заходится в сумасшедшем биении. Он прежде почти никогда не запоминал таких мелочей, чтобы была возможность процитировать древние легенды. Особенно о Валькириях, о которых, он чувствует, по-настоящему узнал лишь сейчас. И Чимин тонет в непонимании и подозрениях. Может, Чонгук как-то воздействует на его сознание?.. Может, он пытается свести Чимина с ума?        Но обернувшись на фэйри, сталкивается с подозрительным непониманием в янтарных глазах. Тот по-прежнему удерживает тамбру в руках — тонкое лезвие, кажется, источает сияние даже при полном отсутствии солнечного света, словно был когда-то из него соткан.        — Сколько она стоит? — вдруг обращается к торговцу, дремлющему на табуретке старику, он.        Мужчина вздрагивает и осматривает клинок в длинных смуглых пальцах Чонгука.        — Серебряник, — зевает мужчина. Чонгук вдруг вспыхивает.        — Серебряную монету за меч…        — Эй, — одёргивает его Чимин, схватив за рукав, видя, как тот сжимает тамбру в кулаке. — Для людей серебро — пустяк, понимаешь? Мы не сражаемся серебряными мечами, как твои Валькирии, для нас это…        — Хлам, — жёстко цедит фэйри сквозь зубы.        С горечью поджав губы, он кладёт обратно тамбру и, выпрямив гордо плечи, уходит от прилавка. Эва с грустью смотрит в спину Чонгуку и силится догнать его, пока Чимин глядит на клинок. Тот представляется изящным, словно умелые ладони искусно создавали завиток за завитком, гарду за желобком. Его пугает вероятность прикосновения к тамбре, но в груди что-то гудит после такого оскорблённого лица Чонгука. Ему-то что до обид и оскорблений этой фэйской задницы?..        И всё же Чимин, поджав полные губы и не обращая внимания на пристальный взгляд оставшегося рядом с ним Юнги, выуживает серебряную монету из кармана и кладёт рядом с тамброй, прежде чем… забрать её, укутав в тряпку, на которой древний клинок лежит.

◇◇◇

       Они делают привал перед тем, как двинуться в последние часы пути до города, в котором сядут на паром. Машину придётся оставить в пределах охраняемой парковки, и вся компания застыла возле их «коня», сидя на собственных рюкзаках. Настроение после рынка — ни к чёрту. Древнее фэйское оружие, принадлежавшее прежде могущественным воительницам, которые Чонгуку гораздо ближе, нежели они все думают, стоящее копейки… спасибо, что не медную копейку взаправду. Чонгук любит свою историю, несмотря на всё, что там происходило и происходит. Он помнит дни, когда будучи мальчишкой с коротким ёжиком тёмных волос, сидел на коленях матери, а та рассказывала ему о Валькириях. Указывала на древнюю картину, висящую гобеленом на стене, позволяла Чонгуку водить маленькими пальцами по очертаниям вышитых белоснежных крыльев пегаса, на коем восседала искусная фэйка, возведя кончик тамбры к небу. Чонгук хмурится и жуёт свой хлеб, явно чувствуя себя оскорблённым. Все остальные спутники молчаливо косятся на него. От раздражения кончики ушей подло вздрагивают.        — Эй, — хмыкает Чимин, вырывая фэйри из нерадостных мыслей о неуважении к Валькириям, — я давно хотел спросить.        — Надо было прозвать тебя не Канарейкой, а Почемучкой.        Чимин нахмуривается и пинает фэйри в голень мыском ботинка. Тот даже не реагирует колкостью — так сильно его задело поведение смертных и халатное отношение к истории. Он фыркает, только и всего, откусывая хлеба с сыром.        — Я тебя сейчас назову одноглазым и будет за что, — гаркает Чимин, но тут же его выражение лица смягчается. Чонгук удивляется резкой перемене. — Твои уши дрожат.        Чонгук переводит взгляд на смертного, который заталкивает в рот свою порцию, отчего его щёки становятся непомерно большими, словно у хомяка; плохое настроение понемногу рассеивается и хочется даже усмехнуться такому виду Чимина — с огромными щеками и крошками в уголках губ.        — А ты моргаешь. Дальше фактами обмениваемся?        — Они не постоянно дрожат. Почему вообще такое происходит?        Чонгук замолкает. Не может… не может же он признаться, что подрагивание кончиков фэйских ушей… не просто физиологический факт? Он молча буравит Чимина взглядом, ища способ вывернуться, но уже видит по выражению чужого лица, что Пак продумывает, как обыграть и обдурить фэйри, вынудив сказать правду.        — Это эрогенная зона, — тихо произносит Эва, вынуждая их всех замереть. Юнги давится хлебом и начинает кашлять, задыхаясь, так что Эва постукивает его с усмешкой по спине. — Уши фэйри реагируют на эмоции и желания тела. Когда они злятся, допустим, когда… радуются. Ну или стимулируют возбуждение.        Чимин тяжело проглатывает хлеб, даже видно, как дрожит при этом его кадык. Медленно переводит взгляд на Чонгука, тут же, словно ошпарившись, отворачивается.        — Ясно. — Теперь вряд ли Пак полезет к Чонгуку с вопросами. — Доедаем и выдвигаемся. Ночью трассы меньше загружены, а после рассвета на пароме будет не протолкнуться. Так что пошевеливайтесь, если не хотите застрять до следующей отправки.        Он, вытерев о брюки ладони, уходит в темноту прилеска по своим нуждам, Юнги закуривает сигарету и отходит в противоположную сторону, а вот Чонгук и Эва остаются одни. Молчание тянется липкой паутиной между ними, и фэйри отчётливо ощущает, как Эва хочет заговорить. Потому что она только что отчасти солгала Чимину, когда Чонгук оказался сделать этого не в силах и почти прокололся, несмотря на тысячелетний опыт. Потому что такое непросто объяснить или скрыть, не прибегая к вранью. Он медленно поднимает взгляд на девушку, которая, переминая в руках свой кусочек нетронутого хлеба, скромно смотрит в ответ. Её большие наивные глаза сияют интересом и даже отчасти виной, что Эва солгала брату.        — Когда ты ему расскажешь, Чонгук? — вдруг тихо-тихо, так, что получится уловить лишь сверхчутким слухом, проговаривает она. И уши снова предательски вздрагивают.        Фэйри какое-то время молчит, а после поднимается с места, словно не намеревается больше об этом разговаривать. Но не может так бессовестно оставить Эву без ответа, учитывая то, как она всегда была к Чонгуку добра. Он замирает, тяжело вздыхая, а после произносит, негромко, чтобы услышала только Эва:        — Спасибо, конечно, что прикрыла мой зад, птичка, — слова почему-то даются с трудом. То ли сказывается тяжесть заведённой темы, то ли общее раздосадованное за день настроение. — Но я не собирался ни о чём ему рассказывать.        Чонгук шагает прочь, стараясь сохранить на лице остатки самообладания. Умная. Чрезмерно умная и осведомлённая, раз смекнула и соотнесла всё так скоро. Чонгук отчасти недооценил Эву, думая, что все смертные не видят ничего. Не все. Она — заметила. Девушка поднимается и шепчет вслед уходящему фэйри, едва размыкая губы, но прекрасно осознавая — её слышат:        — Я знаю многое. Я много читала и кое-что отложилось в моей памяти. Но самым ярким и самым ценным сведением для меня было только одно, — она задерживает дыхание, видя, как замер статуей Чонгук. В лунном свете его можно было бы принять за каменное изваяние. — Вы можете любить сколько угодно и кого угодно. Вы можете заводить семьи, рожать детей, проживать целые династии по меркам людей. И лишь одно вам даётся только единожды за всю вашу почти бессмертную жизнь, Чонгук. Предначертанное. То, что было создано для вас и вопреки вам. Пара, дороже души.        Плечи фэйри напрягаются, он оборачивается через левое, чтобы бросить пустой янтарный взгляд на замершую и разнервничавшуюся Эву. Прожигает её тёмным зрачком, словно оглядывая с головы до ног.        — Он — твой…        — Эва, — жёстко, впервые жёстко обращается к ней Чонгук, вынуждая плечи Эвы вздрогнуть. — Пусть это останется несказанным в этом месте. Прошу тебя.        — Почему? — отчаянно шагает к нему девушка, но Чонгук отворачивается. — Он должен знать! Он имеет на это право!        — Он ненавидит меня и всю мою расу. Подумай о его душе и его реакции. Это может сломать. Не нужно, — кратко бросает Чонгук. Эва хочет сказать что-то ещё, но вдруг замечает возвращающегося из-за дерева брата и предусмотрительно захлопывает рот, видимо, поняв Чонгука.        Чимин никак не готов к тому, чтобы анализировать то, что обнаружила его сестра. Он, бредя обратно к машине, поправляет куртку и уставляется карими, кажущимися в темноте чёрными глазами на Чонгука. Взгляд его выглядит смешанным — сразу не распознаешь, что там таится и темнится, а Чонгук сдерживается изо всех сил, чтобы не выдать себя ничем. Его и так подвели проклятые уши, выдающие истинные эмоции в присутствии того, кто даётся фэйри лишь единожды в жизни. Чимин проходит мимо Чонгука к машине, а колечки позвякивают в его косичках у лица. Эва, поджав губы с осуждением, смотрит на фэйри, шагающего следом за смертным. Она с тяжестью вздыхает, когда они снова начинают тихо о чём-то препираться.        А уши Чонгука трепетно вздрагивают, стоит Чимину от раздражения толкнуть его плечом. Они, предатели, выдают, как душа в совокупности с телом реагируют на близость предначертанной пары для фэйри.

◇◇◇

       Едва ли брезжат рассветные лучи над городом-портом, как их машина уже оказывается у причала. Тело затекло от долгого сидения без движений, и все четверо выползают из машины, разминая суставы и мышцы. Чонгук уставляется на сероватую холодную поверхность Моря. Оно, отлавливая блики слабого зачинающегося рассвета, шумно плещется о деревянные сваи причала. Пахнет солью, водой и размокшей древесиной, и Чонгук морщится, наслаждаясь холодными, окатывающими с головы до ног потоками со стороны Моря. Разговор с Эвой, предшествующие этому события порядком его вывели из себя и сотрясли внутренние просторы. Чонгук… осознал это сразу же, как только пальцы Чимина впервые напрямую прикоснулись к его коже. Его прострелило импульсами яростных ударов тока, его кровь тут же вскипятилась.        В легендах говорится, что ты испытаешь боль тысячи миров и удовольствие сотен вселенных, когда встретишь свою судьбу. Чонгук ощутил лишь колыхание отчаяния, застывшее студнем в животе. Глядя на оскал Чимина, не понимал, как с этим справится. И всё равно вопреки всему Чонгуку хотелось к нему прикоснуться. Задеть, спровоцировать на эмоциональный всплеск, заставить на себя смотреть. Чонгук не мог остановиться, его тянуло и тянуло в сторону смертного, который должен был стать для него всем. Думая, что уже утратил всё, думая, что исчерпал возможности, Чонгук не предполагал худшего: что его предначертанный будет его ненавидеть. До каждой глубинки души будет презирать, ругать и смотреть с пренебрежением. И всё равно готов был принять даже такое. Само существование Чимина, казалось, оживило его, вдохнуло ещё один глоток жизни, подталкивая к важному рывку.        Случай в клубе всё подхлестнул огненной стеной. Его прикосновения, его запах, вкус губ и кожи одурманили. Фэйри и сам не понимал, как сумел сдержаться. Казалось бы — вот он, в моих руках, горячий, желающий, распаленный, с таким злым упоением вгрызающимся в губы, оглаживающий истосковавшееся по контакту тело. И бери его — он уже принадлежит тебе всей душой, пусть этого пока не понимает. Но Чонгук не смог. Не смог так поступить с Чимином, осознавая, что с ними что-то не так. Осознавая, что не хочет, чтобы ненависть и дальше возрастала в разуме и душе Чимина. Он, увидев впервые солнечного юношу, изображённого на портрете, казалось, влюбился в недосягаемое прошлое. В золотисто-карий оттенок глаз и широкую улыбку. И поступить так подло с Чимином не сумел.        Готов ли Чонгук ждать? Ждать, даже если их ситуация со стороны может почудиться безысходной? Смертный, ненавидящий фэйри, оказавшийся парой для овдовевшего высшего, погрязшего в самобичевании на целый век. Белокурый, дикий Чимин и Чонгук? Они почти не знают друг друга. Но даже такие редкие моменты откровений вызывают всплески огня, расплавляющего золото души Чонгука, разрушают его Ядро, которое он почти готов отдать в раскрытых ладонях.        Чонгук не хочет сентиментальничать, но последние дни то будят воспоминания, бередя старые раны, то пробуждают нечто необузданное и новое. Особенно, когда фэйри смотрит на то, как непослушный морской ветер треплет светлые спутанные волосы. Чимин на них сонно оборачивается, и на лице его нет ни злобы, ни ярости. Просто он ещё не проснулся. Его карие глаза выглядят подёрнутыми дымкой сонливости, металлические колечки в косичках сталкиваются меж собой и издают тихий перезвон. Словно музыка ветров в волосах живого человека. Но Чимин поспешно отворачивается и обходит машину, чтобы достать из багажника свои вещи да выдать путникам по рюкзаку.        — Паром отправляется с этого причала.        — Мы приехали слишком рано, — зевает Юнги, натягивая форменную куртку охотника и ёжась от прохладных морских потоков воздуха.        — Многие забираются на паром в это время. Он ходит лишь дважды в неделю, — чеканит смертный, уже просыпаясь. Эва замёрзшим воробьём мостится к плечу Чонгука, нахохлившаяся и до конца не пробудившаяся.        Они водружают на спины рюкзаки, и Чонгуку тоже один вручают — в глазах Чимина тот читает: «А что ты думал, будто будешь бездельником?» И не сопротивляется, продевая руки в лямки. А после Пак застывает и пальцы его замирают над какой-то грязной тряпкой. Губы полные он стискивает, будто в нерешительности, а после хватается за тряпку с великой осторожностью. Сжимает ношу, оборачиваясь к застывшему Чонгуку, а тот моргает, на мгновение скрывая янтарные глаза. Ветер тем временем норовит скинуть с головы сокрывающий его внешность капюшон.        — Чего тебе, Канарейка? Я не понесу мусор, сам выбрасывай.        — Ну, — усмехается Чимин, хитро сощуриваясь, — если ты зовёшь это мусором… мне выкинуть в море? — Пак сощуривает глаза до того, пока они не становятся похожими на полумесяцы, а после сбрасывает уголок тряпки, показывая Чонгуку кончик серебряного лезвия. Тамбра. Та самая, которую Чонгук увидел на рынке.        В груди колет и печёт одновременно, фэйри поджимает губы, оглядывая оружие. Он прикасается самыми кончиками пальцев к серебру клинка, а Чимин прочищает от неловкости горло.        — Я подумал, что в месте, кишащем фэйцами, тебе может пригодиться. Тем более… — Чимин вздёргивает на него взгляд и тут же поджимает губы, когда видит потемневший янтарный взор. — Что? Не нужен?        — Я его не достоин. Тамбру могут держать в руках только Валькирии.        Чимин строго на него воззряется, пока фэйри одёргивает пальцы.        — Тогда я выброшу его в море, — уже шагает он к краю причала, но Чонгук хватает за рукав, останавливая. Чимин оборачивается и нахмуривается на него.        — Не вздумай, — выдыхает тот.        — Но тебе же не нужен? Валькирии давно мертвы, ты сам это сказал. И раз никто кроме Валькирий не обладает возможностью брать клинок в руки, тогда удачи тебе подохнуть от всякой дряни на Рубиновом острове, — жёстко выговаривает Чимин, на что Чонгук едва ли не оскаливает небольшие клыки. Он выхватывает оружие из тряпки и разглядывает его с благоговением. Чимин же, паразит эдакий, лишь довольно ухмыляется и выбрасывает тряпку в первый же мусорный бак.        — Ах ты хитрый засранец, — шипит на него Чонгук, когда светлая макушка отдаляется обратно к спутникам. Размашистыми шагами он догоняет смертного, гордо вздёрнувшего подбородок и не реагирующего на возбухания фэйри.        Паром встречается им с рассветом. Долгая процедура того, как сходят другие люди, тянется и тянется; Чимин оказывается прав: к моменту посадки негде упасть яблоку.        — Почему их так много? — бубнит себе под нос, когда какая-то полная женщина толкает его локтем в ребро, вынуждая сморщиться. Чимин над ним потешается, оскалившись, но и ему прилетает смачный толчок в бок.        — На полуострове туристический городок, — вклинивается Эва, которую собой загораживает Юнги, лишь бы беднягу маленького роста попросту не затоптали. — Там ещё и один из самых больших торговых комплексов на перепутье двух портов.        — Ясно, бабки за покупками, — продолжает ворчать фэйри, а полненькая женщина впереди на него с гневным видом оборачивается, на что Чонгук только оскаливается и машет ей пальцами, отчего незнакомка тут же бледнеет и торопится протиснуться вперёд — подальше от пугающей двухметровой глыбы.        Они проходят адскую процедуру посадки, Чимин расплачивается за билеты прямо при входе, что-то буркнув смурному взрослому мужчине в кителе и фуражке, на что он суёт ему бумажки с билетами. Оказавшись на платформе парома, оборудованной лишь сидячими местами, они могут наконец выдохнуть: паром разбит в два яруса, и многие решили сокрыться от промозглого ветра пониже, когда как компания Чимина разместилась на палубе сверху. Чонгук падает рядом с Югни, нервно закуривающим сигарету, но огонёк зажигалки всё время гаснет от порывов воздуха.        — Это хуже чем битва, Ядро, — тянет Чонгук, на что Чимин на него цокает и знаком велит потуже натянуть капюшон, чтобы не выдавать себя.        В мыслях по-прежнему крутится то, что Пак купил для него тамбру. Для него. Чтобы у Чонгука было чем защищать себя. И конечно же сделал это только для того, чтобы фйэри в целости добрался до Рубинового острова, не более. Однако почему-то в солнечном сплетении слегка теплеет.        — Эй, Канарейка, — тянет фэйри басом, вынуждая Чимина снова оглянуться на него, скрестив руки на груди.        Чонгук быстро что-то яркое кидает в сторону смертного, а Чимин ловко подхватывает оранжевый кругляк пальцами, зябнущими на морском холоде. Его карие глаза невольно расширяются от взгляда на румяный сочный апельсин, оказавшийся в руках столь внезапно. Чонгук же кашляет, пока Юнги курит рядом с ним. Он делает вид, что вовсе не наблюдает с удовлетворением за реакцией смертного, но всё примечает: то, как с удивлением сперва расширяются его глаза, то, как он уставляется с сомнением на Чонгука, как голодно сглатывает, обратив своё внимание на данный ему плод цитруса.        — Зачем?        — Не задавай лишних вопросов, Почемучка, — отмахивается Чонгук. Не станет же сейчас рассказывать поэтично о том, как заметил на рынке оголодавший взгляд в сторону апельсинов, как видел толику грусти, когда Чимин от прилавка смиренно отошёл, экономя средства для путешествия.        — Ты его украл? — нахмуривается Чимин.        — Даже если так, то что? — вздёргивает фэйри бровь.        Чимин насупливается, но молчит. Вертит апельсин в руках, моргает медленно и задумчиво, а после было уже раскрывает рот, чтобы что-то сказать, как паром издаёт гудок, заглушая сказанное человеком и вынуждая Чонгука сморщиться от громкости.        — Нет, я не крал его, — вздыхает устало Чонгук на испытывающий взгляд Эвы. И это возмущаются смертные, которые украли его?! Но перестав обращать на всё это внимание, Чонгук уставляется на серую поверхность моря.        Ощущает сладкий цитрусовый запах, пока Чимин нетерпеливо чистит апельсин, замечает окружающее пространство только тогда, когда смертный, разделив плод на дольки, даёт каждому порцию, а Чонгуку кладёт на колено. Будто бы боится теперь к нему прикасаться, после того, что случилось с ними в клубе. Чонгук тоже боится. Потому что воспоминания от простого присутствия захлёстывают его, не то что от прикосновения.        Они молчаливо, ёжась от влажного холодного ветра, жуют свои части апельсина, и даже Юнги молчит, не спрашивая ничего у Чимина: их путь набирает новые обороты и все четверо непосредственно приближаются к опасностям, с которыми должны вскоре столкнуться. Однако для этого ещё нужно добраться до полуострова, а с него — на территорию Рубинового, объятого фэйцами. И учитывая нынешнюю ситуацию, даже Чонгук не уверен, что там их может ждать, после историй-то Юнги про мутировавших пикси.        Подхватив свои три дольки апельсина, задумчиво смотрит на них, а после встаёт, стоит Чимину присесть между ним и Эвой. Кладёт фрукт ему в руки, а сам стремительно удаляется к ограждению, чтобы вглядеться мистическим взором вдаль над водой. Ожидаемо — ничего. Магия его слишком слаба, особенно после масштабного исцеления Чимина от одержимости. Чонгук нахмуривает густые брови, глядя в сторону запада — туда, куда они направляются. Янтарь его глаз мистически посверкивает.        Чимин позади смотрит на него, держа апельсиновые дольки в руке. Сощуривается сперва, а потом и вовсе отвлекается на поедание чужой доли без единого зазрения совести. К Чонгуку подходит Юнги, опирается на ограждение локтями, а в зубах всё ещё зажата сигарета.        — Ты ведь предполагаешь, что нас там может ждать? — спокойно спрашивает Чонгук.        — Для этого я туда с ним и пошёл, — пожимает расслабленно плечом охотник. Но по запаху тела, в коем сквозит горечь, фэйри осознаёт — Юнги тоже страшно. Потому что Рубиновый остров и правда населён различными тварями, которым может не быть числа.        — Вы не должны забывать, что помимо фэйцев на острове, сам он может изменять восприятие. Всё буквально переворачивается с ног на голову. — Юнги только кивает, смеживая веки и выбрасывая прочь окурок. Чонгук устало вздыхает.        Фэйри оглядывается на Эву, скукожившуюся на лавке палубы парома, на Чимина. Жизнь смертных хрупка. И им всем придётся хорошенько постоять за себя. Взгляд касается светлых косичек у лица Чимина. Почуяв будто бы его внимание, Пак оборачивается, их глаза сталкиваются, и оба застывают, уставившись друг на друга. Быть может, Чонгук себя утешает или накручивает, но сердцебиение смертного едва заметно изменяется, однако он тут же отводит взгляд с тем же безразличием, что и прежде.        Ну ничего. Чонгук умеет ждать.

◇◇◇

       Путь на пароме занимает обширное количество времени. Полуостров находится далеко от материка Нарт-Ок, и Чонгук пару раз умудряется задремать. Когда раскрывает глаза, замечает стоящую у ограждения палубы Эву. Закатные лучи превращают вымывшийся розовый её волос в персиковый, спина девушки неестественно прямая, и Чонгук моментально просыпается. Обычно он может ощутить её эмоции сквозь шлейф запаха человеческого тела, однако не сейчас. Чимин, скрестив руки на груди и широко расставив колени, так что их бёдра почти соприкасаются, дремлет на скамье, Юнги копается в своём телефоне, и Чонгук не находит ничего лучше, как подняться и прошагать к застывшей Эве.        Когда оказывается поблизости, вперивается в её профиль взглядом. Молодые черты кажутся восковыми, что вынуждает насторожиться, взгляд застывший, будто Эва не здесь, но стоит ей уловить тихое присутствие фэйри, как фигура хрупкой девушки расслабляется, но взгляд к Чонгуку она так и не обращает.        — Фэйцы там не просто так, верно? — шёпотом спрашивает она, и голос её внезапно кажется ниже и… старше, чем обычно. — Вы поселили их там не просто так. — Уже как утверждение, нежели вопрос.        — Ты ведь осознаёшь, что я не имею права тебе рассказать, — отрезает тут же Чонгук, смотря на то, как море подёргивается багрянцем садящегося солнца.        — Конечно, — ухмыляется вдруг Эва, и в груди фэйри начинает скрести. — Многие документы тех лет были уничтожены. Что-то считается исчезнувшим и потерянным, сгоревшим в пламени войны. Но как война могла добраться до столицы, если она обуяла лишь Пустошь? — внезапно переводит почти стеклянный взгляд на фэйри она. — Как люди любят врать, на самом-то деле. Любят скрывать правду. И не только люди, верно?        Эва говорит какими-то странными словами, её голос понижается от слова к слову, а после девушка вздрагивает, словно приходит в себя от долгого сна.        — Прости. Меня занесло, — улыбается Эва, заправляя пряди за уши.        — Ты уже говорила мне о том, что не веришь в грехи фэйри, — низко и напряжённо произносит Чонгук. — Что именно ты знаешь, Эва?        — Когда архивисты уничтожали документы, я их восстанавливала, когда прятали свитки — находила. Собирала по кусочкам информацию в течение десяти лет. Знаешь, чтобы отыскать последнего фэйри в Нарт-Ок, у меня ушло много сил. И многое я нашла — нестыковки, дыры в теориях и исторических сводках.        — Эва, что ты знаешь о Восстании? — вдруг решает напрямую спросить Чонгук.        — Я знаю почти всё, — внезапно вперивается девушка в его глаза.        — И ты не рассказала ему, — усмехается он.        — Он бы не поверил. Всё слишком неустойчиво, базируется лишь на том, что нашла я, и для многих покажется притянутым за уши, Чонгук, — тихо улыбается девушка. — Особенно для народа, который люто ненавидит высшую расу за века рабства. Скажи мне: вы и правда делали из нас рабов?        — В первое тысячелетие после раскола. — Раскол — то самое событие, когда дверь в измерения раскололась, выпуская всех высших и низших созданий во вселенные. Не только в эту, где находятся человеческие континенты, а ещё и в другие — гораздо более далёкие, где Ядро зовётся по-другому, где есть, возможно, крылатые его соплеменники, те, кто обладает качествами зверей. Те, кто похожи на людей, но от них отличаются. Фэйри разных мастей. Но всё сводится к одному — везде существуют Свет и Тьма.        Эва какое-то время молчит, глядя на Чонгука. Словно хочет обо всём поговорить, но почему-то сдерживается. Лишь вздыхает и отворачивается.        — Я побоялась рассказывать, сознавая, что информация, доверенная даже одному человеку, со временем вырвется из-под контроля. Это, вероятнее всего, дело кого-то свыше, кто хотел тщательно всё сокрыть и зачистить. Словно… готовятся к чему-то.        — Ты недалека от правды. Но мы с тобой знаем лишь малую часть, — фыркает Чонгук, опираясь локтями на ограждение. — И ты благоразумно поступила, не став никому рассказывать, Эва. Секреты создаются не просто так.        Девушка хмыкает и продолжает наблюдать за тем, как солнце садится за линию горизонта. Его красноватые закатные лучи почему-то отражаются в красивых круглых глазах ярко-красным. И Чонгук ощущает некие тихие импульсы внутри, будто предостережение. Возможно, опасно не только на островах, а везде.

◇◇◇

       Паром мерно покачивается на волнах, едва слышны звуки мотора и работающих под водой винтов. Чимин, прежде задремавший, вдруг открывает глаза и вглядывается в темноту. Словно нечто изнутри или снаружи вдруг толкнуло Чимина во сне, вынуждая пробудиться и осмотреться. Ощущение грядущего. Конечно, у каждого живущего в мире человека есть кое-что сродни магии: интуиция, шестое чувство, предчувствие. Чимин данное действо магией не считает, разумно предполагая, что то скорее похоже на чутьё зверя. Никто ведь не знает, от кого произошли смертные, эти данные туманно теряются в тысячелетней истории, так что Чимину нечего об этом раздумывать.        Вместо этого Пак продолжает вглядываться в темноту. Нечто скребущее внутри подталкивает его встать и оглядеться среди дремлющих и бодрствующих членов плавания к туристическому полуострову. Только он собирается подняться с места, чтобы оглядеться, удовлетворяя ворочающееся внутри чувство, как его запястья касаются тёплые смуглые пальцы: оказывается, Чонгук тоже не спит. Его янтарные радужки, словно два маленьких светлячка, сверкают в темноте беззвёздного пространства ночной глади моря, где только редкие и дрожащие огоньки световых шаров едва ли разрушают мглу удалённости от цивилизации.        Чимин уставляется на пальцы, лёгшие поверх манжета его куртки и едва-едва прикасающиеся к коже на оголённом запястье. Тут же покрывшись возмутительно-тёплыми мурашками, Чимин хочет было скинуть руку Чонгука, но тот вдруг прикладывает указательный палец к его губам, отчего место соприкосновения мгновенно вспыхивает. Воспоминанием о том, как их губы соединялись, скулы Чимина колет подступающим румянцем. Это просто помешательство какое-то, и его Пак намерен отбросить подальше.        Фэйри жестами объясняет ему, что они должны делать. Обнажив тамбру, Чонгук отправляет Чимина к другой стороне палубы, а сам следует почти по пятам, но с противоположного ряда. Они быстро и бесшумно передвигаются: ну, как бесшумно… Чимин кажется себе до невообразимого шумным и неповоротливым в отличие от фэйри, который грациозно виляет между отдыхающими ночью людьми. Плавание затянулось, и причалят они, вероятнее всего, лишь ближе к рассвету. Чонгук двигается с такой лёгкостью, с таким нечеловеческим изяществом, что Чимина невольно колет завистью: он, скорее всего, отменный шпион и боец. И снова забыл спросить про потустороннее умение замирать на месте истуканом.        Они приближаются к кабине штурмана, откуда ведёт лесенка вниз на капитанский мостик, прячутся по обе стороны от застеклённой будки. Чимин почти кожей может ощущать присутствие Чонгука, но лишь размеренно дышит, прежде чем тот постукивает кончиком тамбры по полу, отдавая сигнал. Чимин резко выпрыгивает и пригибается, силясь оглядеться в темноте верхней палубы. Не видно ни зги, так как луна и звёзды сокрыты за тучами, предвещающими и дальше пасмурную погоду, но тусклый световой шарик даёт малость оглянуть пространство, вздрогнув от порыва морского ветра. И Чимин видит тварь. Он понимает, почему их называют тварями: застывший и словно окостеневший, демон стоит на корме, удерживаясь цепкими когтистыми лапами за ограждение палубы. Перепончатые крылья издают едва уловимый шелест, но его перебивает дыхание Чонгука, внезапно присевшего рядом с ним за грузовым деревянным коробом.        — Заходи слева, — шепчет фэйри прямо в ухо, и светлые волоски на руках Чимина внезапно встают дыбом.        Он должен думать о том, как убить демона, сидящего, словно попугай на жёрдочке, на металлическом ограждении верхнего яруса парома, а не о том, как же, Ядро их подери, сексуально звучит низкий шёпот. Или о том, как он будет звучать, если Чонгук скажет что-нибудь грязное прямо в ушную раковину, в момент, когда его чл…        Чимин встряхивает головой и кивает ею же на слова фэйри, пока солнечное сплетение невыносимо печёт от каждого выдоха. Словно калёный металл запаха Чонгука проникает непосредственно в его лёгкие. Огибает ящик, чтобы, силясь не издать ни единого звука, подкрасться к демону. Он словно дремлет в ожидании, приманивает внимание смертного к себе, заволакивая в ловушку из своих чудовищных птичьих когтей.        Чонгук приближается справа, едва дыша, и лишь сверкание фэйских глаз в темени выдаёт его присутствие. Чимин задерживает дыхание перед броском, но демон открывает синие глаза за секунду до решительного шага. Потусторонне-голубые, сверкающие адской геенной, они уставляются на Чимина. Тварь раскрывает пасть, пока смертный стискивает металлический пистолет в мигом потеющих ладонях. Демон рокочет, издавая противное скрежетание, а когти его почти корёжат металл ограждения, на котором он обустроился. Чимин забывает вдохнуть, когда перепончатые крылья расправляются, показывая костлявое несуразное тело, напряжённое и жилистое, обтянутое багровой кожей и показывающее мерзкие змеи чёрных вен. Чимин пугается. Правда пугается демона. Он впервые видит что-то настолько ужасающее, когда продолговатая непропорциональная пасть с несколькими рядами мелких, но жутко острых зубов раскрывается, и ниточки полупрозрачной слюны тянутся к палубе.        Тварь бросается на него раньше, чем Чимин успевает моргнуть — не то что нажать на курок. Однако зубы, оставшиеся в сантиметрах от головы смертного, вздрагивают и покрываются красной кровью с чёрными прожилками, когда тонкое и изящное лезвие тамбры, сияющее синими рунами по всему желобку, пронзает сзади его голову насквозь, выйдя в считанных миллиметрах от вздёрнутого носа Чимина.        Способность дышать мгновенно возвращается, как только убитый демон падает с гулким шлепком мёртвого мяса на металлическую поверхность палубы, Чимин судорожно через нос втягивает кислород, ощущая смрад чудовища, а после переводя взгляд на Чонгука, который размеренно вытирает кровь демона о свою штанину, очищая лезвие.        — Одержимый, — констатирует факт фэйри, убирая клинок за пояс и воззряясь на Чимина.        — Он был… человеком, — обессиленно выдыхает тот, уставившись на распадающееся хлопьями прогорклого смрадного пепла тело.        — Был, — даже слышится толика печали в голосе фэйри, но она сокрыта за многолетним сожалеющим цинизмом, приходящим только с множеством испытаний. — Но стал низшим демоном, Канарейка. Одержимость не исцеляется, душа к существам, одержимым демонами, не возвращается. Они поглощают её навсегда и безвозвратно, сжигая саму человеческую суть. И остаётся лишь гниющее тело, со временем начинающее разлагаться с носителем демона, пока тот не подыщет себе новенькую жертву.        — Ты много знаешь о демонах. — Сощуривается Чимин.        — Я — Страж. Я воевал с ними. Убивал одержимых, казнил высших демонов.        Взгляд Чонгука касается рассыпающегося чудовища, а после — достигает едва различимого в темноте лица Пака. Тот с прищуром смотрит дальше.        — Почему демоны здесь? — шёпотом спрашивает он. — Почему они идут за нами? Магии нет, их не должно здесь быть.        — Не должно, — кивает Чонгук, оглядывая след, оставшийся от крылатой тварюги, теперь рассеивающейся над морской тёмной гладью. — И всё же они здесь.        Чимин поджимает губы, убирая пистолет в кобуру. Чонгук делает несколько шагов в его сторону, и смертный борется с желанием задержать дыхание. Не впустить в лёгкие запах расплавленного золота, исходящего сейчас от бронзовой тёмной кожи Чонгука. Потому что от этого шлейфа кажется, что его собственные внутренности, подобно вольфрамовой нити, начинают накаляться докрасна. Чонгук смотрит чуть сверху, и Чимину приходится приподнять подбородок, чтобы столкнуться с его потусторонними радужками. От них скручивает живот, снова заметным напряжением подбрасывая обрывочные воспоминания ночи в клубе. Дыхание сбивается, низ живота предательски скручивает. Секс. Основная потребность человеческого организма. И прежде желание не доставляло Чимину неудобств, до недавних дней, в которые он вдруг начал ловить себя на мысли, что его привлекают наглые фэйские воины со смуглой, как бронза, кожей, острыми ушами и хитрой ухмылочкой.        — Ты в порядке? — вдруг понижается голос Чонгука до урчания, отчего колени Чимина начинают зудеть, желая от тембра подогнуться. — Не задел тебя? Дай осмотрю.        Перспектива того, что Чонгук к нему прикоснётся, пугает. Не противно, а страшно, что Пак отреагирует как-то не так. И дыхание спирает окончательно.        — Не трогай меня.        Чонгук обводит его лицо взглядом, и Чимин опускает ресницы, не желая удерживать зрительный контакт. В воздухе пахнет затхлым пеплом смерти демона, раскалённым металлом, словно оставленным под знойным июльским солнце на улице. Пахнет близостью Чонгука, стоящего меньше, чем в десяти сантиметрах от него.        — Я так думаю, ответы по поводу демонов мы можем получить у твоих соплеменников, — тихо-тихо проговаривает Чимин, а Чонгук, словно назло, не отходит. Его запах бьёт в нос, а когда смертный поднимает взор, то сталкивается с испытывающе-печальными яшмовыми радужками и подрагивающими кончиками фэйских ушей. В полной темноте палубы они… мерцают. Теперь, без световых помех большого города или луны, Чимин действительно замечает, что его уши и его кожа в принципе… мистически мерцают. Это сияние едва уловимо, но глаза Пака округляются. Чонгук, приметив его изумление, покашливает.        — Это последствие использования магии, — вдруг почему-то шёпотом объясняет он, глядя на Чимина из-под ресниц.        — И твои дрожащие уши — тоже? — смертный не узнаёт свой голос. Он становится ниже, глубже, словно в радиусе их тел — интимная анонимность общения. И Чимину не нравится. Точнее, завораживающе захватывает сознание и душу, однако не нравится, что он прекращает ненавидеть. Хотя должен.        Чонгук молчит. Скрывает правду. От слов Эвы ему, конечно, не стало легче, и даже иголочками кололо подозрение того, что она слукавила об этой особенности фэйри, однако ему проще слегка успокоиться этой версией, чем быть мучимым догадками.        — Ты слишком близко, фэйский придурок, — вкрадчивым и сбитым шёпотом выдыхает Чимин, то приподнимая густые светлые ресницы, то опуская их и снова скрывая взгляд.        — Боишься?        — Я никогда не будут тебя бояться. — Чонгук вдруг оказывается слишком близко, а Чимин ловит себя на мысли, что не в состоянии сдвинуться ни на шаг. Словно фэйри — большой хищник, а Пак и правда стал маленькой канарейкой, попавшей в смертоносные, смыкающиеся вокруг него когти.        — Боишься. Что снова повторится то, что было в клубе, — выдыхает Чонгук, склоняясь к нему. Чимин почти может ощутить запах мыла от его волос, слегка выбившихся вперёд от наклона головы.        — Это были… наркотики. Я не…        — Не хочешь меня.        Чимин вздёргивает голову, но тут же об этом жалеет. Он едва ли не сталкивается с фэйри кончиком носа и застывает, словно пойманная удавом мышь. Присутствие Чонгука… что-то с ним делает. Подушечки пальцев зудят, дыхание и сердцебиение не удаётся контролировать, а глаза так или иначе спускаются от янтарных радужек к изогнутым в ухмылке губам. Родинка под нижней. Чимин не заметил её в порыве наркотического дурмана, когда всасывал эту самую нижнюю губу в свой рот. Он одёргивает себя и хочет было отойти назад, но ноги его остаются недвижимы.        — Фэйри не умеют врать, — шёпотом доносится до Чимина, когда Чонгук склоняется к его уху, вынуждая кончик тут же краснеть. — Но и вы — люди — тоже. Я чую твой запах, Канарейка.        Чимин вздрагивает и резким движением ставит Чонгуку подножку, отчего тот едва не заваливается, но спасает свой высокомерный нос от встречи с палубой лишь только схватившись за один из ящиков. Сорванно дыша, смертный с абсолютно круглыми глазами устремляется обратно к Эве и Юнги. Сейчас его не особо волнует вероятность побега Чонгука, потому что он бежит сам. Бежит от расплавленного золота и янтаря в глазах фэйри, от его горячего, обжигающего жаром обоняние природного запаха тела. От его низкого голоса и лица с ехидным выражением всезнайства. Потому что Чонгук прав — Чимин лжёт. Лжёт о многом ему, пытаясь прикрыть одно другим и создать видимость ненависти. Ибо с того дня, как он снял собственными сейчас дрожащими руками с него наручники, он ощущает животную, дикую тягу приблизиться.        Чимин хочет его. Хочет до белых мушек перед глазами, которые появляются, если сильно зажмуриться. Чимин хочет трахнуть Чонгука, быть оттраханным им, что угодно. Но лжёт об обратном и будет лгать до последнего, потому что не переживёт, если всё же позволит плотскому желанию взять верх над его разумом, остатками ненависти и душой.