Визави

      Туристический городок. Это, на самом деле не отражает всего, что разворачивается перед глазами Чонгука. Люди и правда стали достигать тех результатов, к которым фэйри только стремились в течение сотен и тысяч лет. Фэйри размножаются очень тяжело. Чтобы родился особенный фэйский ребёнок, фэйки даже прибегали к магии, так как вечная жизнь и крайне замедленное старение делали из их организма область, непригодную для вынашивания. Часто фэйки способны родить только одного-двух малышей ценой множества жизненных сил, а само зачатие выходит не сразу, нередко заканчивается прерыванием и слезами. Чонгуку повезло. Ну, как повезло: братья его те ещё говнюки, но всё же мама его смогла выносить и родить троих сыновей, что по фэйским меркам считается верхом удачи. И то, Чонгук появился на свет уже когда его отцу было около семидесяти тысячелетий, а матери — около тридцати тысяч лет. Да, вот такая вот разница в возрасте.       А то, что делают люди… они так повысили рождаемость в свободе и вольности, в мире, где почти нет настолько разрушительных войн, какие повидал Чонгук на веку эпохи Фэ. Городок для туристов — лишь название. Они попадают в настоящий лабиринт из высотных зданий, где к самому небу тянутся воздушные железнодорожные пути. Фэйри запрокидывает голову и с удовольствием разглядывает, как, постукивая колёсами, над ними пролетает многотонный скоростной поезд, который помогает передвигаться населению через весь огромный муравейник, названный «городком».       Чимин с присущим ему неизведанным спокойствием продирается через толпу людей, но вовремя замечает, как Чонгук глазеет по сторонам, восхищаясь ставшей ещё великолепнее людской архитектурой, смертному приходится впиться в его рукав пальцами, чтобы тянуть за собой следом. Чонгук послушно идёт, не прекращая вертеть головой в восхищении, и карие глаза Чимина ненадолго нечитаемо застывают на его выражении лица. Словно… изучают. В них теплится что-то доселе неизвестное, словно маленькая доля тихого и скромного интереса, изучающая Чонгука со всех сторон. Когда янтарные глаза пересекаются с шоколадными, оба застывают. Люди, торопящиеся по своим делам, огибают их плавным потоком, словно вода обтекает камень. Но кто-то толкает зависшего на фэйри Чимина, и его пальцы на несколько мгновений отпускают рукав его куртки.       Чонгук заворожённо глядит в его лицо, недоумённо вытянувшееся, и фэйри, ведомый порывом изнутри, протягивает ладонь, чтобы в последнюю секунду до того, как суетливые пешеходы их разделят, схватить смертного за пальцы. Тепло его кожи обжигает, запускает неистовые импульсы по венам. С происшествия в клубе они впервые прикасаются друг к другу напрямую. Чимин возмущённо-зло смотрит на то, как смуглая рука Чонгука удерживает его крепкую ладонь, а потом оскаливается, словно забыв позлиться на самом деле и накидывая пуха на себя.       Чонгук усмехается, заглядывая в его лицо сверху, когда между ними из-за толкотни остаются считанные миллиметры.       — Не отпускай мою руку, Канарейка. А то унесёт меня человеческая волна, и ты потеряешь дорогу к Заз.       Чимин насупливается, прекрасно его услышав, нахмуривает брови, вздёргивая взгляд на смуглокожее лицо фэйри, на сверкающую на скуле руну Стража.       — Потеряешь меня — потеряешь свою судьбу, — посмеивается фэйри, и вдруг его обжигает собственными словами.       Чимин хочет что-то было сказать, но одёргивает себя и тащит его дальше. Руку предусмотрительно стискивает покрепче. Чонгуку же приятно и колко в груди от того, как их ладони стискивают друг друга. Он бы хотел, наверное, чтобы хватка эта была не только для того, чтобы не потеряться в толпе.       Они движутся к одному из переходов на высотную станцию. Обходят его и шагают дальше, к улицам, где уже не так толкливо и шумно, и тогда Чимин выдёргивает ладонь из хватки сильных пальцев Чонгука.       — Нам нужно найти лодку, — выдыхает он, потирая большим и указательным пальцами переносицу. — С полуострова необходимо как-то попасть на Рубиновый.       — Я думаю, нужно наведаться на причал с западного морского подхода, — кивает Юнги в ту сторону, откуда они прибыли. — Местные ведь как-то передвигаются вне плавания парома. У кого-нибудь да найдётся моторная лодка в аренду.       — Я не уверен, что кто-либо захочет отдавать свою лодку, учитывая, что мы можем не вернуться с острова, — тихо цедит Чимин.       И он прав. Рубиновый остров опасен. А если они попадут в Заз, то неизвестно, какой промежуток времени там проведут. Однако Чонгук солидарен с Юнги: нужно поспрашивать на причале. И Чимин, смирившись, шагает в сторону оного, отходя подальше от торговых кварталов туристического городка, где они снова пополнили недостающие запасы необходимостей. Идут пешком — не желая привлекать лишнего внимания и оставлять свои следы в неизвестных машинах, а ещё экономя средства — и Эва быстро начинает хныкать.       — Как ты собралась идти по Рубиновому острову? — бубнит рассерженно на неё Чимин, когда Эва морщится из-за уставших ног. — Мы даже не знаем, куда там идти! Может, с одного конца на другой! Тебе нужно больше тренироваться!       Чонгук к ним особенно не прислушивается, всем его вниманием завладевает туристический квартал, который предшествует причалу. Запах моря постепенно становится всё сильнее, перебивая аромат улиц и еды, готовящейся в лотках. Соль в воздухе щекочет смуглую кожу. Эва косо поглядывает за ним, и взгляд девушки якорем ощущается на спине, придавливая фэйри к земле. Эва в курсе того, что Чимин — его предначертанная пара. Эва хочет, чтобы Чонгук с ним был откровенен. Но есть ли в том смысл, пока между ними нет ничего, кроме кратковременно стихшей вражды? Чимин только-только перестал агрессировать на фэйри, его движения и поведение наполнились некоей долей неловкости после случившегося в клубе. И как бы Чонгуку ни хотелось быть хоть малость наивным, он не может полагаться на авось и раскрывать опрометчиво чувства, буянящие внутри. Это может отбросить их на сотню шагов назад, возвращая прежнюю осточертелость ненависти. Конечно, сокрытие настоящих фактов несёт в себе тот же эффект, и пока фэйри не уверен, какой из вариантов окажется в будущем наиболее хреновым.       Причал встречает их запахом моря, рыбьих потрохов и мазута лодок. Здесь инфраструктура развита средненько — никаких больших кораблей, лишь моторные лодки, небольшие катеры и яхты отдыхающих, которых раз два и обчёлся. Чонгук рассматривает корабли, изумляясь, как сильно они изменились за тот период, который он провёл в изоляции. Быстротечность жизни смертных стимулирует их к тому, чтобы поскорее добраться до вершины цивилизации, не имея в арсенале магии. И они по-своему гениальны.       Чимин тратит час с Юнги на пару, чтобы поспрашивать рыбаков о переправе. Чонгук и Эва держатся в сторонке, лишь бы потустороннее существо не привлекало лишнего внимания смертных обитателей полуострова. Но, когда Чимин и охотник возвращаются, судя по их лицам, можно сказать: поиски не увенчались успехом.       — Ничего? — безнадёжно спрашивает Эва у брата, а тот мотает отрицательно и с раздражением головой, нахмурившись. От его движений приходят звоном перелив колечек в волосах.       — Один из рыбаков сказал, что на восточном берегу живёт отшельник. У него лодка есть старенькая и изредка он катается в сторону Рубинового, чтобы порыбачить, — выдаёт Юнги, поправляя форменную куртку. — Велели попытать удачи там. Примерно описали, куда нам нужно идти.       Вытащив из рюкзака клочок бумаги и присев на корточки прямо на причале напару с Чимином, Юнги начинает расчерчивать небольшую карту. Его фотографическая память, видимо, ещё и распространяется на расположение объектов, что поражает Чонгука, пока охотник ловко и без проблем размечает маршрут. Чимин тихо с ним обсуждает, как будет намного быстрее добраться до необходимой точки.       — Сперва на поезде до конечной станции, потом пешком, — выдыхает Пак, смеживая веки и тая за ними неприкрытую надежду на удачу. Если они тут застрянут без возможности добраться до острова, путешествие может затянуться.       Путники выдвигаются обратно в сторону станции поезда, которую уже проходили. Чонгуку и самому, как хнычащей Эве, уже надоело бродить туда-сюда, да только что поделать? Уже не существует лодок, как в его время, передвигающихся с помощью магической силы, так что приходится выкручиваться так, как по силам смертным.       Они довольно быстро возвращаются к переходу и преодолевают кучу ступенек, прежде чем оказываются на надземной станции. Чимин озирается, потуже натягивая капюшон, словно его может кто-то заметить.       — Сколько же на самом деле у тебя врагов? — склонившись к нему, вполголоса спрашивает Чонгук.       — Не твоего ума дело, — шёпотом отвечает тот, отвернувшись.       Юнги уже упоминал, что Чимин нажил за десять лет достаточное количество неприятелей, и Чонгук предполагает, что на полуострове те тоже могут присутствовать.       — Здесь просто живёт наша кузина, — прикусывает губу Эва, рискованно намекая фэйри об истинной причине скрытности. — Дальняя родственница. Она… провела некие махинации, чтобы обмануть нас с Чимином по поводу наследства, доставшегося от родителей. А мы были слишком поглощены горем на тот момент. Но она оставила нас без копейки. И мы… восстановили справедливость, — лицо девушки приобретает шкодливое выражение, глаза прищуриваются, а губы трогает лёгкая улыбка.       — Обокрали её? — изгибает Чонгук бровь, заговорщицки сощуривая глаза с длинными ресницами. Эва энергично кивает.       — Обобрали до нитки, — прикрывает губы ладонью она, вызывая у фэйри желание хохотнуть. Но вместо этого он прыскает и смешливо глядит на Чимина, продолжающего озираться. — И трусов не оставили!       Эва выглядит явно нашкодившей и восторженной.       — Она забрала почти все картины мамы, — грустно добавляет девушка, но договорить не успевает — с рёвом металлических колёс по рельсам к станции подлетает большой металлический поезд.       Чимин входит в вагон первым и оглядывается — сейчас пространство не так заполнено, и они умудряются уместиться. Эва, уставшая после прогулок, падает на свободное сиденье, Юнги уступает место Чимину, который сильнее скрывает лицо за капюшоном, а они с Чонгуком остаются стоять, держась за поручни. Фэйри интересно всё: начиная от рекламных объявлений, расклеенных в вагоне на стенах, голоса диктора, объявляющего остановки на пути, и заканчивая видом за окном. Полуостров виден словно на ладони: морской берег, огромный парк развлечений, шикарное здание, распростёршееся почти по всей территории полуострова — торговый комплекс. И надо же… как смертным удалось всё это отстроить? Чонгук даже не в состоянии сокрыть своего удивления и восхищения перед ними. Ему всегда нравилось то, что люди не сдавались ни в единой из ситуаций и тут тоже сумели преуспеть.       Поезд с неимоверной скоростью преодолевает расстояние. На каждой из станций заходят новые пассажиры, и толкотня усиливается. Чонгука придавливает к Чимину, сидящему прямо напротив, их ноги соприкасаются, и Пак отводит глаза. Колени бьются его о голени Чонгука, а тот уставляется на смертного, считывая его реакцию по запаху, который оставляет тело с каждой испытанной эмоцией. Раздражение, смущение, недовольство тесным контактом. Эмоции эмоциями, но причин и мыслей Чонгук считывать не умеет.       Его толкают в спину снова, и хочется закатить глаза. Однако сделать это не удаётся из-за очередного, даже более сильного толчка, от которого фэйри чуть не летит на Чимина сверху, но вовремя успевает упереться руками в спинку сиденье перед собой. Упершись ладонями по обе стороны от его плеч, Чонгук застывает, стоит их глазам столкнуться. Уши под плотным капюшоном тут же принимаются вибрировать, Чонгук задерживает дыхание, когда карие глаза уставляются в его собственные. Снизу взгляд Чимина кажется более невинным, хотя обманываться не стоит из-за того, что веки шире распахиваются, Чонгук-то знает, что невинности в этом смертном столько же, сколько в его левой пятке.       — На коленки возьмёшь? — вырывается против воли из его рта, вынуждая Чимина тут же опасно сузить глаза.       — Конечно, — плотоядно растягивает полные сочные губы Пак, но при этом выуживает кинжал из ножен и располагает прямо меж своих красивых бёдер, утянутых в плотную ткань джинсов. — Присаживайся.       — Пожалуй, в этот раз откажусь, — прыскает Чонгук, уже намереваясь выпрямиться, иначе от очередного толчка и правда может приземлиться на услужливо выставленный ножик. — Предложи ты другое лезвие, я бы подумал.       Чимин пунцовеет незамедлительно. Учитывая то, что он явно не невинный ягнёнок, и секса в его прошлом было предостаточно, румянец затапливает золотую Чиминову кожу так легко, словно он непорочная дева. Однако взгляд остаётся острым и хищным, а жемчужные зубы обнажаются в оскале, словно Пак собирается в очередной раз сказать нечто всенепременно колкое.       — Не дождёшься, — на выдохе шепчет Чимин, буквально пытаясь испепелить фэйри взглядом, пока убирает кинжал снова в ножны.       Чонгук только, ухмыльнувшись, тычет кончиком языка изнутри в щёку, отчего смертный вспыхивает возмущением по щелчку пальцев. Точнее, по движению языка. Он бы мог применить тот гораздо более увлекательно и приятно, нежели бесконечными распрями. Хотя и этот вариант не так уж и плох — бесить Чимина ему нравится до мурашек, скользящих по линии позвоночника. Фэйри впадает в экстаз, когда эмоции смертного так разительно меняются от его манипуляций, что Чимин реагирует на него столь остро, словно оголённый нерв искрит переливами сверкающего тока.       Чимин выдыхает и отворачивается, глядя куда угодно, но только не на него.

◇◇◇

      Пусть часть дороги они и преодолели на поезде, львиная доля остаётся на пеший ход. Эва уже не канючит — выбора никакого, через несколько часов начнёт темнеть и им придётся делать привал в любом случае. Но Чимин гонит их без устали, напоминая, что лучше как можно быстрее преодолеть большую часть расстояния до рыбака на восточном берегу. Он упрямо идёт и идёт по лесной дороге, венчающей небо голыми ветвями высоких деревьев, смыкает губы от усталости, тоже беспрестанно копящейся в костях и мышцах. Он и сам утомился, учитывая, что сон на пароме был отвратительным и принёс больше усталости, нежели передышки. Ноги уже гудят, хочется есть, но Чимин старается думать о том, что им как можно скорее надо проверить теорию Юнги о рыбаке — что тот отвезёт их на остров. Как будут добираться обратно — не знают. Чимин, честно говоря, не особо уверен в том, что они смогут вернуться, пусть в открытую при Эве об этом не рассуждает. Будут разбираться с проблемами по мере их поступления.       — Нет! — раздаётся разгоревшийся спор позади. — Я тебе о том и говорю, ты, охотничья морда! — Эва стала чаще ругаться, но у Чимина это не вызывает возмущения из-за усталости. — Экзорцизм — это магия!       — Как магия может быть у смертных? — изгибает скептично бровь Юнги. — Экзорцизм — это лишь внутренняя сила и реакция демонов на триггеры слов. На слова, оставленные фэйри когда-то и теперь используемые охотниками.       Чонгук, идущий между спорящими попутцами, лишь закатывает глаза. Чимин успевает это заметить, единожды на него обернувшись. После всего, что произошло между ним и фэйри за краткий срок, теперь Пак не знает, как должен на него реагировать. Вроде бы, часть неприязни всё ещё теплится в душе, но есть там ещё одно чувство… Оно, словно червяк сомнений, точит крохотные противные зубки о плоть Чимина, вынуждая некие сомнительные мысли закрадываться в голову. Тот же их беспрестанно отгоняет прочь, не желая даже считывать информацию, несущуюся прочь в мысленном потоке, испещряющем череп.       — Вообще-то, — вступает в разговор фэйри, — вы оба правы.       Чимин невольно навостряет уши, продолжая шагать по голой земле унылого леса полуострова.       — Чего? — в унисон спрашивают оба спорщика, и Чонгук посмеивается с выражения их лиц.       — Вы оба правы. Экзорцизм — это магия, провоцируемая внутренним потоком и испытывающая демонов на прочность. Но слова не имеют силы без энергии, — поясняет Чонгук, когда Чимин оборачивается на него через плечо, увлекаясь рассказом. Детали могут оказаться важны. — Обыватель из числа смертных не способен активировать экзорцизские канаты. Кого попало в охотники не возьмут.       — К чему ты клонишь? — изгибает тёмную бровь Юнги и вся процессия замирает.       — Магия Нарт-Ок жива, — вздыхает Чонгук, мельком проскользнув по лицу обернувшегося Чимина. — В каждом охотнике она продолжает жить.       Чимин застывает изваянием. Это… в Цитадели охотников проводят какой-то особенный ритуал? Но почему Юнги, ещё не прошедший посвящение, умеет обращаться с экзорцизмом?.. Он переводит взгляд на Чонгука, хитренько посматривающего в сторону ошеломлённого Юнги. Тот с изумлением разглядывает собственные ладони.       — Почему это? — сощурившись, подаёт голос Чимин.       — Потому что первые охотники были полукровками, — спокойно отвечает фэйри, и по плечам смертного струятся мурашки. — Они были самыми сильными из-за концентрации магии в крови. Магия не просто берётся из нашего Ядра. Она течёт по венам с момента рождения. Кровь со временем разбавилась, магия охотников стала слабее, словно фокусы шапито, странствующего по городам.       Чимин изумлённо моргает. Юнги присвистывает, переведя взгляд со своих рук на лицо Пака. Магия. Получается, она была в Алеке, она есть и в нём… но что с этого взять? Капля древней магической силы, почти не имеющая власти перед настоящими чудовищами, лишь перед мелкими тварями, не спасла жизнь ни Алеку, ни его семье. Это всё… бесполезно. Да, экзорцизм полезен, когда знаешь, против чего борешься. Чимин же по сей день понятия не имеет, что за существо уничтожило его родных. Именно за этими ответами он рыщет по континенту и ищет мать, уверенный, что её возвращение даст ответы на множество вопросов.       — Так, получается, — охрипше выносит вердикт Юнги, — во мне течёт кровь древней высшей расы? — он вздёргивает бровь на Чонгука, продолжающего стоять с непроницаемо-расслабленным лицом.       — В мизерной концентрации, но да, — моргает фэйри.       Чимин отворачивается, намереваясь продолжать путь, как вдруг Эва победно фырчит и на эмоциях толкает Чонгука, уже шагающего вслед за Чимином, в плечо. Фэйри вдруг запинается о корень, словно в хрупкой девушке достаточно сил, чтобы пошатнуть его. Брови изумлённо взлетают вверх, Эва испуганно прижимает ладонь ко рту, словно не ожидая от себя подобного, а Чонгук стискивает зубы, чтобы сгруппироваться и устоять на ногах. Он пятится в кусты, и не добредя до них, останавливается, выпрямляясь. Бросает взгляд на Эву, словно что-то хочет спросить, но нечто в его ногах щёлкает.       — Блять! — доносится голос Юнги, и Чимин поспешно оборачивается. Лицо его бледнеет в мгновение ока. — Чонгук, не смей двигаться, иначе капкан схлопнется…       Эва перепуганно и судорожно вздыхает, в её глазах копятся слёзы, ведь именно она толкнула фэйри так сильно, что тот запнулся и сошёл с тропки. И теперь его нога покоится на спусковом клапане, а из пожухлой листвы выглядывают смертельные, ржавые зубцы ловушки, способные переломить его кость. Чонгук задерживает дыхание, словно силясь успокоиться и начать анализировать.       — Не шевелись, — предупредительно снова тянет охотник, выставив руки вперёд, словно это способно остановить Чонгука от опрометчивых движений.       Чимин поспешно приближается, но тоже старается шагать как можно более осторожно, будто бы его слишком резкие движения способны спровоцировать механизм капкана.       — Ядро… — шепчет сдавленно и виновато Эва, пока оба молодых мужчины оказываются поближе к статуей застывшему фэйри.       Стопа его покоится на лапке капкана, а по кругу — обросшие коррозией зубцы смертельного для мелких зверушек механизма. Чимин аналитически посматривает на капкан и хмурит светлые брови, пока Юнги с великой осторожностью присаживается на корточки рядом, чтобы осмотреть его и отыскать пути освобождения для Чонгука.       — Надеюсь, ты умеешь отращивать конечности, — вдруг вырывается изо рта Чимина совершенно неконтролируемо, отчего Чонгук усмехается. Благо, что не движется, иначе механизм, даже такой старый, но остающийся чуткий к провокациям попавшихся в него, мог бы оказаться в действии.       — Эва, ты знаешь, как деактивировать капкан? — спокойно спрашивает Чимин, продолжая буравить взглядом застывшего фэйри.       — Сейчас… сейчас поищу, — сквозь раздосадованные, виноватые слёзы выдавливает девушка. Она смертельно бледная, и Чимин отчасти может её понять — ведь именно Эва толкнула Чонгука в капкан, даже если не знала о его существовании в тех кустах.       — Не ищи, — нервно выдыхает Юнги, приближаясь к капкану едва ли не по сантиметрам. — Я знаю.       — Да ты мастер на все руки, — усмехается Чонгук.       — Не ёрничай, — с ледяным спокойствием и уверенностью выдаёт охотник, даже не взглянув на фэйри. — Единственное — механизм уже очень старый и ржавый, я не уверен, что он не заклинит и не сработает даже после деактивации.       — Давайте так. — Чимин отказывается признавать, что на задней стороне его шеи от напряжения принимается копиться холодная испарина, кажущаяся ещё холоднее от промозглого зимнего ветра со стороны моря. — Я тяну, ты деактивируешь.       Чонгук на них всех сомнительно посматривает, приподняв бровь. Юнги задумчиво, почти не прикасаясь, продолжает исследовать капкан.       — Думаю, пойдёт. Надеюсь, мы сможем оставить твою ногу при тебе, — почёсывает Мин подбородок. — Окей, Чимин, хватай его и по моей команде резко тяни на себя. Ты, Чонгук, постарайся как можно быстрее отдёрнуть ногу.       Оба кивают, выглядя донельзя напряжёнными. Чонгук пересекается с Чимином взглядом и тот вздыхает. Пак протягивает ему ладони — а что ещё остаётся? — и фэйри вцепляется в его пальцы своими. По спине снова простреливает неровными токовыми импульсами, словно напряжение в теле смертного настолько велико, что преображается в первозданную энергию. Немного шершавые подушечки странно ощущаются на коже прикосновением, но Чимин гонит от себя всякие мысли, концентрируясь лишь на том, как вызволить фэйри из ловушки.       — Три, — методично, даже в некотором роде скучающе считает охотник. — Два. Один!       Юнги резким движением вытягивает из капкана какой-то ржавый и подозрительно скрипнувший рычажок, капкан вздрагивает в тот миг, когда Чимин со всех сил тянет Чонгука на себя, а тот одёргивает стопу в потрёпанном ботинке прочь с опасного участка. Движения выходят слишком резкими, Чимин спотыкается и кубарем катится, прежде чем шлёпнуться на задницу, чувствуя, как его тут же придавливает недюжинным весом сверху.       Тёплое дыхание касается щёк, и Чимин слегка зажмуривается, после с опаской открыв лишь один глаз. Чонгук нависает над смертным, тёмные густые пряди, словно полог, сокрывают их лица от взгляда остальных, и Чимин опасно сталкивается с янтарными жгучими глазами.       — Спасителю полагается благодарность от спасённого. Поцелуйчик? — вдруг скалится Чонгук, выбивая почву из-под спины Пака.       Хватило одного поцелуя, чтобы теперь это всё не покидало его рассудка. Чимин судорожно вздыхает. Он застывает взглядом в радужках Чонгука лишь на мгновение, но тонет там — в расплавленном золоте его глаз — будто бы вечность. От мысли о том, что засранец прямо сейчас может к нему прикоснуться, сердце начинает тарабанить разгневанно-горячо в клетке из белоснежных рёбер. Чимин весь становится огромной мурашкой, необузданно вздрагивает от очередного выдоха фэйри, а после…       Заряжает ему коленом в пах. Чонгук скукоживается, прикусывает губу и издаёт низкий болезненный звук, прежде чем скатиться с Чимина и задержать дыхание, держась за причинное место. Полностью красный, словно мак, Чимин резко подскакивает на ноги. Его волосы едва ли не начинают наэлектризованно подниматься в воздухе. И в себя обоих приводит только ошеломление тех, о ком на мгновения позабыли: Эва с широко распахнутыми глазами и застывший с «чекой» от капкана Юнги.       — Эффектно… — хмыкает Мин, отбрасывая деталь прямо на капкан.       Тот с пронзительным, скрежещущий визгом сощёлкивается, издавая противное лязганье. Чонгук, недовольно посматривая на него, выпрямляется и поднимается на ноги, пока покрасневший и всё ещё злой Чимин тихо пытается сглотнуть дрожащий комок в глотке. Его едва не прошибло желанием получить чужую благодарность, на что смертный донельзя злится.

◇◇◇

      В лесу совсем стемнело после их возни с капканом, и компания решила всё же наконец остановиться для привала. Все четверо, покончив со скромным ужином, сидят у яркого костра, наблюдая друг за другом. Эва с любопытством, словно выжидает, поглядывает на Чонгука, изредка прикасаясь взглядом к брату, но быстро отводя взор.       — Что? — не выдерживает фэйри и сёрпает чаем из металлической кружки. Это привлекает и внимание Чимина.       И пусть смотреть на фэйри тяжелее час от часу, при этом мучаясь внутренним сумасшествием от того, какие реакции провоцирует тот внезапным приближением даже по невинным поводам, Чимину хочется нахмуриться. Он не должен так реагировать. Не на него.       — Чонгук, ты говорил, что некоторые люди — полукровки, — выдыхает с заинтересованным восхищением Эва, хитренько сощурив глаза.       — Да, — кивает он, но словно бы морально подготавливается к тому, как обходить испытывающие его вопросы и не выдать слишком много непредназначенной для смертных информации.       — Почему полукровки не ушли с вами в Заз? Не было бы проще забрать магию с собой окончательно? — продолжает допрос Эва.       — Полукровки слишком слабы, — хмыкает тот. — Кровь смертных преобладает в их телах. Они не берут от нас ни долголетия, ни способностей, ни внешних черт. — Все трое заинтересованно слушают слова фэйри (пусть Чимин и пытается сделать вид, что нет). — Они просто не выдержат жизни в Заз. Однажды... — Чонгук задумчиво мычит, отпивая очередной глоток, а Эва поближе к нему подсаживается, чтобы, подперев подбородок ладонями и упершись локтями в колени, увлечённо его слушать. — Однажды мы уже попытались привести полукровок в нашу колыбель.       — Это закончилось неудачей? — моргает Юнги, оглядывая Чонгука с головы до пят.       — Да. Смертные тела, оказавшись в обители магии, не выдерживали. Тот приток, должный насыщать их души, в сотни раз слабее в мире людей, — поясняет Чонгук. Голос его кажется бархатным, и уставший Чимин едва не начинает дремать, прислушиваясь, но быстро встряхивает головой, сгоняя сонливость — почему-то в палатку пока идти спать не хочется. — И поток из Ядра оказывался для них слишком велик в мире без ограничений. Всё равно в Нарт-Ок и других странах наши возможности меньше, нежели в Заз. Смертным даже проще быть в Заз, нежели полукровкам, из-за полного отсутствия магии в их крови.       Чонгук ставит на землю опустевшую чашку, а Эва внимательно его слушает.       — Но были исключения, — переводит фэйри взгляд на Юнги. Тот медленно, словно кошка, моргает. — Люди, взявшие чуть больше от нас, чем прежде. Такие полукровки вполне могли выдержать нахождение в Заз и уровень их способностей был гораздо выше.       — Охотники, — хмыкает Чимин, искоса поглядывая на фэйри и надеясь, что не столкнётся с ним взглядом.       — Именно. Мы и сами до конца не поняли, в чём же именно была такая особенность. Многие говорили, что дело в положении звёзд на веку первых Охотников. Они были просто особенными детьми двух миров.       Чимин удивлённо слушает Чонгука, моргая и периодически вздёргивая бровь.       — А после кровь разбавилась. Охотники понесли ценную миссию…       — Охранять мир людей, быть щитами от потустороннего, — шёпотом заканчивает Юнги, глядя на мыски своих ботинок. Чонгук кивает. — Мы — полукровки.       — Формально, уже нет, — покачивает головой в отрицательном жесте Чонгук. — С момента появление полукровок уже прошло много Песен. Вы просто носители фэйской крови в маленькой концентрации. Разве не замечал ты, что поколения охотников слабеют?       Юнги понуро глядит на фэйри и сморщивает нос.       — Песни? — удивлённо моргает Эва, словно есть что-то, чего она не знает.       Фэйри нагло хмыкает, упираясь в холодную землю помимо подстилки под его ягодицами, и приподнимает уголок губ.       — Ты не находила о них сведения? — Эва, к удивлению, качает головой, отрицая. — Даже странно как-то…       Девушка недовольно пинает Чонгука, но слегка и совсем в шутку, тут же вздрагивая — словно вспомнила, чем в прошлый раз обошлась её игривость. И Чимин, и Чонгук это замечают.       — Фэйри отмеряют не годами, а песнями, — вкрадчиво начинает он, прочистив горло. — Песнь Рождения, Песнь Прощания, Первая Песнь. На каждое важное событие полагается своя.       — Что такое Первая Песнь?       — Ttaeru, — мелодично, но в то же время обаятельно и мурчаще хрипло выдыхает на фюри Чонгук, вынуждая неловкие, непрошенные мурашки снова поцеловать Чимина в шею от его голоса. — Песнь созидания первых вдохов мира, если дословно.        — Поэтично звучит, — мечтательно произносит Эва, глядя на фэйри. — Спой!       — Песни не поются без повода, — с назиданием выдыхает тот, грозя девушке пальцем. — Это древняя, недоступная даже большинству магия.       — Чонгук! Ну пожалуйста! Спой её!       Чимин искоса поглядывает на них, особенно когда к уговорам Эвы присоединяется Юнги — словно ему интересно, так сказать, наследие. Пака же от мысли, что в нём течёт даже кроха фэйской крови, передёргивает. Бред. Но всё равно наблюдает за спутниками, силящимися упросить Чонгука на Песнь.       — Ладно, Ядро с вами! — отмахивается от них тот, сморщив смуглый нос и отвернув лицо в другую сторону. Он размахивает ладонями, будто бы старается отогнать назойливых мошек, из-за чего губы Эвы трогает улыбка. — Так и быть. Пора учить вас, невежд, истории, — заговорщицки улыбается он, склоняясь к ним, словно волшебник склоняется к маленьким детям, ожидающим сказку. Его янтарный взор вдруг встречается с Чиминовым, но тот поспешно отводит глаза.       Чонгук вдруг вскидывает руку — жилистое запястье кажется почти золотым в свете отбликов оранжевого пламени, и это привлекает внимание Чимина, пальцы его принимаются начертать руны в воздухе, те же отливают синим сиянием, прямо как та, что вытатуирована на его скуле. Фэйри вдруг становится… другим. Будто бы применение магии этого рода необъяснимо меняет Чонгука: взгляд становится спокойнее, в нём больше не бушует янтарный огонь, что прежде, лишь сосредоточенность и умиротворение. Чимин невольно удивляется — молчаливо — этой перемене. Руны вдруг принимаются рассеиваться сине-золотым песком прямо в воздухе, почти образуя купол над ним, а пламя костра тускнеет, погружая их в неизведанное, бархатно-синее пространство без времени и материи.       Чимин с опаской хватается за пистолет в кобуре, но после столбенеет — стоит раздаться голосу фэйри, как кровь, кажется, останавливает свой бег на первое краткое мгновение.       Баритон его схож с рокотом горной породы, когда камень стукает о камень. Но в то же время в пении фэйри стелется гладкими переливами трель голосов тысячи птиц разом — от соловьёв до соек, мелодия льётся и льётся, и душа вздрагивает, реагируя на нечто в незнакомых для Чимина древних словах. Фэйри же продолжает околдовывать их тем, что зовут они Песнью. Руки Чонгука невесомо порхают, управляя пыльцой рун, рассеивающихся всё сильнее. Юнги и Эва зачаровано и неотрывно следят за каждым мановением смуглых мозолистых пальцев. Чимин тоже прослеживает его движения почти неотрывно, но пальцев с рукояти оружия не убирает.       Сперва их накрывает тьмой, среди которой якорем реальности служит лишь колдовской баритон, продолжающий свой необыкновенный рассказ. И Чимину вовсе не нужно теперь сознавать слова: перед ними, возникнув из ниоткуда, появляется крохотная точка света. Всполох яркости среди тугой и вязкой темноты, сотканной из магии фэйри, растёт и растёт, образуя лучик. Луч этот преобразует пространство, а после и вовсе иссекает надвое. И то делится — на лучик и тень позади.       «Ядро», — догадкой скользит в разуме, словно Чимину благодаря магии фэйри нет необходимости в понимании. Он уже и так это знает. Чувствует.       Чонгук продолжает чарующую песню, голос его привлекает внимание и завораживает, почти притормаживая биение сердца. Чонгук едва приоткрывает губы, позволяя рунам плясать от своих манипуляций. Из света образуются новые точки — словно осколки Ядра, давшего другому жизнь — огненные человечки пляшут вокруг, хватают друг друга за крохотные руки, образуя хоровод. Их голоса, которых, по идее, Чимин слышать не должен, смешиваются с тембром Чонгука, не отвлекающегося ни на секунду, словно тоже наблюдающего за представлением. От тьмы за пределами света отделяются тонкие фигурки с красными точками вместо глаз. Чимин вздрагивает, переводит взгляд на фэйри и… ошарашенно замирает. Среди тьмы, окутавшей их на время Песни, от кожи Чонгука снова исходит призрачное мерцание. Словно бронзовые черты оказываются покрыты тонким слоем потусторонней пыльцы, словно сами звёзды на мгновение касались прежде его острых скул и заострённых ушей. Кожа его светится, и это кажется Чимину… мистическим.       Он задерживает дыхание, не в силах оторваться, а в серединках его ладоней просыпается необузданный, давно забытый зуд. Зуд от неистового желания взять в руки кисточку, карандаш, уголёк — хоть что-то, но запечатлеть призрачное мерцание потустороннего, нечеловеческого профиля. Чимин забывает дышать, наблюдая за тем, как Чонгук продолжает петь, как он, подобно кукловоду, ведёт рукам в воздухе, позволяя огненным и теневым человечкам двигаться в замысловатом, мистическом танце. Отзвуки Песни звучат в крови Чимина, но заворожён тот оказывается совсем не ею. И отмирает лишь в миг, когда янтарные глаза, чей внезапно проснувшийся свет смешивается с мерцанием смуглой кожи, сталкиваются с его собственными. Чонгук продолжает петь, а Чимин откровенно вздрагивает, поняв, что его поймали на разглядывании осоловевшим взглядом черт фэйри, но зрачков отвести не может. А тот продолжает ворожить, лишь только линия его красивых мерцающих губ изгибается в какой-то неясной для Чимина улыбке. И это приводит в действие механизмы, уснувшие от колдовского голоса.       Чимин, желая хоть немного прийти в себя, подскакивает с места. Чонгук ещё не закончил свою Песнь, и спутники Чимина околдованно, едва ли не с приоткрытыми ртами за всем следят, пока к Паку возвращается способность дышать. Он резко выныривает из морока чужой магии, и лес, куда он стремительно бросается, приобретает знакомые мрачные в ночи очертания. Сердце колотится как бешеное, Чимин опирается о ствол дерева спиной и едва ли не сползает по нему, крепко зажмурившись. Почему он так отреагировал на Чонгука, показавшего свои способности? Почему ритм его пульса от этого предательски сбился? Чимин закусывает нижнюю губу и зажмуривается, стараясь согнать наваждение. Зуд в ладонях сходит на нет, однако теперь лишь дремлет, и перед глазами снова предстаёт плавно двигающий руками фэйри, чья бронзовая кожа мерцает, будто припудрена серебром звёздного света. Пак встряхивает головой, словно надеется, что это поможет.       Не сразу замечает, что звук чарующего голоса уже стих, и вздрагивает, когда слышит шаги. Те будто намерено сделали шумными, не желали его напугать, и Чимин, силясь удержать лицо, выпрямляется, тут же нацепляя маску невозмутимости.       Чонгук выглядывает из-за дерева, когда Пак убирает светлые волосы в высокий хвост, оставляя лишь косички ниспадать у лица, взглядом фэйри не касается, словно до него нет никакого дела.       — Эва и Юнги пошли спать первыми, — невзначай произносит фэйри, склоняя голову. Кончик его острого уха всё ещё сверкает после магии. — Так что мы дежурим вдвоём, Канарейка.       Чимин смеривает его взглядом, но быстро тот отводит, словно не желает, чтобы потустороннее создание что-то поняло по его выражению в дне зрачков. Но почему-то не сдвигается с места.       — Это была история сотворения мира, — вдруг спокойно поясняет фэйри.       — Необязательно было вмешивать сюда свою магию, — пыхтит Чимин, скрывая за недовольством искреннюю растерянность от самоощущений после испытанного.       — В магии не только плохое, — тон Чонгука заискивающе понижается до урчащего полушёпота, вынуждая Чимина посмотреть на него исподлобья. — По крайней мере, не столько, сколько в ваших наркотиках, — поддевает он.       — На что ты намекаешь? — ощеривается Чимин. Он ни в коем случае не защищает Маковую пыль, спровоцировавшую их тогда в клубе, просто уже привык защищаться и выпускать иголки, когда чувства его костлявым блестящим скелетом обнажаются перед Чонгуком, чего смертный хочет в последнюю очередь.       — Мы хотя бы не создаём чувства и желания, — усмехается Чонгук.       Чимин угрожающе глядит на него.       — Вы делаете вещи похуже. И Маковая пыль… — Чимин едва не проговаривается о действии наркотика, но вовремя прикусывает язык. Однако Чонгук всё замечает и пристально буравит его взглядом.       — Что?       — Отвали. Не хочу говорить.       — Ты хотел сказать, Канарейка, что Маковая пыль ничего не создала? И что всё, испытанное тобой в клубе…       — Заткнись! Это было ею спровоцировано. Просто помешательство. Я не понимал, кто передо мной! — ярится Чимин, гневно пыхтя.       — И тебе нравились мои прикосновения.       — Хватит.       — Тебе нравилось, что я делал, когда ты не понимал, кто я?       — Замолчи! — хрипит Чимин, ощущая давящий запах металла — всё из-за того, что Чонгук приблизился.       — И ты испытал там, на заднем дворике, лишь лживые ощущения.       — Да, — выпаливает смертный, грозно уставляясь в янтарные глаза напротив. — Ни в жизнь бы не понравилось мне целовать такого, как ты. Ясно?       — Лжец, — сверкает радужками Чонгук.       — Да пошёл ты.       — Ты и твой запах разительно отличаются друг от друга, — хитро сощуривается фэйри, нависнув над Чимином и вынудив его вжаться лопатками в кору дерева, на которое прежде опирался. — Лжец.       — Не тебе меня попрекать.       — Фэйри не умеют лгать, и вы люди — тоже. Ваши тела выдают вас.       — Хочешь поспорить? Я ничего не испытывал, когда ты ко мне прикасался, это было наркотическое помешательство, — цедит Чимин сквозь стиснутые зубы. Чонгук только щурится сильнее.       И тогда смертный вздрагивает, стоит его урчащим интонациям донестись до слуха:       — А давай проверим, коль ты не трус.       Чимин застывает истуканом, медленно поднимая взор на фэйри. Тот стоит с самодовольным видом, засунув руки в карманы брюк.       — Докажи, что это лишь наркотический дурман.       В этот миг Чимин почему-то не думает огрызнуться, что никому, а тем более фэйри, ничего доказывать не обязан. Его карие глаза опасно прищуриваются, сильные пальцы впиваются в воротник куртки Чонгука, прежде чем грубо притянуть его к себе.       И снова, снова его преследует ощущением, пойманным за хвост в прошлый раз даже в дурмане опьянения: словно Чимин умирает от этого касания. От того, как в неистовой злости сталкиваются их почти полыхающие дыханием рты, как Чонгук, словно только и ждал этого, зарывается пальцами в светлые волосы, распуская хвост и вынуждая резинку упасть в темноту им под ноги. Губы его — раскаленная печь, в горло Чимина с поцелуем льётся расплавленное золото чужого запаха; душа застывает и принимается дрожать, словно стекло от громкого голоса, которым кричит нечто внутри. Только они остаются здесь — в темноте леса. Под ногами планомерно начинает исчезать земля, воздух вокруг густеет и наливается жаром. Чимину не хватает дыхания, но он упрямо сдерживается, не желая выдавать своё состояние и реакцию на близость фэйри.       Тот же с упоением впивается в его губы: обхватывает нижнюю, посасывая и втягивая в рот, прикусывает кончик языка, втискивая Чимина в дерево, сжимающего до спазмов в пальцах его воротник. Ладони фэйри охватывают пламенеющее румянцем лицо, не позволяя увильнуть или вырваться. Чимин грубо кусает Чонгука за язык, вдруг пьянея похлеще, нежели в клубе, когда их тела неминуемо сталкиваются, когда оба они прижимаются друг к другу животами и бёдрами. И организм Чимина подло отвечает на манипуляции.       Поцелуй становится глубже, вязче, патокой струится между ними, замедляясь. Из дикого превращается в горяче-плавный, когда Чонгук выдыхает в рот смертному. Распахнувший глаза Чимин видит, как дрожат кончики его заострённых ушей, как они снова принимаются призрачно мерцать, так сильно заметно в темени леса, скрывающего их, неизвестно что творящих друг с другом. И снова в пальцах гудит желание тех коснуться. Всей кожей Пак помнит, как вырывал из наглого горла фэйского придурка низкие соблазнительные звуки одним прикосновением к ушам. Но Чимин себя одёргивает и резко отстраняется. Ему ещё мгновение удаётся наблюдать за подрагивающими тёмными ресницами фэйри, ровно до момента, пока тот не распахнёт их, воззряясь своими яшмовыми глазами на него. И этого мгновения хватает, чтобы взять себя в руки. Пак Чимин в состоянии контролировать своё предательское тело. Было бы ещё так просто контролировать беснующийся рассудок. Ледяные карие глаза устремлены в разошедшиеся золотым пламенем зрачки фэйри, лицо Чимина сосредоточенно и холодно.       — И ничего, фэйский ты придурок, — осипше тянет смертный, убирая почти каменные от долгого напряжения пальцы. — Ничего, — почти по слогам повторяет Чимин.       И, отталкивая фэйри, отчётливо может прочесть в его глазах: «Лжец», но не обращает внимания.       Он хочет поскорее покинуть Чонгука, торопливо шагает прочь, пока тот не окликает его:       — Канарейка.       Пак оборачивается, примечая ухмылку с лёгким налётом едва промелькнувшей в течение секунды печали, прежде чем тот выставляет вперёд ладонь. На его руке буквально из воздуха материализуется сочный краснобокий апельсин, вынуждая Чимина затаить дыхание. Он переводит взгляд снова на лицо Чонгука и ловко подхватывает плод, когда фэйри его бросает. Кожура прохладой остужает горячие пальцы.       — В магии есть и хорошее, и плохое. Как и в чувствах. Каждый сам решает, что для него в приоритете, — с усмешкой произносит Чонгук, прежде чем шагнуть назад, исчезая в темноте голых веток, словно его тут и не было.       И снова смута и буря охватывают человеческую душу, пока тот вертит в руках яркий даже в темноте апельсин. Но злости не хватает, чтобы решиться его выбросить.

◇◇◇

      Его уха касается ненавязчивое, но тут же вынуждающее вздрогнуть дыхание, отчего мурашки плотным пологом укрывают всё тело. Глаза отказываются открываться, но ресницы дрожат, уже готовые вот-вот приподняться усилием воли. Собственное дыхание, вторя чужому, срывается на полу-вздохе, и грудная клетка вспархивает. Он лежит на животе, и тело приятно расслаблено от сонной неги; ноги охватывает лёгкой истомой, когда от самых кончиков пальцев поднимается волна колющего под кожей тепла. И всё потому, что мягкие губы прикасаются к кончику уха. Хочется перевернуться на спину и поймать вуаль, укрывшую его прикосновениями, за хвост. Он изворачивается, переворачивается, соприкасаясь с нависшим над ним обжигающим телом. Ладони непроизвольно тянутся к бокам и дотрагиваются, тут же улавливая бархатную на ощупь кожу. Кончики пальцев словно обжигает.       Слепо, всё ещё не подняв век, Чимин принимается ощупывать крепкие бока. Нащупывает косые мышцы, рельеф живота, понимая, что некто над ним обнажён до самого талого, отчего становится неистово горячо. Дыхание само по себе сбивается, ведь дурманящий его мерзавец проводит невесомым касанием губ по скуле. Тело отвечает призывно-жаждуще на каждое касание, а полные губы Чимина приоткрываются в нужде судорожно выпустить из лёгких кислород — и выдох его попадает опавшими лепестками на чужие уста.       — Прекрати, — шепчет Чимин, сознавая, что ещё немного — и его сведут с ума.       Что он захочет окунуться в животную, гложущую душу страсть, где с призрачными, эфемерными выдохами будут перемежаться громкие несдержанные стоны. Но паршивец даже не думает останавливаться — в ход идёт мокрый язык, буквально вылизывающий покрывающуюся мурашками кожу. Чимин запрокидывает голову, позволяя себя ласкать, а сам ощущает, как скапливается жар внизу живота. Член в штанах возмущённо твердеет, требуя внимания хоть кого-либо, и мысль о том, чтобы засранец, мучающий его сквозь сон, запустил за пояс руку, не кажется такой уж плохой.       — Перестань, — снова беспомощно почти выстанывает Пак, а руки его самовольно и дрожаще от накатывающего возбуждения обвивают крепкие голые плечи.       — Но ты же этого хочешь, — доносится урчаще в ответ. Позвоночник простреливает токовыми импульсами от низкого голоса пытающего его мужчины. — Ты хочешь меня, взгляни, насколько сильно, — шёпот прямо в ушную раковину вырывает из Чимина высокий, едва ли не скулящий звук.       Чужая крепкая ладонь стискивает его член плотной хваткой пальцев. Плоть массируют, и ноги начинают неметь, выражая поистине полыхающее желания в крови. Чимин стонет, подкидывая бёдра вверх — навстречу прикосновению, лишь бы его тело продолжали одаривать лаской вопреки велению остановиться. В мыслях же: «Не останавливайся, возьми меня», отчего Пак окончательно теряет волю.       Обхватывает его за пояс ногами, заранее зная, как крепко и сексуально выглядят мускулистые ягодицы и бёдра, вжимается пахом в пах, ощущая ответное желание. Распахнуть глаза надо, но урчащие стоны оглушают, доводя до дикости в крови. «Хочу, хочу, хочу», — талдычит возбуждение в крови и мозге, так что Чимин сладкой ватой тает в ладонях, стоит ему протиснуться ими под одежду, оглаживая оголодавшее до прикосновений тело.       — Посмотри на меня, — заискивающе шепчут ему в шею, прикусывая вспотевшую солоноватую кожу, — ну же…       Вкрадчивый шёпот соблазняет ресницы снова вздрогнуть.       — Ты хочешь меня, ты хочешь, чтобы я делал это с тобой. Не сопротивляйся, моя золотая птичка, — обращение кажется смутно что-то напоминающим, и Чимин выгибает спину почти до хруста, когда юркие ладони прошмыгивают за пояс брюк и жарко стискивают упругие ягодицы, чуть раздвигая в сторону. — Иначе бы…       Голос прерывается Чиминовым стоном, когда брюки исчезают прочь чужими манипуляциями. Глаза резко распахиваются, показывая смоляные длинные волосы, стелющиеся по широким смуглым плечам, наглые янтарные глаза и искусанные покрасневшие губы. Он прижимается щекой к голому бедру Чимина, почти краснеющему от возбуждённого касания чужого лица к коже, губы прикасаются к тому же месту, посылая по венам импульсы настоящей грозы. Янтарные глаза уставлены ему в лицо, куда прилипли буйные светлые волосы.       — Обманщик, — беззвучно шепчет он, и Чимин задыхается. — Ты хочешь меня больше, чем способен представить сам. Настолько же, насколько прежде ненавидел. Хочешь, чтобы я взял тебя своим ртом, стискивал в руках, хочешь оседлать меня и стонать, пока наши тела будут сталкиваться…       Чимин шипит на фэйри, но дыхание предательски его выдаёт, а ещё заигрывающе дёрнувшийся, жмущийся к животу головкой член. Тот истекает естественной смазкой, показывая степень желания.       — И он хочет меня, — мурлычаще низко произносит он, пытая яшмовым взглядом, пока самыми кончиками пальцев проводит по венистому стволу. — Он чувствует, как я хочу тебя. До скрипа зубов обладать тобой целиком и полностью.       — Бред! — хрипло и с дрожью, теряя последнюю оборону, шепчет Чимин, но одно движение — и он рушится мириадами рухнувших с небес звёзд.       Стоит лишь ему склониться над разведёнными бёдрами и обжечь дыханием вставшую плоть. Прикосновение почти неосязаемого поцелуя к изнывающему месту выбивает всю волю. Чимин падает спиной обратно, стискивает собственную одежду на боках, лишь бы сдержаться — или попытаться хотя бы. А поцелуи в пах осыпаются обжигающими искрами, растекаются жаром всего вздрагивающего тела. И стон снова срывается с губ, искривлённых из-за слишком недосягаемого удовольствия.       — Хочешь меня, — шепчет между ласками, — хочешь до безумия. И чем дольше отрицаешь, тем жарче желаешь.       Чимин постанывает, расплываясь горячим потоком оплавившегося золота, разбросанные светлые волосы обрамляют покрасневшее от возбуждения лицо. Он сгорает от желания схватить засранца, перевернуться и правда усесться голым задом поверх его бёдер, чтобы прочувствовать первое касание тела о тело. Хочет стискивать его ногами и часто-часто дышать, потираясь кожей о кожу и доводя до сумасшествия отражающегося звёздным светом в зрачках. Он поднимается прикосновениями выше, задирает кофту, чтобы игриво лизнуть грудь, подразнивая Чимина, и член дёргается, каменея сильнее. Когда лица их оказываются на одном уровне, когда губы едва не соприкасаются, жаркое дыхание и не менее жаркий взгляд утягивают в пучину — почти к точке невозврата, где прежде по обыкновению главенствующий в сексе Чимин готов призывно раздвинуть ноги пошире.       — Хочешь, чтобы я был с тобой, — шепчут в губы, обжигая янтарём взгляда. — Иначе бы тебе это не снилось…       Почти состоявшийся желанный уже поцелуй обрывается ровно в тот миг, когда Пак распахивает глаза. Темнота палатки, куда они с фэйри ушли спать после дежурства, наполнена звоном трепещущей тишины, разрушаемой только его собственным тяжёлым дыханием. Он лежит на животе, отчего собственным весом вдавливает твёрдый после дурного сна член в жёсткий пол шатра. Возбуждение не было сном, и запах, вкус, образы из видения дурманят по-прежнему сильно. Дыхание тяжёлое и горячее, Чимин, как бы ни хотел, не в состоянии сбросить поволоку желания, даже когда слышит спокойные вдохи за спиной.       Ему только что снился фэйри. Фэйри, который ласкал и раздевал Чимина, отзывчивого, горячего, воском плавящегося в руках. Делал с ним так, как Чимин любит, шептал грязные словечки на ушко, подбрасывая тем дров в огонь. Чимин крепко зажмуривается, пытаясь согнать морок желания, но ничего не получается: из секунды в секунду он снова оказывается в дурацком сне, где Чонгук творит с ним невообразимое. В чёртовом прервавшемся сне, не закончившемся, не ставшем удовлетворением. Не контролируя возбуждённое тело, Чимин в поисках облегчения, тихонько и едва заметно двигает бёдрами, потираясь о жёсткий спальный мешок, но делает только хуже, только распаляет себя, отчего с губ срывается шумный вздох.       Ему срочно, крайне срочно необходима разрядка. Иначе голова вспухнет, и не только нижняя. Распахнув пошире карие глаза, оглядывается через плечо, приподнявшись на локте, чтобы различить в темноте широкую спину дремлющего фэйского придурка, доведшего его даже во сне. Когда-нибудь он оставит Чимина в покое? Чонгук недвижим, и Чимин, боясь быть пойманным в таком состоянии, поднимается сперва на четвереньки. Его пах саднит невыпущенным напряжением, член оттопыривает брюки, и Пак торопливо выскальзывает из палатки; никогда ему не суждено было бы заметить после ухода, как фэйри с тяжесть раскрывает глаза, а ноздри его, улавливая тонкий шлейф острого аромата, раздуваются от каждого судорожного вздоха. Зрачок почти затопил янтарь глаз, и тот с мученическим стоном утыкается в подушку лицом, пока Чимин торопливо, не замечая ничего вокруг, отдаляется от палатки.       Движения поспешные: стоит Чимину остаться один на один с дьявольски обжигающим возбуждением, как смертный, упершись ладонью в холодную кору ближайшего дерева, с дрожью освобождает своё желание, расстегнув пуговку брюк и вжикнув молнией. Член почти жжёт от желания, головка кажется тяжёлой, тугой и грозящей взорваться, когда Пак обхватывает её кулаком и кусает большой палец, лишь бы сдержать рвущиеся наружу звуки. Захлёбываясь задавленными стонами и закатывая широко распахнутые карие глаза, он двигает кулаком по всей длине, пытаясь довести себя до пика, наконец сбросить с себя этот титановый вес желания. Он перевозбуждён, и кончить от этого почти невозможно, поскуливая в закушенную руку, ускоряет движения руки на члене, но это делает больно.       И тогда в разуме, услужливо доводя почти до сердечного приступа, рисуется новая, подло подкинутая картинка: если бы Чонгук был здесь, он бы оказался сзади Чимина. Он бы с терпким выдохом обхватил бы его руками поперёк туловища, несомненно бы коснулся губами уха и места под ним, прежде чем обхватить широкой ладонью член прямо поверх Чиминовой. И тот бы из последних сил задыхался, позволяя фэйри доводить себя до пика, запаху расплавленного золота заполнять через ноздри его тело целиком, топить внутренние всполохи воли, раскрашивая её и сламливая.       Позорно проскулив высоким голосом в укушенную часть кисти, Чимин кончает и сгорбливается пополам, в голове судорожно пытаясь прогнать мысль о том, что кончить смог, только когда появился образ спесивого, зазнавшегося фэйри. Нахмуривается, видя, как сперма стекает по сильным пальцам, и устало вздыхает, словно лишь на это мгновение признавая поражение. Да, он только что подрочил на Чонгука. И хочет теперь из-за этого утопиться. Только до моря далеко…       Как только, немного успокоившись и кое-как вытерев руки, Чимин возвращается к месту их ночлежки, то в нескольких шагах от заснувшего у костра Юнги, примечает стоящую в темноте сестру. Её слишком ровная спина вызывает колкую настороженность, и Чимин, нахмурившись, движется в сторону Эвы. То ли ему кажется, то ли так падает свет полыхающего костра, но глаза девушки чудятся ему красными. От этой галлюцинации кровь на мгновение стынет в жилах и хладные мурашки проскальзывают по телу. Неровный свет огня падает на лицо её и чудится, будто губы Эвы безостановочно движутся.       — Эва? — зовёт Чимин и девушка резко оборачивается, словно и не было пугающего движения.       — Что такое? — как ни в чём не бывало спрашивает она. — Я отходила по нужде.       — Ты в порядке? — с осторожностью спрашивает он.       — Конечно, — улыбка сестры кажется ему натянутой, но стоит приблизиться, как он может разглядеть её черты, и в тех нет совершенно ничего странного: те же круглые невинные глаз, тот же ласковый всегда изгиб губ. Кажется, Пак начинает на фоне стресса ехать крышей.       Чимин с сомнением смотрит на Эву, и та скукоживается от его взгляда.       — Мне… тяжело ничего не помнить. Я просто задумалась. Дыра в памяти — это кошмарно и пугает, — плечи её ссутуливаются, голова опадает, и Чимин обхватывает сестру руками в поддерживающем жесте. Эва жмётся к нему всем теплым женским телом, пока Пак поглаживает её по розовой голове. — Как думаешь, — вдруг доносится её голос, — в Заз будут ответы на моё беспамятство?..       — Я, честно признаться, не знаю, что нас там ждёт. За поиском способа туда попасть, как-то не распланировал дальнейшие шаги, — угрюмо усмехается он, потирая узкие хрупкие плечи. — Но… надеюсь, что чего-то мы там достигнем.       Эва печально кивает, обвивая его худенькими руками за пояс, и вжимается щекой в крепкую грудь. Чимин же уставляется на яркое звёздное небо над ним, словно силится отыскать там подсказку к тому, что же им делать со всем этим дерьмом.       «Доверяй своей судьбе», — вдруг всплывают в разуме давно сказанные уже почти забытым любимым голосом матери слова.       «Да где же мне её искать?» — удручённо интересуется у пустоты внутри и снаружи Чимин, с усталостью смеживая веки. Как доверять чему-то нематериальному, что он не в состоянии пощупать и поймать?       Из потока мыслей его выдёргивает храп Юнги у костра и ещё звук распахивающегося полога палатки, когда фэйри, откидывая волосы с лица, выплывает с привычной (бесячей Чимина) нечеловеческой грацией. В груди колет неизвестным, предрекающим, но Чимин отводит взгляд прочь, пряча карие радужки за светлыми ресницами от греха подальше.