Визави

      Маленькие пальцы проходятся по шершавой поверхности гобелена, очерчивая его неровности, нитку за ниткой, вытканный много столетий назад. Тёмные волосы струятся вокруг лица, подчёркивая яркость янтарных глаз. Он словно бы смотрит со стороны за своим сном, будто бы прислушивается к нему, видит то, что не было предназначено для его глаз.       Губы мальчишки пересекает нежная восхищённая улыбка. Родинка под нижней губой выглядит так, словно он её уже видел. Причём очень близко.       — Дитя моё, — раздаётся нежный мелодичный голос сбоку, и Чимин оборачивается вместе с мальчиком, тёмные волосы наэлектризованно взметаются в воздух. Кончики смуглых ушей подрагивают.       Этот мальчик — фэйри, понимает Чимин. Мало того, он видит этого ребёнка, узнаёт знакомые черты. Угол челюсти, изогнутые чувственные губы, шаловливые сверкающие глаза.       — Ты снова здесь? — женщина, так сильно похожая на ребёнка, присаживается перед ним на корточки, а малец не желает отлипать от гобелена ни в какую.       — Мам, — тянет он, притрагиваясь небольшой ладонью к изображению.       Чимин чувствует нужду приблизиться. Он делает несколько шагов к гобелену, но ни женщина-фэйка, ни ребёнок не замечают его присутствия. Единственным звуком остаются их голоса и шуршание лёгкой парчи её платья. Чимин застывает на рисунке взглядом: черноволосая прекрасная дева верхом на пегасе. Словно что-то напоминая, это врезается в разум; Чимин хмурится. Он будто бы многого не может вспомнить…       — Я хочу быть таким же, — воодушевлённо выдыхает ребёнок, стискивая кулак на гобелене.       Чимин обращает к ним взор снова. Уши мальчика чутко подрагивают от эмоций, а фэйка лишь тихо, мягко смеётся. Их улыбки так… так идентичны, но в то же время различны. Фэйка подхватывает мальчика на руки, от силы на вид ему лет шесть, но кто их — фэйри — разберёт…       — Ты не сможешь стать Валькирией, милый, — целует она сына в щёку, пока тот недовольно дует губы. Такой… такой интересный. Чимин ловит себя на желании ткнуть в его щёку пальцем и проверить, насколько та упругая.       — Почему-у, — канючит он, вцепляясь в материнские плечи. Янтарные глаза кажутся обиженно-жалобными, словно он умоляет мать исправить то, что ему мешает.       — Потому что Валькирии — женщины, Чонгук.       Чимина ошпаривает. Он задерживает вдох, судорожно обходит их по кругу, оглядывая. Яркие янтарные глаза, смуглая кожа, иссиня-чёрные волосы… как же он не сумел его узнать? Чонгук. Точнее, дитя, которым он когда-то был. Чимин замирает.       Он умер? Всё-таки умер?..       И поэтому может видеть прошлое? Он где-то поблизости от Ядра?       Чонгук расстроено поникает, и Чимину становится очень жаль.       — Ты будешь не менее сильным воином, чем были Валькирии, — заговорщицки шепчет фэйка, прижимаясь носом к носу маленького Чонгука. Тот опечалено смеживает веки. Ресницы его подрагивают. — Я верю в тебя. Ведь в нас — их кровь, сын.       Чонгук грустно улыбается, глядя матери в глаза, и отчего-то сердце Чимина пронзает уколами. Он-то привык видеть наглого, заносчивого фэйри, а тут… От него волнами исходит другая энергетика.       Кровь Валькирий… так вот, почему Чонгук ими столь сильно восхищается. Всё идёт из детства.       — Ты будешь в меня верить всегда? — искренним шёпотом спрашивает мальчишка, когда фэйка опускает сына на ноги.       — И на этом свете, и в потустороннем, Бриллиант мой.       Чимина начинает уносить прочь. Рассеивается картинка, застывшая перед смертным. Но… ему вдруг так не хочется уходить в иной мир, хочется остаться в этом, понаблюдать немного за Чонгуком, которого, вероятно, он уже не увидит в реальности.       — Стой, — хрипит он, протягивая руку к исчезающим фэйри, желает уцепиться за гобелен, а водоворот из света затягивает его всё глубже. — Стой! Чонгук! — Мальчишка, вздрогнув, оборачивается.       Будто бы услышал его голос, озирается, кончики ушей трепетно вздрагивают. Отросшие по плечи волосы путаются, зацепившись волосками за ветер, уносящий Чимина. Он не хочет покидать этот мир. Хотя бы этот, если жизнь оставила его тело в настоящем.       — Найди меня в будущем, — шепчет Чимин. — Найди меня. Хотя бы на краткий миг.       А водоворот затягивает его без права выбора. И Чимин растворяется в пространстве серебристой пылью, уверенный, что они свидятся в будущем этого фэйского мальчика.

◇◇◇

       Ему почему-то именно сейчас вспоминается мама. Женщина, рассказывающая сказки на ночь, прикосновения которой были роднее любого в этом чёртовом городе. А Чонгук любил её упрашивать рассказать хоть ещё одну, но та всё повторяла: в следующий раз.       Следующего раза так и не настало: его мать заболела. Фэйри редко болеют и ещё реже умирают от болезней, однако и они не боги. Шайла подхватила хворь, от которой не существует лекарства даже среди существ, обладающих магией. Её обратили в демона. Да, фэйри тоже могут быть подвержены этой заразе. Чонгук не помнит почти того времени: то ли сказался юный возраст, то ли так психика уберегала и уберегает его от травмы юности, но Чонгук не запомнил одержимости Шайлы. В живых её нет уже давно, минуло не одно тысячелетие, но рана потери саднит до сих пор.       После её кончины никто больше не рассказывал Чонгуку о Валькириях, никто не смеялся ради него, ни у кого не было такой же улыбки. Он может увидеть мать лишь в зеркале, так как из всех отпрысков Солевого Короля он единственный похож на Шайлу.       С губ срывается лёгкий, почти неслышный вздох; фэйри шагает по коридору. Взгляд застывает на участке стены, где раньше висел гобелен. Даже след остался — в том месте камень немного светлее. Янтарные глаза обводят пустоту, бывшую его детством, прежде чем без сожалений двинуться вперёд.       Чужое присутствие Чонгук замечает ещё из-за угла: с возвращением в колыбель, к своему народу, его магия возросла и прибавилась. Шаги стихают, не отражаются эхом от каменных стен. По другую сторону от них — открытое пространство ряда балконов, с коих можно разглядеть чудесный Вечный Сад. Он давно не прельщает внимание Чонгука.       — Долго будешь прятаться тенью по углам? — с усмешкой спрашивает он, засунув руки в карманы брюк. Те больше уже не похожи на одежду, к которой неволей привык Чонгук.       И не сказать, что фэйри ощущает себя в них комфортнее, чем в тех вещах, что выдал ему Чимин. В этом дворце он бы и из собственной кожи хотел выбраться прочь, лишь бы не ощущать всего, что чувствует ныне.       Из-за колонны появляется белая макушка. Невозмутимое, жёсткое, но божественно красивое, как и у всех представителей его рода, лицо не выражает ни единой эмоции. Золотые глаза смотрят почти с отвращением. Как досадно. Покидая это место, Чонгук помнил, что они были друзьями.       — Король велел тебе явиться, — бесстрастно выдыхает Тэхён, скрестив сильные руки на не менее могучей груди. Белоснежные пряди сзади заколоты, убраны от лица, но большая их масса струится по неестественно прямой спине.       В выражении его Чонгук видит пренебрежение, но плевать. Единственное, что его по-настоящему волнует — бессознательный Чимин, до которого он не дошёл буквально два поворота. Приказ Короля должен исполняться незамедлительно, Чонгук и без того слишком часто его не слушал в последние лет эдак триста.       — У меня есть важное дело, загляну после, — растягивая гласные, отмахивается он.       Лицо Тэхёна тут же становится жёстче, нетерпимее.       — Приказ не обсуждается. Ты должен явиться.       — Капитан! — вдруг доносится из-за спины, разрушая утреннюю тишину коридора. И Чонгук, и Тэхён одновременно направляют к говорящему взгляд.       На них несётся рыжая бестия. Волосы цвета пламени распущены, они волнами ниспадают по спине. Лицо фэйки взволновано, щёки румяны, а заострённые уши едва ли не дрожат от эмоций.       — Дафна, — расплывается в улыбке Чонгук, раскрывая для старой боевой подруги объятия.       Та падает в его руки и крепко притискивает к себе.       — Прости, нам не удалось поприветствоваться, как следует, — посмеивается фэйри, прищуриваясь. — Надеюсь замолить свою вину кружкой пива вечером.       — Не отделаешься так легко, — тычет его Дафна в щёку пальцем. — Понимаю всё, дела важнецкие…       Они посмеиваются. Дафна была той, с кем Чонгук проходил обучение на Пастбище, проживал все невзгоды и прошёл не одну войну. Как и, собственно, с Тэхёном. Тот смурной кучей известно чего стоит сзади и едва ли не полыхает от злости.       — Хочу напомнить, что он лишён звания, капрал.       — Для меня он всегда будет Капитаном, — воинственно выпячивает грудь Дафна. Она — отражение своих буйных волос. Чистое и упрямое пламя во плоти.       — Ныне Его Высочество лишён звания за оставление поста, — грубо и холодно звучит голос Тэхёна. — И теперь он просто Третий Принц. Общайтесь соответственно положению, капрал.       Дафна выразительно закатывает глаза, Чонгук знает — была бы её воля, она бы ему понатыкала прямо в нос средних пальцев.       — Прошу прощения за неподобающее поведение, мой принц, — склоняется фэйка в поклоне, а её янтарные глаза шкодливо мерцают. — Нет мне прощения.       — Катись к чёрту, засранка, — сморщивается Чонгук, а сам, засунув вновь кисти в карманы брюк, собирается обойти белокурого фэйри, чтобы отправиться к Чимину.       — Король приказал… — вспыхивает Тэхён, разворачиваясь.       Однако уже удаляющийся Чонгук только поднимает руку и оттопыривает средний палец, показывая, как относится к приказам Короля.       Тэхён злопыхает, пока Дафна тихо посмеивается в кулак за его спиной.       — Смешно тебе? — хрипит он, а белые ресницы подрагивают от гнева.       — Ты разве не рад его возвращению? — вздыхает с усталостью Дафна, глядя на него.       — Ни капли, — ожесточается лицо Тэхёна, губа его вздрагивает в остервенении. — Пусть и оставался бы в человеческом мире. Ему там лучше, чем дома.       Дафна хочет что-то ответить, но застывает с приоткрытым ртом, смотря Тэхёну за спину. А после губы её растягиваются в хитренькой ухмылке.       — Кажется, у вас появился фанат, капитан, — прыскает фэйка.       Тэхён оборачивается и сморщивает нос: за колонной стоит, якобы скрытно наблюдая, человеческое создание. Его тёмные волосы чуть прикрывают глаза, внимательно уставившиеся на Тэхёна. Тот нервно дёргает ушами, когда человек вдруг сдвигается с места, осознав, что его заметили.       Охотник. Тот, которого приволок за собой Чонгук. Невысокого роста по сравнению с Тэхёном, худой, жилистый. Глаза у него словно подёрнуты вечной дымкой, а кругловатый нос он то и дело чешет, будто нервничает. Взгляд внимательный, цепкий, он им обводит Тэхёна так искристо, что тому хочется передёрнуть плечами. Как ленивая кошка, настороженно подбирается к ним.       — Доброе утро.       Тэхёну хочется закатить глаза.       — Доброе утро, охотник, — лукаво улыбается ему Дафна, сложив руки за спиной и покачиваясь с пятки на носок. — Юнги, верно?       — Именно. — Упомянутый прочищает горло, искоса снова поглядывая на Тэхёна. — Я тут кое-что нашёл после потасовки. У тебя упало. — Юнги вдруг протягивает Тэхёну что-то, зажатое меж пальцев.       Заколка. Вчера, спрыгивая с дерева, Тэхён, видимо, обронил заколку. Украшение в виде изумрудного драгоценного листка покоится в мозолистых пальцах охотника. Тэхён переводит взгляд с заколки на его лицо, сомневаясь, стоит ли к нему прикасаться. Этот взгляд… вызывает настороженность и мурашки по задней стороне шеи.       Тэ подцепляет кончиками пальцев лист и искривляет губы. Юнги осматривает его глазами, где белки усеяны сеткой лопнувших и ещё не восстановившихся капилляров. Внимательно, испытывающе.       — Так аккуратно, — криво усмехается он. — Не переживай. Я мылся. Дважды. Ну, от крови там…       Дафна едва сдерживает смех, Тэхён буквально чувствует, как покраснело от усилий её лицо.       — Поздравляю, — выдавливает сквозь зубы фэйри, пряча заколку в носовой платок. Юнги прослеживает каждое его действие.       — Я Дафна, — вдруг вклинивается между ними капрал, чему Тэхён даже рад. — Капрал Стражей Короля, — её клыкастая улыбка не пугает охотника, его уголки губ даже приподнимаются. — Эта мрачная высокомерная задница — наш Капитан. Ким Тэхён.       — Ты как разговариваешь? — шипит на неё Тэ, дёргая за огненную прядку. Его глаза вспыхивают.       Тэхёна вдруг передёргивает, он оборачивается и замечает, что охотник уставился на него, почти не мигая. Юнги смотрит так, словно хочет забраться под кожу.       — Пошли, — невозмутимо кивает он Дафне на поворот. — Этого засранца надо привести к Королю. Ты, — указывает пальцем он на Юнги. — Не мешайся под ногами. Затопчу.       Взгляд тёмных глаз смертного вспыхивает нешуточным огнём, из-за чего Тэхёна снова пробирает мурашками. Он, передёрнув плечами, размашисто покидает коридор. Чёртов охотник.

◇◇◇

      Ломит всё тело, слабость сковывает конечности, а для раскрытия глаз требуется много сил. Слепит лучами солнца, падающими из окна, откуда доносится мелодичный звук трели птичьих голосов. Рядом кто-то безмолвно чем-то шуршит.       Холодное прикосновение ко лбу успокаивает горящую от боли голову, и он выдыхает с облегчением. А после… Чимина прошибает волной токового разряда.       Лес. Эва. Демоны. Моргана. Портал. Демонический клинок в его боку, кровь, Эва, кровь, много крови. Чонгук. Янтарные глаза, умоляющие его не умирать.       Чимин вскакивает тут же, садится на кровати, на рефлексах хватает тонкую девичью руку, протирающую ему лицо влажным компрессом. Сжимает сильно, так что рядом раздаётся жалобный писк, и Чимин гневно оборачивается, снова готовясь обороняться.       — Эй, эй, — кто-то садится на кровать и обхватывает его за плечи. Тёмные волосы падают на лицо и глаза.       Девушка, чья нижняя половина лица закрыта вуалью, испуганно смотрит на него. Большие янтарные глаза с расширившимися зрачками, фероньерка из серебряных колечек на голове, заострённые уши с большими кольцевыми серьгами в мочках. Каштановые волосы заплетены в две тугие, ниспадающие по плечам косы.       — Канарейка, — раздаётся знакомый урчащий голос над ухом. — Не обижай жриц, они и так у нас пугливые, — усмехается он, вынуждая Чимина обернуться.       Лукавая ухмылка касается изогнутых губ с родинкой под нижней, яркие глаза как-то странно мерцают. Чонгук ловко выпутывает тонкое запястье жрицы из его судорожно сжатых пальцев. Чимин во все глаза уставляется на него.       Настоящий? Он настоящий? Чимин не умер? Он протягивает ладонь и дотрагивается до скулы фэйри. Янтарь на среднем пальце ловит отблики солнечного света и разбрасывает по стенам солнечных причудливых зайчиков. Подушечки ощущают тепло кожи Чонгука, от неё по-прежнему исходит запах плавленного золота, сейчас ощущающегося ещё сильнее.       — Ты жив, — кивает Чонгук и обхватывает его за пальцы, чтобы стиснуть в своей ладони. — Ты жив, Чимин. Мы… добрались.       — Где Юнги? — хрипло спрашивает он, метаясь по кровати, словно в агонии. Его сознание всё ещё не пришло в себя, мысли помутнены, а дыхание сбито.       — С ним всё хорошо, — отпускает ладонь его Чонгук.       Этот мир… ощущается так странно. До болезненного остро: свет кажется гораздо ярче, чем Чимин его помнит, звуки — громче и насыщеннее, запахи — гуще и вязче. Чимин чувствует, как начинает кружиться голова, паника захлёстывает неизбежными тёмными волнами, и он пытается вскочить, но ноги почему-то отказываются держать. Раненый прежде бок сковывает болью, вскрикнув, Чимин мешком падает на пол.       Чонгук торопливо огибает кровать и присаживается рядом. Чимину не хватает дыхания и он в панике судорожно пытается ухватиться хоть за что-то.       — Это ощущается остро, — шепчет фэйри. — Тебе нужно привыкнуть к нему.       Горячие руки дотрагиваются до кожи, и осязание оказывается чувствительнее, прикосновения Чонгука током прокатываются, обжигая золотую Чиминову кожу. Тот задыхается от них.       — Чимин, — зовёт фэйри, а сознание почему-то переворачивается с ног на голову. — Тебе нужно его приглушить, — шепчет он, а кажется — кричит прямо в ухо. — Канарейка, послушай меня…       Чимин извивается, будто выброшенная на сушу рыба, пока Чонгук не обхватывает его за щёки, вынуждая посмотреть ему в глаза. Кончики ушей подрагивают, Чимин сморщивается, кажется, что он слышит оглушительную пульсацию его бьющегося сердца.       — Приглуши его, — тихо, почти по слогам проговаривает фэйри.       — Кого? — обессиленно выдыхает Чимин одними губами.       — Чутьё. Ты должен его приглушить. Иначе свихнёшься, — поясняет Чонгук. — Ты и так не от мира сего, не надо нам сумасшествия, ладно?       — Как? — измученно взвывает Чимин, и его оглушает, ослепляет, душит слишком ярким и громким окружающим миром. — Как, Ядро…       Задыхается. Слишком много вокруг. Чонгук вдруг обхватывает его сильнее и прижимается лбом к Чиминову. Словно становится эпицентром взрыва, так ощущаются прикосновения.       — Слушай мой голос, — шепчет фэйри, находясь неприлично близко. — Концентрируйся на нём. Больше не существует ничего, кроме моего голоса.       Чимин исполняет приказание. Исчезает оглушительное пение птиц, жуткое скрежетание воздуха, яркость света. Он зажмуривается, вцепляется пальцами в предплечья Чонгука. Его кожа обжигает — и это не метафора.       — Помнишь, как ты учил меня прикручивать громкость на телевизоре? — шепчет он куда-то Чимину в щёку, и тело начинает буквально болеть от его касаний. — Концентрируйся на голосе, Канарейка. Прикрути своё осязание, как будто в твоих руках — пульт.       Чимин не может. Он представляет, что в его руках чудодейственная коробчонка, но больно слишком сильно.       — Давай, ты же хороший мальчик, — доносится рядом с ухом, делая мучительнее. — Хотя плохой тебе подходит больше.       Чимин злится, тычет в мысленные кнопки, силясь прикрутить его голос, его запах, свет в комнате и остроту прикосновений. И… становится немного лучше. Чимин концентрируется, выдыхает — и дышать становится в разы проще. Запах Чонгука больше не душит, свет кажется нормальным, позволяя Чимину проморгаться, кожа Чонгука больше не делает ему больно любым прикосновением.       Чимин глубже начинает дышать.       — Легче? — уже не оглушает словами, они кажутся привычным шёпотом.       — Да, — также тихо отвечает он, вцепляясь в предплечья Чонгука. Пол холодный, рану саднит, но Чимин ощущает лишь то, как фэйри обхватил его за шею и ведёт носом по щеке.       Прошибает новыми импульсами тока, дыхание снова сбивается, и Чимин боится, что настройки его мысленного пульта собьются. Он ведёт пальцами по крепким предплечьям с закатанными рукавами, ощупывает их, словно пытается привыкнуть к совсем иному миру и ощущениям в нём. Дышит чуть глубже, пока Чонгук ведёт ладонью к его щеке и застывает, почти соприкоснувшись с носом Чимина.       — Что за чертовщина? — хрипло и нервно спрашивает он, вцепившись в единственное, что остаётся сейчас стабильным для него — в Чонгука.       — Я ведь говорил тебе, что ты не человек, — многозначительно сверкает фэйри янтарными глазами. У Чимина от страха спирает дыхание, когда в отражении его зрачков… он не видит себя.       Точнее, видит, но… какого-то другого.       — Чонгук? — раздаётся голос со стороны дверного проёма. — Всё плохо?       — Сенсорное восприятие как у новорождённого, — хмыкает фэйри, а Чимин ослабше сидит на полу.       В одних брюках, с перебинтованным корпусом. По плечам рассыпаны тёмные волосы, такие же косички, колечки в них выглядят контрастно-светлыми.       — Зеркало… — хрипит Чимин, а фэйри с каштановыми волосами застывает, с опаской на него посматривая.       — Его глаза, — выдыхает он, прикрыв пальцами рот.       — Знаю, — как-то мрачно-серьёзно выдыхает Чонгук.       — Дайте мне блядское зеркало! — взрывается криком Чимин, толкая Чонгука в плечо. Несмотря на недюжинную силу, фэйри отшатывается, словно от мощного удара.       Незнакомец протягивает ему зеркало с ручкой в красивой оплётке, на которую Чимин не обращает и толики внимания. Из серебристой поверхности отражения на него смотрит некто чужой. У него всё ещё лицо Чимина, черты, губы, нос, брови и причёска. Однако волосы дёгтевого цвета всклокочено обрамляют скулы, а яростно-перепуганные глаза отливают цветом чистейшего аметиста.       — Это что, блять… — хрипит Чимин, вертя в панике головой. — Что за хуй…       Между агатовых прядок проглядывают… заострённые кончики ушей.       Чимин не выдерживает. Ярость, страх и непонимание затапливают его, под кожей струится чистый ток, а каждый волосок наэлектризовывается. Рычание нарастает в глотке, кончики ушей беспрестанно вибрируют, раздражая всё тело.       — Хэй, Канарей…       Но Чонгука бьёт разрядом тока, струящегося из-под пальцев Чимина. Он сморщивается, а Пак чаще и надорваннее дышит. Пытается подняться на дрожащих ногах, пока Чонгук сквозь стиснутые от боли зубы старается дышать после разряда. Чимин в панике. Он хочет разнести это место, не оставив камня на камне, хочет выбросить тугое, будто сдерживаемая силой пружина, напряжение. Оно электричеством струится по венам, вынуждая ту кипеть. Не замечает, как на кончиках его пальцев танцуют пурпурные молнии, зато замечает незнакомый фэйри.       Оказавшись рядом, стоит Чимину лишь подняться, он касается подушечками середины его лба. И силы оставляют тело, словно кто-то выключил сознание, как световой шарик, на коий набросили плотную ткань. Чимин обмякает и заваливается, закатив глаза, и Чонгук быстро подхватывает его за пояс. Тёмные волосы спадают, едва ли не касаясь пола.       — Можно было и аккуратнее ему сообщить! — пыхтит Хосок, пока Чонгук несёт обмякшее тело к кровати.       — Как ты себе это представляешь? — бубнит фэйри себе под нос. — Ты просто не знаешь эту бестию. Он и в спокойном состоянии может что-нибудь разнести.       — Что он такое? — шепчет Хоби, прикрыв снова рот рукой, пока, уложивший Чимина Чонгук убирает тёмные прядки с его лица. — Он похож на нас… но я чувствую… что-то другое.       — Я не знаю, — качает головой фэйри, смежив веки. Вздыхает с тяжестью. — Но знаю, кто может дать ответы, пусть видеть его и не желаю.       Хосок с сожалением вздыхает, понимая, о чём речь.

◇◇◇

      Очнувшись в следующий раз, Чимин не спешит вставать. Ему не хочется. Ведь если он поднимется отсюда — с кровати, где всё ограничено каркасом и матрасом — реальный мир упадёт на него многотонным весом. Перед взором ещё стоит собственное отражение в зеркале. Фэйри. Фэйская внешность, нет никаких сомнений. Волосы агатового цвета, прямо как у Алека. Кто Чимин такой?.. Разве мог быть Алек фэйри? Что за дрянь…       Он смеживает веки, задумываясь. Выходит, Чонгук говорил чистую правду — отчасти Чимин не человек.       — Пришёл в себя? — вынуждает распахнуть глаза чужой голос. Из-за двери выглядывает каштановая макушка, два янтарных глаза с опаской исследуют Чимина.       Сев, пялится в ответ.       — Не будешь буянить? — голос кажется мелодичным и ласковым, словно могущественное существо, вырубившее Чимина одним прикосновением, боится его.       — Посмотрим на твоё поведение, — охрипше отвечает он.       Фэйри входит в помещение. Нимб из его карамельных волос причудливо выглядит в жёлтом тёплом освещении уже садящегося солнца. Он улыбается Чимину, разглядывающему нашивку в виде красного креста на чёрной форме. Медик?       — Ты заставил нас покататься на эмоциональных качелях, — фыркает пришелец, приближаясь. — Позволишь осмотреть рану?       Чимин нахмуривается, но кивает. Бок болит, видимо, там что-то серьёзное, так что он даёт незнакомцу осмотреть его. Тот ловко щёлкает пальцами и бинты вмиг испаряются с тела. Чимин искоса может разглядеть порез, объятый краснотой. Он зияет, как чёртова расщелина, благо, лишь малое количество сукровицы выделяется, а не кровоточит сильнее.       — Меня зовут Хосок, я медик Стражей, — тихо представляется фэйри, убирая каштановые длинные волосы за острые уши.       — Чимин, — бурчит он в ответ, глядя исподлобья. Хосок лишь улыбается.       Его улыбка чудится тёплой. Домашней. Невольно, но Чимин расслабляется, пока янтарные глаза исследуют рану, а фэйри начертает на ней руны. Чимин старается не дёргаться, пусть прикосновения и ощущаются болезненными.       — Тебе повезло, — тихо проговаривает Хосок. — Он вовремя тебя доставил. Ещё немного…       Чимин лишь поджимает губы. Слабо можно назвать произошедшее с ним везением. От воспоминаний больно внутри. Его сестра… мертва. А тело её опорочено Королевой Демонов.       — Морганов клинок. — Чимин вздрагивает от слов Хосока. — Тебя им ранили. Демоническое оружие высших их расы. — Хосок поджимает губы и принимается накладывать свежую повязку с какой-то мазью. — Заживать будет долго, останется шрам, возможно, будет побаливать всю жизнь, несмотря на… — Хосок несмело обводит его взглядом. Касается им заострённых ушей, тёмных волос, кажущейся светлее кожи. — На твою сущность.       — Ты так говоришь, словно я отличаюсь от вас. Я полукровка?       Хосок потупляет взгляд.       — Мы не знаем, кто ты такой, Чимин, — неуверенно тянет медик, заканчивая бинтовать. Пак злится. Как это так? — Я не встречал таких, как ты…       — Я выгляжу как ты, — пыхтит злостью Чимин.       Он всё ещё не хочет признавать, что он — фэйри. Ему тяжело. Но от слов медика становится только хуже… В голове и без того сумятица из мыслей, боли и переживаний, а что уж говорить о том, если даже его природа неизвестна. Найти ответы становится катастрофично необходимо.       — Ты выглядишь как фэйри лишь отчасти, — прочищает горло Хосок. — Твои глаза. Они другие. Не такие, как у нас.       Чимин вспоминает: у Чонгука янтарные глаза, у жрицы, у Хосока. Они выглядят по-разному, но глаза у них одинаковые. Бросает взгляд на зеркало и хватает его с тумбочки, пока Хосок моет руки у небольшой каменной чаши с латунным краном. Разглядывает себя, морщась от непринятия. Брезгливо дёргает за острые кончики ушей и ойкает — чувствительные. Боль в них от лёгкого движения даже сильнее, чем в саднящей ране. Глаза. Его глаза цвета фиолетового драгоценного камня, в них сверкают голубые прожилки, словно с примесями. Они и правда отличаются от глаз фэйри, которых ему только удалось повстречать.       Верить чужакам не хочется; Чимин поджимает губы, чувствуя пристальное внимание Хосока.       — Где он?       — Принц готовится… — Чимин вскидывает взгляд на медика, и плечи того напрягаются, — к аудиенции.       — Я спросил, где Чонгук, — сощуривается он, скидывая с колен одеяло и осторожно спуская босые ноги на пол из тёмного дерева.       — Я и ответил, — тихо произносит Хосок, немного испуганно на него поглядывая.       Чимин застывает. Принц? Принц?..       — О чём ты говоришь? Чонгук? Этот засранец?.. — шипит Чимин, силясь подняться на ноги. Хосок сглатывает.       — Тише. В этом дворце лучше быть осторожнее со словами, — строго произносит медик. — Ты говоришь не просто о Чонгуке. Ты говоришь о Третьем наследном принце народа Фэ.       Чимина прошибает холодом. Всё это время засранец молчал о том, кем на самом деле является. Молчал о том, что принадлежит к королевскому роду, мало того, является наследным принцем.       — Он — будущий король? — хрипит Чимин.       — Не совсем, — потирает щёку Хосок, опасливо его оглядывая. — Единым Королём народа станет его старший брат — Диер. Он станет Королём Соли, когда Его Величество оставит пост. Средний брат и Младший займут посты других регионов. Таково правило. Они будут вассалами Короля.       Чимина разрывает. Принц. Чёртов принц. Чимин порой вскрывал рядом с ним душу, как в тот раз в чаще, когда просил открыть портал в Заз, а этот сукин сын… даже не подумал о том, чтобы сказать толику правды. О чёртовом факте, что всё это время был наследником народа Фэ.       Пак делает первый усталый шаг, тело ощущается чужим, но он упрямо стремится к двери. Хочется надрать задницу Чонгуку. Сиюминутно. Он столькое знает о Паке, но даже не удосужился упомянуть о своей королевской крови! Сучий потрох!       — Стой! Чимин!       Но Чимин не слышит, он стремится прочь. Его взор встречают высокие сводчатые потолки коридора, просторные арки в цветущий сад. Две жрицы опасливо пятятся от его разъярённого вида, а Чимину хочется только добраться до проклятой фэйской задницы и свернуть ему шею за утаение таких важных вещей.

◇◇◇

      Ненавидит тронный зал. Ненавидит столько, сколько себя помнит. Холодное каменное помещение, несмотря на всю искусность отделки, на сатиновые шторы, прикрывающие балконы с видом на Соль с высоты чуть ли не птичьего полёта, несмотря на позолоту стен и произведение искусства — трон Короля, это место по сей день остаётся ненавистным и неживым. Быть может, если бы Король оставил на месте трон Шайлы… тронный зал не казался бы таким мерзким. Чонгук тем не менее держит лицо непроницаемым. Дурашливое выражение исчезло, Король его не приемлет, не поймёт поведения отпрыска. Чонгук, идя сюда, предполагал, что ему устроят головомойку, собственно говоря, он к ней готов.       Скрещивает руки за спиной так, что камзол, расшитый мелкими хрусталиками, натягивается на груди. Тёмные волосы убраны в косу, а лоб чешется из-за венца, который его снова вынудили напялить. Когда он был Стражем, мог к нему не прикасаться даже на аудиенциях, но теперь, когда его демобилизовали из-за того, что остался в мире смертных, возвращается к обязанностям… Третьего.       И до чего же Чонгук ненавидит это прозвище. Потому что Третий — не титул, а просто очередь в наследовании. Третий принц. Самый младший, самый бунтующий, отказавшийся от своих монарших обязанностей и покинувший Солевой дворец ради Пастбища и обучения на Стража. Он думал, что больше никогда не услышит «Третий». Потому что это — оскорбление, отвращение, разочарование братьев и отца. Потому что самый непутёвый среди отпрысков правящей династии, к которой Чонгук не хочет принадлежать. Им всегда было плевать. Единственной семьёй для Чонгука всегда были Шайла и ребята из корпуса, где обучался фэйри.       Возведя янтарные глаза, сталкивается с такими же практически, но замораживающими в своём отвращении. Тиллеон смотрит на сына со скукой, с недовольством, с гневом и разочарованием. Чонгуку же не привыкать — так было всю его сознательную жизнь. С тех пор, как матери не стало, в этом проклятом замке он не ощущал ни капли любви.       — Принц, не хочешь ли ты объясниться? — звоном трескающегося хриплого льда обращается Тиллеон к нему. Чонгук склоняет голову и без добра и понимания, насыщая янтарный взор усмешкой, уставляется на Короля.       — Ты знаешь, по какой причине я ушёл.       — Соблюдайте субординацию, Ваше Высочество, — рявкает Тэхён, оставшийся в тронном зале, как защитник правителя. — Вы говорите с Королём.       Чонгук выразительно закатывает глаза в сторону нового капитана Стражей. Тэхён встал на его должность после того, как Силь умерла на руках Чонгука и тот покинул родную колыбель.       — Сколько спеси и наглости. Власть всё же портит людей, — хлёстко выдыхает он капитану. — В особенности тех, кто обделён интеллектом.       Тэхён рдеет маковым цветом от злости, а Король оглушительно бьёт кулаком по подлокотнику своего трона.       — Устроили тут щенячьи разборки! — грохочет его басовитый голос между стен тронного зала. Тёмные волосы Тиллеона ниспадают вокруг лица, убранные только золотым венцом ото лба в виде рассыпающихся сверкающих звёзд. — Капитан, покиньте помещение, я хочу поговорить с сыном.       — Мой Король, — тихо хочет запротестовать Тэхён обратившись к Тиллеону, но одного взгляда того хватает, чтобы фэйри со вздрогнувшими ушами поклонился и покинул подиум с троном, направляясь в сторону выхода из тронного зала. Чонгук смеривает Тэхёна насмешливым взглядом.       — А теперь объясни мне, какого Дьявола тут происходит, — ревёт Король, поднявшись на ноги и перешагивая к ступенькам, ведущим прочь от трона. — Ты приносишь истекающую кровью девку в Заз. А когда она умирает, просто выскакиваешь в портал обратно в Нарт-Ок! И сто с лишним лет я не знаю, жив ли ты, какого чёрта покинул родную страну, куда мы приняли решение уйти. И спустя этот срок ты вновь притаскиваешь раненых смертных сюда. Для чего? У тебя постоянная потребность жалеть убогих, Чонгук Наир?       Чонгука передёргивает от полного имени, он морщит нос, дерзко глядя на отца.       — Я при…       Не успевает договорить: за пределами зала раздаётся грохот, будто кто-то врезался в двери оного, те сотрясаются, и Чонгук хватается за тамбру, готовясь обороняться. Из-за трона выскакивают несколько Стражей, в том числе Сокджин, стремящиеся защищать Тиллеона, который… со своей мощью, в общем-то, в защите не нуждается и стоит совершенно со скучающим видом, почёсывает густую бороду.       Двери распахиваются, являя их вниманию пытающегося подняться Тэхёна, тот всполошен, часто дышит, а перед ним — фурией стоящий с едва ли не поднявшимися к потолку тёмными волосами Чимин. Чонгук теряет дар речи от того, как на двери расползаются обожжённые следы, а ладони Чимин объяты пурпурными гаснущими молниями. Пак гневно обводит фиалковыми глазами Чонгука, в особенности вспыхивает щеками, когда замечает венец на его лбу.       — Ты… — шипит Чимин. — Ты всё это время молчал об Этом? — обводит он тронный зал и фэйри в частности.       — Не подходи, — приказывает Сокджин разъярённому Чимину, но тот не удостаивает его и взглядом. Тиллеон приподнимает брови, но для Чонгука это остаётся неузнанным — фэйри бросается к нему.       Воздух вокруг Чимина буквально раскалённый. Чертовщина его происхождения, что ещё сказать… наэлектризованность Пака не позволяет Чонгуку подойти поближе, он буквально чувствует ток, скачущий под кожей, а аметистовые радужки с гневом уставлены в его лицо.       — Послушай меня…       — Ты лгал мне.       — Фэйри не лгут, Канарейка, — усмехается Чонгук. — Ты спросил меня о семье… я — ответил.       — Да! — вспыхивает Чимин снова. — Ты сказал, что у тебя есть отец и засранцы-братья, но как-то забыл упомянуть о том, что они чёртова королевская семья.       Чимин тяжело дышит, перебинтованная обнажённая грудь вздымается от каждого судорожного вздоха.       — Тебе нужно восстанавливаться, — шипит на него Чонгук. — Что я тебе и советую делать, пока я тут решаю вопросы.       — То, что ты принц, — тычет Чимин пальцем в камзол на его груди, — ещё не даёт тебе права мне указывать или не значит, что я не надеру твою фэйскую задницу, ясно?       Чонгук уже начинает злиться. Не здесь. Не при отце. Это разговоры лишь для них двоих.       — Ты с кем так разговариваешь? — разносится бас Короля позади, и Чонгук тихо выругивается, зажмурившись.       Чимин с озверевшим взглядом обращает внимание к Королю, обжигает его аметистовыми глазами, едва дыша от злости. Все его чувства, и так с трудом всегда удерживаемые в узде, из-за фэйского тела обостряются, чувствуются сокрушительными, и нет никакой возможности их сдержать. Чонгук понимает, что ему очень трудно обуять эмоции. Этому фэйри учатся годами и не все достигают успешных результатов на все сто процентов.       — Он — мой, — указывает Чимин на Чонгука, отчего сердце последнего пропускает удар.       Слышать такое…       — Я украл его на чёрном рынке в Ониксе, — задыхается чувствами Чимин. Кончики его заострённых ушей дрожат без остановки, и взволнованная улыбка едва ли не касается уголков губ Чонгука.       Теперь Чимин не сможет сокрыть от него себя настоящего, теперь его чувства можно прочесть, будто на открытых ладонях тот те приподнесёт, даже если не хочет оного. И всё же для Чонгука более важным окажется, если Чимин… облечёт их в искренние слова. Тогда это станет по-настоящему взвешенным решением. Тем, чего Чонгук так желает.       — Украл? — изгибает бровь Король.       — Я украл его на чёрном рынке, я стал его владельцем, ясно? Хочу и разговариваю, — полыхает румянцем от чувств Чимин.       — Я тебя казню за такие слова, — вспыхивают глаза отца от гнева. Ну, вот и пример неумения сдержать эмоции даже через хренову тучу лет жизненного опыта.       — Попробуй, сраный фэйри, — хрипит Чимин, и тут Чонгук уже понимает, что стоит его остановить.       — Чимин! — приближается он, а вместе с ним сзади подходит с гневным лицом прежде оглушённый Тэхён. Стражи подбираются к разошедшемуся Паку, намереваясь обезвредить.       А Чимина захлёстывает такой волной эмоций, они струятся под кожей горячими молниями и не позволяют здраво соображать. Единственное, чего Чимин хочет, чтобы это жжение прекратилось.       Их всех отбрасывает выплеском от ударившей из ниоткуда молнии. Чонгук опешивает оттого, насколько быстро и мощно это случается. Секунда — и он врезается хребтом в стену так, что из лёгких выбивает весь воздух. Ошмётки камня, порванные занавески, пыль, поднявшаяся отовсюду. Откашливаются и поднимаются, озираясь, Стражи, Тэхён вылетел снова за пределы тронного зала. Даже Тиллеон не устоял на ногах — Короля отбросило прочь, к трону, и он сейчас с присыпанными пылью волосами медленно возвращается в вертикальное положение.       Посреди тронного зала на коленях сидит потерянный, спокойнее дышащий Чимин. Его лицо кажется более расслабленным, глаза — светлее, будто миновала гроза и небо проясняется, по золотистой коже плеч и рук струятся затихающие пурпурные молнии. Чонгук не понимает: стоит ли ему приближаться, не обернётся ли это новым выплеском и бедой? Спину саднит, камзол покрыт слоем каменной пыли, когда фэйри наконец поднимается. А взгляд отца, полыхающей хрен пойми каким адовым огнём, направлен прямиком на Чонгука, когда Тиллеон раскрывает рот, чтобы изречь:       — Хоть что-то в своей жизни ты сделал достойное. — Чонгук задыхается и покашливает, пока Чимин с осоловевшим взглядом приходит в себя. — Ты нашёл Буревестника.

◇◇◇

      Король велел им оставаться в кабинете, пока он не вернётся, тем временем оглушённый Чимин постепенно пытался прийти в себя. Он вздрагивает, когда Чонгук накидывает на его обнажённые плечи свой припылённый после встречи со стеной камзол, переводит на фэйри глаза. Тот не смотрит на него, и внутри бушует слишком много всего; от того, как взгляд Чимина касается венца на его лбу, передёргивает. Корона вызывает не отвращение, не гнев… а чувство угнетения и опасности, словно, пусть Чимин чего-то не знает, но это нечто влечёт за собой не самые приятные эмоции.       Тёрн. Лоб Чонгука увивает терновыми ветвями с острыми колючками, венец выполнен из бронзы, сиянием играющей контрастом с его тёмными волосами и оттеняющей природно смуглый цвет кожи. Шипы касаются кожи, кое-где, видимо, из-за удара, они оцарапали лоб и виски, выпуская капельки уже свернувшейся крови. И вид венца вызывает противоречия внутри Чимина, всем своим нечеловеческим нутром он ощущает — там венца быть не должно. Он смотрится инородно.       Было гораздо лучше, когда фэйри ходил в человеческой одежде, со своими всполошенными, дикими тёмными локонами, делающими его похожими на готического льва, чем с тугой косой и терновым венцом, опоясывающим голову. Здесь он… не выглядит собой. И Чимина почему-то это нервирует, оттого, обуяемый эмоциями, которым, кажется, нет ни конца ни края, поднимается на ноги. Стискивает камзол Чонгука, накинутый на его плечи, приближается. Фэйри застывает, как может только он — недвижимым изваянием, — однако взгляда к Чимину почему-то так и не обращает.       Светлая рубашка со шнуровкой легко сидит на его широких плечах, ножны с гардой прикреплены к кожаному тесёместому поясу, держащему тёмно-коричневые брюки, чьи штанины заправлены в голенища широких сапог до самых коленей. Чимин не понимает, почему внутри ему так противоречиво и дискомфортно от вида такого Чонгука. Это не он. Это не настоящий. Словно иллюзия, подброшенная чем-то иным, подсказывает в душе. И какое ему-то дело до облика фэйри? Однако обострённые, почти воспалённые эмоции, струнами натянутые вдоль просторов души и с каждым вдохом режущие лёгкие, подстёгивают его, будто бы Дьявольским кнутом.       Чонгук не смотрит на него, хотя прежде прожигал глазами каждую доступную ему секунду, не преминул поиздеваться и вступить в спор-разговор, в ссору, во что угодно, лишь бы контактировать, раздражать, уговаривать, привлекать внимание. А здесь, во дворце фэйри, он словно прибитая дождём к земле пыль — угнетённая, тёмная, янтарный огонь притушили, и от этого нечто свербит в груди невыносимым тошнотворным зудом.       Будто бы состояние Чонгука здесь отражается в лёгких Чимина, горящих болью.       — Кто ты такой? — ровным, что удивительно даже для него с прирождённой вспыльчивостью, голосом спрашивает Чимин.       — Чонгук Наир Деас, второй данного имени, Третий наследный принц Солевого города Зазеркалья, — холодным, отдающим смертью души голосом выдаёт Чонгук, обернувшись и столкнувшись взглядом с ним.       Злость яркой вспышкой освещает аметистовые глаза, отчего в них становится больше лазурных прожилок молний. Чимин видит их в отражении пустых зрачков фэйри. Злится. Почему — сам не понимает. И не должен ведь, но от лица фэйри, обретшего здесь подобное выражение, становится неуютно и холодно, а сам Чимин, будто не подвластен разуму, двигается в направлении, заданным чем-то иным.       Чимин, приподняв верхнюю полную губу от злости и показав заострившиеся в фэйском облике клыки, подходит к Чонгуку совсем впритык: протянутые к нему пальцы обхватывают венец, острые терновые шипы впиваются в кожу на ладони и оцарапывают висок Чонгука, когда Чимин сдёргивает корону с его головы. Бронза звонко бряцает, упав на каменный пол, пальцы Чимина, едва ли не задерживающего дыхания, лишь бы золото чужой кожи не проникало в лёгкие, стягивают ленту, удерживающую буйные волосы в плену. Зарывается в них пальцами распутывает косу, позволяя волнам упасть на плечи, а чёлке прикрыть лоб.       — Кто. Ты? — резче спрашивает Чимин, словно подстёгиваемый самим Ядром, а сердце его заходится в бешеном ритме.       Тёмные ресницы Чонгука вздрагивают, когда он смеживает веки, пряди прикрывают лицо, а грудь фэйри вздымается, словно он вдруг смог глубже дышать.       — Нашёл? — хриплым шёпотом снова спрашивает Чимин, когда он распахивает вновь вспыхнувшие янтарным огнём глаза. Губы его начинают гореть от каждого слова, грудь сдавливает, когда Чонгук размыкает свои, и Чимин может думать только о том, как перед гибелью хотел обладать ими.       Сам. Не принужденный ни кем, он хотел поцеловать Чонгука, он признал, что ненависти к нему более нет, пусть и не готов осознать, что существует нечто большее.       Чонгук беззвучно отвечает согласием, и Чимин ловит себя на мысли, что снова хочется его поцеловать. И сгорает от этого осознания.       — Тогда больше никогда его не теряй, — шепчет, почти обессилев, Пак, опускает взгляд, ощущая, что больше не выдержит на сегодня янтарного огня Чонгука, иначе сдастся своим желаниям и пригорит к нему намертво, прикоснувшись.       Его кожа кажется чувствительно обнажённой — стоит прикоснуться, и Чимин сойдёт с ума.       Не видит, каким взглядом одаривает его фэйри, но чувствует каждой порой. Это — тот Чонгук, которого он встретил, которого он… ненавидел всей душой. И никакие титулы не станут отражением его личности, тем более — терновый венец, словно бы запирающий огромную душу в тонкую мелкую клетку. Чонгук — огонь, который силятся запихнуть в спичечный коробок правящей крови фэйри.       Выходит вернуть себе дыхание только тогда, когда возвращается Король. Чимин жжёт его нетерпимым взглядом, тогда как тот окидывает заинтересованным.       — Сядьте, — повелительный тон раздражает, но Чонгук садится, не переставая буравить отца взглядом, и Чимин опускается рядом в неудобное кресло. — Твои братья вернутся с охоты на ланей через несколько дней. Я отправил им весточку, надеюсь на раннее возвращение.       Чонгук сморщивается, но Король, кажется, даже не обращает внимания.       — Теперь по поводу Буревестника, которого ты привёл…       — Если что, — подаёт хрипловатый голос Чимин, — я сижу тут. И не надо говорить обо мне, как о кресле в дальнем углу. И кресло тяжёлое, если его кинуть в кого-нибудь, — последнее — понизив голос до угрожающих интонаций.       Чонгук на него посматривает, будто у Чимина вместо инстинкта самосохранения — чёрная дыра.       Король фэйри обдаёт его холодным взглядом, от таких стынут моря и океаны, но Чимин старается держаться молодцом, не ведёт и бровью. Складывает пальцы в замок, чтобы подпереть ими подбородок.       — Я хочу знать, Ядро вас дери, — Чонгук прищуривается настороженно от слов о божестве, — кто такой этот Буревестник. Я хочу знать правду. Безо всяких уловок и увиливаний. Правду. Не те полутона, что вы — фэйри — любите использовать.       Король фэйри поднимается на ноги, нависая скалой над ним, Чимин продолжает буравить его принципиальным взглядом, сидя в по-прежнему неудобном и неуютном кресле. Но не успевает он даже рот раскрыть, чтобы выместить на Чимине свою злость за оскорбительное поведение, как Чонгук подскакивает следом и хватается за рукоять тамбры, чуть показывая лезвие из-под ножен.       — Не тронь, — хрипит Чонгук, будто знает гораздо больше, нежели Чимин, чувствующий себя неразумным младенцем в этом чёртовом мире.       — Он нанёс твоему королю оскорбление, — почти рычит тот, а янтарные глаза его полыхают ледяным огнём.       — Превыше короля. Он — превыше короля, — с отчаянием на фюри выдыхает Чонгук, а Чимин… понимает.       И вздрагивает от этого факта. Словно слышит двойной голос, некто внутри подсказывает ему перевод фразы, нашёптывая на ухо.       — Что? — спрашивает Король, стиснув покрепче зубы, и шепчущий голос становится громче, почти застилая неизвестные слова их рокочущими голосами.       — Он — моя пара. Он превыше всего и всех, — почти не размыкая губ, цедит Чонгук, держа руку на оружии.       Король отшатывается, сощурившись, а Чимин распахивает глаза пошире. Хочется потребовать объяснений, прямо здесь и сейчас, но… что-то сдавливает в комок всю гортань, вынуждая молчать. Чуть позже — наедине, так подсказывает нечто горячее внутри. Словно… словно это — лишь между ними. Слишком серьёзное, слишком обнажающее сердце и душу. Лишь бросает взгляд на Чонгука, когда тот, увидев, что Чимину не собираются причинять вреда, убирает тамбру снова окончательно в ножны.       Король хмыкает, окидывает Чимина взглядом и усаживается, чтобы подпереть подбородок пальцами в увлечённом внимании в его сторону.       — Много тысячелетий назад, — тянет он на привычном «общем» языке, испытывающе испепеляя его зрачками, — было множество необычайных существ, включая нас. Валькирии, Оретрии, Жрицы, Пророчицы, Буревестники.       Чимин глядит на Короля исподлобья.       — Но многие выродились, кого-то истребили, а кто-то ослаб. Последние же рождаются лишь в исключительных случаях.       — Что это значит? — настойчиво спрашивает Чонгук, впившись в стол пальцами.       — Буревестники — особенные фэйри, — становится ещё серьёзнее взгляд Короля. — Поцелованные самим божеством или кем-то, кто к ним крайне близок — полубогами, наречёнными, служителями. Буревестники не зависят от магии источника и способны создавать собственную. Чистое природное явление во плоти, — резко переводит пристальный взгляд на Чимина он. — Способные управлять молниями и грозой. Ветром. Создавать огонь. Они — стихия. И по преданиям прошлого Буревестники рождаются только тогда, когда нужны народу больше всего, когда грядёт неизбежное.       — Я… Буревестник, — ошалело произносит Чимин. — Но почему… я смертный? В Нарт-Ок я просто смертный. Получается, я Буревестник — лишь здесь. Это за мной поэтому охотились демоны? — сощурившись, спрашивает он. — И что вообще значит это самое неизбежное?       Король фэйри вздыхает, оглядывает Чимина, у которого в аметистовых глазах пляшут голубые разряды тока, а после переводит взгляд на сына.       — Это значит, что нас ждёт война. Возможно, самая жестокая, самая разрушительная война на всех континентах и во всех мирах. Война, от которой мы ушли сюда, — Чимин задерживает дыхание, переводя взгляд с Чонгука на Короля. — Ты можешь поведать своему Буревестнику то, что тебе известно, а после прибытия твоих братьев, мы созовём Собрание.       Чонгук нахмуривается, буравит Короля взглядом, но, стиснув челюсти, кивает, и Чимин всем нутром чует — разговор будет совсем не из лёгких.

◇◇◇

      Звёзды своей бесконечностью смотрят прямо на неё, подхлёстывают отчаяньем, заставляя страдать. Не раз она задавалась вопросом: почему именно ей? Почему именно она должна обладать столь разрушительным, что сложно удерживать в руках? Главным правилом всегда было: не вмешиваться, не нарушать соткаемое полотно, и она безропотно обязана была подчиняться. Всегда. Несмотря на то, к кому всё относится, несмотря на то, какую цену придётся заплатить.       Слеза скатывается по щеке, когда она ощущает присутствие рядом. Оборачивается, различая родные силуэты во тьме пространства дома. Думает. Что, если поступит по-иному? Но не может. Это не в её власти. Она должна сегодня их отпустить, должна, даже если это нарушит баланс, ежели она заставит их остаться, как и должна, то это — уничтожит их всех. Но не может.       — Мам, — замечает слёзы на щеках женщины Чимин и шагает к ней. — Почему ты плачешь?..       — Ничего, солнечный свет мой, — быстро вытирает она щёки, и полные губы растягиваются в привычной улыбке, надеясь, что в этот раз сумеет обмануть чужую чуткость. Но как? Как, когда она уже всё видела?.. Когда всё знает? — Не волнуйся обо мне. Вы собрались на фестиваль, да?       Сын потупляет взгляд и чешет затылок, дочь за ним виновато кусает губы. Она обязана оставить их дома. Она обязана поступить так, как поступила бы во всяком другом случае. Но только не сегодня. Приняв решение, она принимает и всякие последствия, грядущие с этим. Даже если у неё ничего не получится…       — Ступайте, пока отец не проснулся. И чтобы до рассвета были дома! Вы знаете, как Алек рано встаёт, — её ребёнок, её кровь и плоть улыбается. Так тепло, что ей даже становится больно и хочется разодрать себе грудь, лишь бы ослабить это давление. Он обнимает, и его руки кажутся последним гаснущим теплом жизни и её Ядра.       Она думает. Думает много, сомневается, и пусть не должна, но видя, как они оба уходят, растратив её удачу и свой шанс на спасение, хочет предостеречь, дать пищи для будущего, дать что-то, на что её Солнечный свет сможет опереться, когда она помочь, возможно, будет не в силах.       — Чимин! — окликает она, и сын оборачивается, оглядывая её своими тёплыми, родными глазами.       Губы дрожат, сердце заходится в плаче прощания. Возможно, она видит его в последний раз. Возможно, в следующий они встретятся лишь у Ядра пред ликом, когда оба погибнут. Но не Чимин. И не сегодня.       — От судьбы не спрячешься. От судьбы не сбежишь. Доверяй ей. Потому что когда-то наступит время, в которое доверять больше будет некому, — шепчет она, стискивает старое ожерелье в виде чёрной розы.       Потому что она уже знает — его судьба не за горами. Она знает — где-то близко, совсем маячит на горизонте его появление. Так было предначертано.       Сын с сомнением кивает и исчезает, а она смеживает веки.       — Я нарушила твои законы, — обращается она к тому, кто ей никогда не отвечает. — Потому что нет ничего сильнее любви матери к своему ребёнку. И пусть за этим последует наказание, я готова его принять. Он выживет несмотря ни на что.       Она гневно уставляется на мистически мерцающие в небе звезды — его помощники. И бросает вызов целому миру. Даже если не получится спасти всех — она всё равно попробует. Даже если погибнет, попытается. Потому, почуяв грядущее, как и всегда — слишком поздно — бросается в спальню к любимому мужчине. Без него ей не справиться, не защитить малышей. В одном будет уверена точно: её старшие дети выживут сегодняшней ночью, они не останутся в луже стынущей киновари.       — Алек… — трясёт она мужа за плечо, а тот, распахнув лазурно-голубые глаза, тут же понимает её страхи, как и всегда, потому что он — глубже души, сильнее зова крови и любой магии. Он — её всё.       — Уже?.. — просыпается охотник, тут же сбросив одеяло. Она, сдавленно пытаясь сглотнуть, кивает, и Алек сразу же становится предельно серьёзным.       И думается, что погибнуть с парой всей своей жизни — не самое плохое в этом мире.              Вот только… она ещё никогда так сильно не ошибалась.