Визави

      Тени сгущаются и прячутся по углам, заслышав звук приближающихся сапог. Сперва звук этот может показаться нерешительным, но лишь по мере приближения и по усилившейся дрожи теней она видит, кто к ней направляется. Не то чтобы была нужда отгадывать, она и без того чувствует его запах, его силу, жар, исходящий от его тела. Красные глаза упрямо не устремляются в пол, не выражают подчинение, пусть он всегда и твердил, будто не ровня ей, Моргана же не собирается коленопреклонничать именно в этот момент. Она злится: если бы он помог ей в час нужды, не тратя попусту момент их слабости, если бы только не взвалил на её плечи всю грязную работу…       Она встряхивает головой, цвет волос на той уже потускнел, кудряшки выглядят всклокоченными, что привносит в девичий облик некоей необузданной дикости. Полные губы непочтительно искривляются, когда над ней, словно кичась своим превосходством, нависает массивная фигура. Он всегда выбирает мужчин размером с медведей, как будто пытается показать имеющееся господство, подчеркнуть ту власть, что даёт ему кровь первенца Ядра.       — Ты пришла вновь ни с чем.       — Портал не открыть, — доносится тонкий, но наполненный тем не менее сталью девичий голос. Не принадлежащий ей, украденный у блондинистого упрямца. Украденный вместе с человеческой жизнью.       Как ей осточертело жить жизнью воровки, паразитом за чужой счёт, но тяжело находиться в мире без магии, где твой настоящий облик иссохнет за считанные дни, окажется выжженным пустотелостью этого дрянного мира. И зачем тот ему сдался?.. Они могли бы извернуться и отправиться в новый, туда, где есть магия. Они же оба видели в преисподней дверь в мир с крылатыми фэйри, с животными фэйри, мир, где пища насыщала их бы без каких-либо ограничений.       — Это ты так думаешь. На деле ты лишь опустила руки, — басовитый голос прорывается из-под седеющей бороды, чёрные, как бездна глаза, принадлежащие человеку, в чьей шкуре он живёт, прожигают Моргану насквозь. — Ты не опробовала всё, что надо было. Ты упустила самого могущественного фэйри после Короля и дала ему сбежать в Заз.       — Если бы ты не сидел на месте ровно!.. — вскрикивает Моргана, ощериваясь, она зло обжигает чужую фигуру прищуром.       — Я, по-твоему, делаю недостаточно? — красный ободок демонической сущности охватывает пространство вокруг его зрачка, и Моргана внутренне съеживается. Если его гнев выскочит из-под контроля, то ей явно придётся искать новый сосуд.       К этому демоница не то чтобы привыкла, но ежели Третий вернётся в Нарт-Ок (а он вернётся, Моргана всем нутром чует), то облик девицы с розовыми волосами может сыграть роль мощного эмоционального рычага.       Он надвигается на Моргану, и непроизвольно та пятится, слишком хлипкая и мелкая в этом теле, что нисколько не доказывает её слабости. Красные радужки демоницы гневно вспыхивают, острые клыки проступают, а уши заостряются. Это тело тоже долго не выдержит её мощности, её внутреннего гнева. Все они — люди — хлипкие, будто бумага.       — Я только и делаю, что занимаюсь продвижениями вперёд, — ещё ниже становится мужской голос. Моргане приходится вжаться в стену лопатками и оскалиться сильнее. — Я только и делаю, что пытаюсь достать для нас магию, собрать армию. А что делала ты? Упустила Пророчицу, — мясистые пальцы обхватывают тонкую девичью шейку, Моргане перекрывают доступ к кислороду и вынуждают ухватиться за жилистое запястье. — Упустила её детей. Дважды. Упустила Третьего. Те жалкие крохи, поступающие сквозь трещину в портале, не стоят кошачьего уса, услышь же, — глаза его наливаются алым, из-под тёмных жёстких волос проступают кончики чёрно-бордовых рогов, он не контролирует свою злость, он хочет излить ту на неё.       Моргана хватается за его руку сильнее, когда ноги отрываются от земли. Она ощущает, как лопаются капилляры в её глазах, как не хватает мощи втолкнуть в глотку кислород.       — Ты должна выманить их. Как можно больше, чтобы портал не выдержал. Я больше не буду ждать. Мне нужен источник силы, — ревёт демон, а чёрные его рога остроконечными пиками стремятся к потолку, как признак ранга, как явление его могущества. Моргана лишь стискивает губы словно в протесте, но ни звука не прорывается из её горла. — Не слышу.       — Есть…       — Громче.       — Да, Девеис. Я найду способ открыть чёртов портал настежь.       Он рывком отпускает демоницу, позволяя ей судорожно хватать воздух ртом. На белой коже шеи проступают лиловые следы сильных пальцев, демоница дёргает головой, чтобы один свёрнутый шейный позвонок встал на место. Наблюдает в попытках отдышаться за тем, как пропадают демонические признаки. По сравнению со своим старшим братом она — мошка. Вот кого по-настоящему ограничивает воля трусливо удравших светлых. Моргана хочет фыркнуть, но не успевает — в дверь стучит лакей.       — Мой король, — скромно заглядывает слуга, а на лице Девеиса ни проблеска прошлой перебранки. — К вам глава охотников. Он просит аудиенции.       — Пусть подождёт в кабинете, — отвечает басовитый голос Короля Карла-Морена второго, в чьём обличие уже шестьдесят лет беснуется правитель ада.       Он никогда не пойдёт на меньшее, ему нужна королевская кровь и сила, содержащаяся в ней. Королевская кровь — чистейшая магия, поддерживающая его жизнь, неважно, будь то фэйская династия или же человеческая.       Моргана, скользнув к нише и сморщившись от боли в сдавленной прежде глотке, исчезает в потайной дверце замка человеческого короля.

◇◇◇

      Неровный шар сверкающей молнии пролетает у Валери над головой, отчего той приходится не просто пригнуться, а броситься наземь, чтобы избежать смертоносного удара. Фэйка с грохотом валится и прочёсывает подбородком припорошенную пылью территорию тренировочной площадки. Чимин, силясь выровнять дыхание, выпрямляется и отбрасывает перчатки назад, пусть ему их совсем недавно выдали для концентрации.       — Твою мать, — хрипит Валери. Её подбородок венчает уже медленно затягивающаяся ссадина, а алые губы искривлены в недовольном выражении. — Уже минуло две недели, Буревестник, а ты никак не можешь научиться концентрировать силы!       — Это не моя вина! — взвинчивается тут же Чимин, выпячивая воинственно вперёд грудь. — Это твои устройства — дерьмо собачье!       Валери уже собирается продолжить ссору, снова сталкиваясь лбами с явлением природы, как Дафна миролюбиво протягивает ей руку, чтобы помочь встать. Опять.       Чимин то и дело сносит наставницу с ног, а удары его так и не приближаются к какому-никакому уровню контроля. Чонгук, сидящий на низком каменном заборчике неподалёку, вздыхает, оглядывая скачущие в тёмных Чиминовых волосах пурпурные разряды статического электричества, пока тот исходит яростью из-за того, что не получается.       Они словно бьются в огромную стену, используют и таран, и хитрость, но ничто не способно заставить Чимина как следует контролировать свою силу.       — Мастер, — улыбается Дафна, — быть может, с Чимином не сработают те тактики, что вы использовали на нас? Быть может, ему нужно нечто особенное? Он ведь особенный.       Валери строго поджимает губы, глядя себе под ноги. Она только кажется устрашающей, но с тех пор, как Чимин прибыл в Академию и провёл с ней бок о бок уже несколько недель, то, так сказать, пригляделся. Низкорослая, худая, манёвренная. Казалось бы, откуда в такой коротышке столько силы? Но при этом Валери уже неоднократно лишала Буревестника сознания мощными ударами.       Чимин старается успокоиться, старается держать себя в руках. Отчасти он и сам осознаёт, что большая доля проблемы — его гнев. Его закрытые на семь замков чувства, его нежелание владеть дарованной силой и неразрешённые конфликты со всеми на свете. Чимин пытается удержать её, но каждый раз разряды смертоносного тока вырываются из-под хлипкого контроля, поражая не цели, а хаотично выстреливая в пространство.       — Мне нужно, чтобы вы нас оставили, — грозно произносит Валери, смотря при этом на Чонгука. Фэйский принц сразу же нахмуривается, спрыгивая с заборчика.       Чонгук продолжает оберегать его как чёртово злато, не понимая, что отчасти своей гиперзаботой делает только хуже. Чимин и сам осознаёт, что, возможно, Валери была бы с ним жёстче и прогресса было бы больше, если бы не чрезмерная опека.       — Чонгук, — тихо, немного хрипло просит Чимин, когда фэйри уже намеревается приблизиться с лицом существа, готового к спору не на жизнь, а насмерть. Чонгук уставляется на него упрямо, но и Чимин ему уступать не намерен — буравит фиалковыми глазами так, что у фэйри вздрагивают уши. — Дафна, уведи его.       — Чимин… — понижается опасно голос Чонгука.       — То, что я не могу навредить тебе своей магией, ещё не значит, будто я не надеру тебе задницу. Прекрати. Мне нужно учиться. Если у неё есть ещё методы, — указывает резко Буревестник в сторону Валери, проверяющей целость своих зубов языком, — я хочу их знать. Поэтому, будь добр, твоё высочество, оставь нас наедине. Ребёнок никогда не научится ходить, если мамаша не отпустит его из хватки.       Чонгук нахмуривается, но отступает, прожигая Чимина взглядом. Тот, как бы ни было неприятно слышать оборванный пульс взволнованного фэйри в своей голове, отворачивается. Чимин попросту знает, что от его силы зависит слишком многое. Слишком обширное будущее, слишком много людских и не только жизней. Потому он обязан стать этим чёртовым оружием, ведь предчувствие внутри подсказывает — к ним что-то грядёт. Чимин не может быть вечно охраняемым Чонгуком золотом в сундуке. Чимин должен быть сильным. Сильнее, чем когда-либо.       Чонгук ещё несколько минут прожигает внимательным взглядом и его, и Валери, прежде чем бросить:       — Я доверяю тебе. Но не доверяю её безрассудству. Будь осторожен в своём обучении, — и покидает их, развернувшись на каблуках. Дафна, улыбнувшись с неким виноватым пониманием, следует за третьим фэйским наследником, из-за чего Чимин и наставница остаются наедине.       — Иногда приходится выходить за грани разумного, — доносится негромко голос Валери из-за спины Чимина, вынуждая того мгновенно обернуться.       Буревестник рассматривает фэйку, утирающую пыль со щеки. Он согласен в чём-то с нею, он знает, что придётся рискнуть. Чувствует. С тех пор, как в последний день в Соли его посетило неизведанное видение, предчувствие не оставляет душу. Это всё было мелкими шагами к чему-то грандиозному, понемногу складывающиеся пазлы удушают его. Чимин ощущает, что грядёт война, что его появление в Заз лишь запустило определённые механизмы.       — Скажи мне, — вдруг подаёт слегка сиплый голос он. Валери вздёргивает янтарно-жёлтые глаза в лицо Чимину, — если будет ещё одна война, насколько она по твоим прогнозам окажется разрушительной?       Валери изгибает алые губы, оглядывая Чимина исподлобья. Обходит его кругом, словно бы исследует хотя бы внешне, если ей запрещено к Буревестнику приближаться, сканирует какими-то неизвестными ему внутренними фибрами, считывая не просто каждое движение — каждый вздох.       — Ты гораздо умнее, просто нужно умерить пыл. Злость не способствует трезвой работе рассудка.       — Ответь на вопрос.       Валери опускает ресницы, рассматривая землю у себя под ногами.       — С чего ты взял, будто я могу спрогнозировать будущую войну?       Чимин нахмуривается, отлично зная, что она действительно способна.       — Ты умна, предусмотрительна, осторожна. Ты начала анализировать в тот миг, когда узнала о моём существовании, о том, что это значит для вашего мира. Ты знаешь, что нас ждёт в будущем. Или, по крайней мере, можешь с высокой долей вероятности предположить. — Валери обжигает Чимина проницательным взглядом прищуренных глаз, уголок алых губ ехидно приподнимается.       — Заз падёт.       Внутри Чимина волной прокатывается токовый разряд испуга, поднимается из глубоко расположенного нутра нестерпимой волной дрожи ближе к сжавшейся глотке.       — Даже с твоей помощью. — Чимин задыхается возмущением, распахивает губы, словно намеревается спорить с Валери, но та непримиримо поднимает тонкую руку, останавливая его. — Но…       Чимин продолжает вслушиваться, опасно прищурив фиалковые глаза.       — Как было тогда, сто с лишним лет назад, когда мы начали проигрывать демонам, я нашла выход. Я знала, что бегство решит проблему лишь временно, что демонов не так трудно одолеть даже существам подобным нам. Мы лишь отсрочили неизбежное и вряд ли окажемся способны разбить их теперь. В тот раз Король принял решение спасти множество жизней, лишив наших противников украденной у Фэ магии, но они и тут находят способы извращать эту реальность, судя по отчётам из Нарт-Ок.       — И что за выходы ты предполагаешь? — приподнимает он бровь, скрестив руки на груди.       — Мы должны отогнать их подальше от прогресса, которого твари достигли, — понижается голос Валери. — Мы можем лишь откидывать их, неспособные окончательно избавиться. — Лицо фэйки сморщивается. — И для этого нам придётся оставить нашу колыбель.       — Думаешь, фэйри придётся вступить в войну?       — Я уверена в этом. Но я оттягиваю этот миг, как могу, лишь потому что за сто двадцать лет мы привыкли к миру. Я хочу, чтобы Король как следует подготовился.       — Почему ты не хочешь выпускать развед-отряд? — фыркает Чимин, когда Валери оказывается стоящей прямо перед ним.       — Чем больше фэйри покинут пределы колыбели и вернутся в первый наш дом, тем больше магии они принесут с собой в человеческие земли и дадут ресурсов демонам, — жёстко отвечает Валери. — К тому же… портал слишком нестабилен.        Чимин задумчиво жуёт щёку изнутри, поглядывая на Валери. Эта фэйка вызывает у него смешанные эмоции: с одной стороны она заботится о своём народе, она — та, кто помог избежать множества жертв в прошлом, а с другой… Валери и правда кажется той, кто делает многое в собственную, нужную лишь ей одной сторону, в сторону недосягаемой, непонятной для других выгоды. Чимин прищуривается и обещает себе быть с фэйкой осторожным.       — Я и правда оружие.       — До тебя это только сейчас дошло? — высоким голосом смеётся она с некой долей иронии и сверкает янтарными глазами. — Буревестник, я не знаю, почему после наказания твоей матери Ядром, оно не избавилось и от тебя, не вернуло всё в свою колею, однако так или иначе карты оказались переигранными, колода перемешанной. А это значит, что Ядро отпустило с тобой иную цель. Быть может, ты погибнешь в грядущей войне, пожертвовав собой, быть может — гораздо позже. Но в твоём существовании сейчас есть смысл.       Чимин гневно поджимает губы, оглядывая Валери. Судя по видениям мамы из прошлого, он должен был погибнуть в ту ночь, но Джен спасла его и Эву. Что, если жизнь Чимина — отсрочка неизменного? Что, если он сможет помочь разбить или хотя бы отогнать демонов, даже если ценой своей жизни?       — Ох как я терпеть не могу добряков, — вырывается изо рта фэйки, искривившей губы. — Вы, моралисты, готовые пожертвовать собой ради большой цели, идущие напролом, где вы заканчиваете? Награда героев — смерть.       Чимин вопросительно изгибает бровь.       — Кто тебе сказал, что я хочу жертвовать собой? С чего ты взяла вдруг, что я хочу умереть ради остальных?       — Это написано на твоём лице, — жёстко и холодно выдыхает она, руки Валери повисают вдоль тела плетьми.       — Я не собираюсь подыхать, — сводит Чимин брови к переносице. — Судьбу можно переиграть, предназначение — переписать. Всё в моих руках. Если у Буревестника — по вашему почти божества — нет такой возможности, тогда херня голимая это ваше Ядро, — выплёвывает Чимин. Глаза Валери изумлённо округляются. — Я не умру. Ясно? Так что прекращай демагогию и начинай учить меня. У тебя же определённо есть тузы в рукаве, Джокер.       Валери с минуту смотрит на него, сощурив веки, а после с каким-то неизвестным и несчитываемым удовлетворением хмыкает.       — Обладание мощной силой влечёт за собой трудности. Ты всегда всё будешь обязан держать под контролем, — уже спокойнее звучит Валери, задумчиво косясь в сторону. — Чем больше ты будешь овладевать своими дарами, тем патовее для тебя будет потерять контроль, потому что ты начнёшь преодолевать собственные границы и открывать новые двери, сдерживающие твою магию.       Взгляд Валери становится острым, будто нож, тёмные волосы вздрагивают, когда их касается лёгкий ветерок, царящий на площадке, выбранной ими для тренировок, а Чимин ощущает, как волосы на его теле начинают наэлектризовываться. Словно предчувствуют нечто.       Валери приподнимает руки ладонями вверх, пальцы фэйки расслаблены, лицо — отрешённо. Он видел прежде всполохи её возможностей, но почему-то Чимину думалось, будто Валери никогда не показывала и толики своих сил. По пальцам вдруг начинает струится ярко-красный дым, он стелется ближе к земле, и воздух вокруг буквально давит на Чимина, становясь явно тяжелее обычного. Он напрягает бёдра, готовясь отскочить, если это понадобится, смотрит за медленными и плавными движениями дыма, стекающего упругими эфемерными струйками-завитками с чужих ладоней, а дыхание становится неравномерным.       Один щелчок и весь дым, выпущенный Валери, вспыхивает, будто газ. Чимин, едва не опалившись, не сразу понимает, что оказался в ловушке из огненного круга, его глаза до предела распахиваются, а ноздри раздуваются от тяжёлого дыхания.       — Мы кое в чём похожи, Буревестник, — доносится голос фэйки, а красный дым поднимается всё гуще и выше, скрывая её от глаз Чимина. Тот озирается, чувствуя нарастающий гнев ревущих вокруг алых языков пламени. — Мы оба — страшное оружие. Мне потребовалось несколько сотен лет, чтобы обуздать свой внутренний дар. А тебе даны недели.       — Сделай, что требуется, — задыхается едким острым дымом он, крутясь и силясь выглядеть засранку, скрывающуюся за густым алым пологом кумара. — Но дай мне то, что требуется, чтобы выжить и спасти тех, кого я хочу.       Смех Валери эхом разносится вокруг, не позволяя нормально ориентироваться Чимину, понимать, откуда грянет удар.       — Тебе понадобятся все запасы твоих сил. — В лицо ему прилетают рукоятки, вынуждая Чимина дёрнуться, но всё же он умудряется их поймать. — И все твои умения и ловкость, чтобы это освоить.       Удар под дых вынуждает скорчиться, молния проскакивает по ладоням, мгновенно поджигая опасный дым, отчего Чимин опаливает себе ресницы и тёмную чёлку. Он стискивает зубы, понимая, что эта сучка заманила его в хитрую ловушку: одна ошибка, один промах или потеря контроля — и Чимин будет объят её пламенем.       Значит, придётся учиться на ходу.

◇◇◇

      — Ай! — вскрикивает он, когда пальцы фэйри прикасаются к обожжённому участку кожи на лопатках.       Чонгук молчаливо продолжает крутить кружево рун за его спиной, залечивая раны, полученные на тренировке. Он всё ещё злится за то, что Чимин причинил себе вред, отказавшись от защиты, а Пак же считает, что оберегать его будто фарфоровую статуэтку — глупо.       — Ты ведь и сам знаешь, что без травм не выйдет, — тихо проговаривает он, на что фэйри сильнее поджимает губы в жесте возмущения его безрассудством.       — Я знаю. Но так же знаю, что она прежде никогда не выпускала свою силу ни перед кем из Стражей.       Чимин задумчиво пялится в прикрытый тканью мольберт с незаконченным портретом Чонгука. Не хочет, чтобы тот совал свой любопытный нос, пока картина не получит финальные штрихи.       — Что за сила у неё? Она отличается от остальных? — спрашивает Чимин, ощущая, как ловкие пальцы Чонгука касаются пострадавшей от пламени кожи, заживляя её с помощью рун.       — Иногда фэйри получают больше, чем остальные, — доносится раскатистый чонгуков бас до слуха Чимина. — Иногда их возможности превышают всякие пределы. Раньше таких было гораздо больше, сейчас — единицы. Кое в чём Валери похожа на тебя. Она обладает способностями Химер — тех, кто мог использовать перевернутую стихийную магию. Её сила не сравнится с Химерами прошлого, но она одна из самых страшных магов всех поколений.       Чимин поджимает губы. Она в чём-то похожа на самого Буревестника, потому и внутреннее предчувствие не обмануло — Чимин всем естеством осознавал, что знания, которые ему способна дать Валери, не сможет предоставить более никто в Заз. Хмыкнув, он морщит нос, чувствуя, как затягиваются и пропадают ожоги на лопатках.       — Почему она не использует свою силу?       — Как и в твоём случае, её мощь разрушительна, — поясняет Чонгук. Его подушечки касаются позвонков Чимина, отчего у того скачут мурашки под кожей на шее, скрытой низко убранными волосами. Те местами подпалены и скатались в колтуны после многочасовых тренировок. — И использовать могущество, способное сотворить катастрофу, нужно с умом.       Чимин молчит, прислушиваясь к себе, к тому, как его тело реагирует на прикосновения Чонгука, как отзывается к его рукам каждый взвинченный нерв. Обернувшись, сталкивается с янтарными омутами, с оранжевыми искрами в них, и живот скручивает узлом. Чимин уже признал, что фэйри для него не просто что-то значит, не просто увлечение, нечто глубокое, до свёрнутых в бараний рог внутренностей и вывернутых наизнанку костей. Чонгук смотрит внимательно и, что удивительно — молчаливо. Ему такое не свойственно.       — Ты параноик, — выдаёт вердикт Чимин, не умея говорить о своих чувствах и не зная, как успокоить переживающего до икоты засранца с янтарными глазами.       — Вчера был фэйской задницей, ты уж определись, — с ухмылкой парирует Чонгук, сидя так близко, что Чимин с лёгкостью ощущает запах плавленного золота от его кожи.       — У тебя получается комбинировать кучу недостатков в одном флаконе.       — Да я многофункциональный, — низко смеётся фэйри, пихая Чимина в недавно вылеченное плечо. — Многозадачный. И вообще сногсшибательный мужчина.       — Будешь сногсшибательным, когда в спарринге победишь на тренировке, — щурится тот, сверкая фиолетовыми глазами.       — Я не стану поддаваться, а потом кто-то полакомится пылью с тренировочной площадки, — повторяет фэйри его выражение лица.       — Смотри, чтобы я тебя пылью не покормил!       Между ними вспыхивает шуточная борьба: Чимин пытается надавать Чонгуку по голове, а тот ловко перехватывает его запястья, удерживая от болезненных тычков и оплеух. Оба пыхтят, возясь по постели Чимина, пока тот настойчиво не седлает бёдра Чонгука, сжимая сильными ногами. Тяжёлое дыхание шумно звучит в ставшем будто бы более тесном пространстве меж ними, тёмные волосы Чонгука разбросаны по белой наволочке, а косички Чимина свисают, едва ли кончиками не дотрагиваясь до его груди. Смотреть на распластанного фэйри… тяжело. Тяжело без дурных мыслей о том, чем бы ещё они могли заняться, оказавшись наедине.       Чимин посильнее стискивает челюсти, но уши всё равно предательски вздрагивают от желанной близости. Его привлекает всё: смуглый оттенок кожи, шкодливые глаза цвета драгоценного камня, клыкастая улыбка. То, как вздымается после борьбы грудь Чонгука в сорванных вздохах, как его узловатые пальцы стискивают запястья Чимина.       — Ты же обычно предпочитаешь быть сверху, — прищуривается Чонгук, пока Чимин случайно ёрзает, объятый желанием рассматривать фэйри, лежащего под ним. — Ты имел в виду позу наездника? Так сверху тебе нравится, а, Канарейка?       Щёки вспыхивают как красный огонь, которым управляет Валери, в фиалковых глазах пляшут белые молнии, стелются по тёмному зрачку, выражая все бушующие эмоции. Они снова начинают бороться, толкаться, издавая тихое рычание и пыхтение, пока Чонгук вновь не оказывается зажат Чимином, а бёдра его не расходятся в стороны, позволяя уткнуться пахом в ягодицы фэйри.       — Не боишься? — вдруг хрипит Чимин, зажимая руки явно не слишком уж сопротивляющегося фэйри над его растрёпанной головой. Уши Чонгука заинтересованно вздрагивают, янтарные глаза почти застланы чёрным зрачком, а губы приоткрыты.       Сердце Чимина зашкаливает нечеловеческими ритмами за рёбрами, он склоняется, ощущая, что начинает гореть каждым внутренним органом от желания вгрызться в его губы, смять их, обхватывая кончик скользкого языка и посасывая его. За прошедшее время у них почти не было ни сил, ни возможностей как-то остаться наедине со сжигающей их каждым новым взглядом желанием.       Чимин скользит губами по кадыку Чонгука, одетого полностью, в отличие от него самого, оставшегося без рубашки, пытается поймать губы, но вдруг в мгновения ока охваченный его ловкими руками и ногами оказывается вжат щекой в матрас. Руки заломаны за спиной, вызывая натянутое ощущение скованности в плечах, задница торчит кверху, а колени разъезжаются на кровати. Пах Чонгука упирается в ягодицы Чимина, вынуждая прострельнуть что-то горячее и тяжёлое в пояснице от твёрдости, явно намекающей на опаливающее возбуждение, из горла вырывается тяжёлый вздох и прячется в складках скатанной во время борьбы простыни.       — А ты? Не боишься, Канарейка? — доносится на острое тут же вздрогнувшее ухо Чимина, вынуждая самый кончик покраснеть. Пах Чонгука прижат к заднице, и от этого в животе вдруг принимается горячо утяжеляться, в груди — колоть.       Чимин привык иметь других, а не быть под кем-то, однако… его так опаливает мыслью, что Чонгук будет нависать над ним, что его член окажется в Чимине, сердце спотыкается, а головка возбуждённого органа едва теснится в штанах. В разуме вспыхивают образы того, как Чонгук, удерживая его сильные ноги, разводит их шире, чтобы войти, и всё внутри истомно сжимается. Хочет ли Чимин быть во власти фэйри? Сможет ли так довериться ему, чтобы позволить с собой подобное сотворить?       — Не боюсь, — низко и хрипло отвечает Чимин, прогибаясь в пояснице и отираясь всё ещё утянутыми в брюки ягодицами о возбуждение Чонгука.       Тот тихо вздыхает, отпускает одну чиминову ладонь, чтобы огладить крепкое бедро. Чимин чувствует упирающийся ему в задницу член, чувствует голодное прикосновение пальцев Чонгука и начинает гореть похлеще собственных пурпурных и голубых молний. Его анус вдруг вздрагивает — предвкушённо, опасливо — и сжимается, а дышать становится нечем.       Извернувшись, Чимин всё же вырывается из хватки, обхватывает фэйри за шею сзади вспотевшей ладонью, чтобы грубо поцеловать. Губы и языки сталкиваются, острые клыки царапаются о плоть, пальцы Чимина беспорядочно шарятся по груди Чонгука, силясь не порвать от нетерпения его тёмную рубашку, чтобы добраться до обнажённой кожи. Фэйри опоясывает его за талию, чтобы прижать к себе как можно ближе, обводит поясничные мышцы пальцами, уже смекнувший, что спина — слабое место Чимина.       Тот же выгибается, запрокидывает голову назад, гортанно, но тихо постанывая, чем даёт Чонгуку больший простор для ласк. Чимин нетерпелив, он торопится охватить всё и сразу, но Чонгук направляет его плавными ласками в более спокойное, но не менее обжигающее русло. Фэйри позволяет торопливо сорвать с себя трещащую одежду, переплетает пальцы с чиминовыми, а тот сгорает от нетерпения и тихо стонет, как только оглаживает крепкий смуглый живот и обхватывает стоящий член ладонью.       — Какой ты… — хрипло шепчет Чонгук, толкая Чимина в грудь, но не поваливая на кровать.       — Какой? — спрашивает тот, нетерпеливо глядя в глаза.       — Страстный, — сверкает глазами Чонгук, оглаживая большим пальцем щёку.       — А ты слишком неторопливый, — ворчит Чимин, беспорядочно одной рукой гладя то его грудь, то обхватывая за пояс и вынуждая отереться голой кожей о его собственную, а второй проводя по всей длине члена от корня до головки, чем вызывает глубокие судорожные выдохи у фэйри.       — Это ведь хорошо, что в некоторых вопросах я неторопливый, — лукаво улыбается тот, обхватывая Чимина за плечи и вынуждая отвернуться.       Падая грудью на кровать, он вцепляется пальцами в подушки и смятую простыню, тяжело дышит, пока оглядывается через плечо и смотрит на обнажённого фэйри позади.       Словно порочное божество, написанное маслом на холсте, со своей бронзовой кожей, взлохмаченными волосами, меж которых проглядывают заострённые кончики ушей, и сверкающими золотом глазами. Тяжёлая головка члена покачивается, вызывая у Чимина повышенное слюноотделение и желание высунуть язык, чтобы ощутить на нём соблазнительную тяжесть чужого возбуждения.       — Чонгук… не тяни.       — Не хочу, — хрипит фэйри. — Я люблю растягивать удовольствие, а не поглощать его сразу. Люблю неторопливо, медленно и глубоко, пока не начнут подгибаться пальцы на ногах и выскальзывать мольбы между губ.       — Фэйский… — Чимин не успевает возмутиться, как по его ягодице проходятся хлёстким шлепком, выбивая весь дух.       Чонгук смотрит давяще, грудь его то вспархивает выше, то опадает, когда фэйри склоняется, чтобы, приподняв таз Чимина, снять с него всё ещё мешающие брюки. Собственный член соприкасается с холодной, кажущейся жёсткой простынёй, и Чимин недовольно шипит, влажная головка уже начинает саднить.       — Куда нам торопиться, Канарейка? Мы почти вечные.       — Мне мало, — вдруг выпаливает Чимин и, осознав, шокированно отворачивается.       — Мало? Вечности? — почти улёгшись на него грудью, чем посылает токовые импульсы в самый копчик. Дышать тяжело от возбуждения и ощущения чужого веса сверху.       Чонгук прикусывает обнажившуюся заднюю сторону шеи, и у Чимина закатываются фиолетовые глаза. Чёртов фэйский засранец, узнавший самую сильную его эрогенную зону; задница приподнимается сама по себе, позволяя члену Чонгука скользнуть в ложбинку между ягодицами.       — Мало, — хрипло, вкладывая гораздо больше, чем может вместить это слово, шепчет на выдохе Чимин.       Глаза Чонгука вспыхивают падающими звёздами и стискивают сердце Чимина на мгновение. На короткое мгновение, когда они снова жадно сталкиваются ртами, влажно и голодно целуясь. Чонгук отрывается от чиминовых губ, чтобы отрывисто и торопливо обвести лаской взмокшую шею, покусывая каждый позвонок. Он целует и ведёт узоры кончиком языка вниз, очерчивая линию красивой спины с золотой кожей, отчего губы Чимина немо распахиваются в ошпаривающем удовольствии и полыхающем желании получить большее, но сильная хватка фэйри не позволяет ему сдвинуться с места.       Чонгук спускается ниже и прикусывает упругие ягодицы, отчего Чимин напрягается. Как бы он ни хотел получить его целиком, как бы ни был готов принять его в этом плане, всё равно в напряжённых покатых плечах ощущается скованность. Фэйри, оглядывая его, чуть приподнимающего голову, покрывает бёдра и ягодицы хаотичными мокрыми поцелуями. Чимин, ощущая, куда все идёт, вздрагивает и хочет отстраниться, но Чонгук, одной ладонью надавив ему меж лопаток, второй отводит одну ягодицу в сторону.       Чимин задыхается — он взволнован, возбуждён и до крайности смущён тем, что с ним собираются сотворить, хочет ускользнуть от касания, однако когда губы Чонгука касаются его ануса, обжигая дыханием и лаской, не сдерживается от обрушившегося на него молниями стелющегося неясного чувства и отпускает глубокий гортанный стон на волю. Низ живота сковывает сталью от напряжения, Чимин дрожит от того, как сильно напрягается, когда фэйри целует между ягодиц снова. Это интимно, это горячо, это влажно и требует раскрытости на всю катушку. Задыхающийся рвущимися стонами и ставший до одури чувствительным Чимин вскидывает голову, на шее его напрягаются вены, когда Чонгук всей шириной языка мажет по анусу, смачивая тот слюной.       Хочется проскулить, когда фэйри рассматривает сжимающийся и пульсирующий вход, выпрямившись и проведя по нему большим пальцем.       — Там молнией не ударит? — хрипло спрашивает Чонгук, тем самым вызывая у Чимина гневно-возбуждённый взгляд.       — Вставь язык и узнаешь, — сбивчиво выдыхает тот, расставив ноги пошире и приподняв зад. Чонгук скалится, сверкая глазами, давит большим пальцем на отзывчиво пульсирующий анус, пока Чимин жжёт его почти голубыми от эмоций радужками.       — С тобой и язык обжечь не страшно, Канарейка, лишь бы ты стонал как в последний раз.       — Сжечь бы к чертям твой грязный, развязный я… — Чимин стонет от неожиданности, когда Чонгук приникает к его ягодицам и внезапно вталкивает в анус язык, принуждая руки трястись, а ноги разъезжаться по простыне. Напряжённые бёдра вот-вот сведёт судорогой, но Чимин способен думать лишь о том, что хотел бы увидеть, как язвительный фэйский язык исчезает в нём.       Пока Чонгук не давит на вход пальцем, сразу же вынуждая напрячься и протрезветь.       — Смазка, — сорванно и высоко требует Чимин, взвинчиваясь, а когда оглядывается, видит, как фэйри покачивает в пальцах небольшим флаконом.       — Есть прелести и удобства в магии фэйских засранцев.       — Верни язык на место, — вспыхивает Чимин, о чём тут же жалеет, потому что захлёбывается собственным голосом в момент, когда в него проникает палец Чонгука.       Тот и правда возвращается к ласке, доводя Чимина до состояния, пока перед его глазами не вспыхивает настоящий звездопад. Чонгук обхватывает ртом мошонку, постанывает, запуская в поясницу Чимина вибрацию возбуждения, а тот клянётся себе, что ни за какие коврижки не заскулит под ним. Не знал даже, что окажется таким чувствительным, никто раньше так не ласкал его и не прикасался там, куда дотрагивается фэйри.       Разожжённый вталкиваемым в него языком, Чимин упускает момент, когда в него входит уже третий палец, теряет ориентацию в комнате и в мире, стоит Чонгуку обхватить клонящийся к простыне член Чимина, истекающий смазкой от недостатка внимания.       Он прогибается в пояснице сильнее, ощущая, что этого ему недостаточно, и Чонгук, считав его дрожащие движения тела, вытаскивает влажные и скользкие пальцы. Чимин разъярённым и растрёпанным зверем глядит на фэйри, голодно окидывает его тяжёлый налитый член, жмущийся к животу от желания большего, и, заведя руку за спину, оттягивает ягодицу, приглашая его продолжать.       — Блять, Канарейка, — хрипит Чонгук, выливая скользкое нечто прямо на потемневшую от возбуждения головку, чтобы поспешно размазать по всей длине. — С ума меня сведёшь…       Чимин ничего не отвечает — не может. Он способен с ужасом и вожделением думать лишь о том, насколько ему будет больно и хорошо, когда плоть Чонгука вторгнется в него с первым движением, может лишь задыхаться и кусать губы, ощущая, как тот приставляет к анусу головку.       — Давай, пока с катушек не слетел, надеюсь, что ты меня… — Чимин всё же клятву нарушает — он скулит.       Скулит, стоит самому кончику члена проникнуть в него, растягивая тугие стенки до имеющегося предела.       — Что-что ты сказал? — с придыханием спрашивает на ухо Чонгук, вынуждая то вибрировать от низких частот голоса, пока оглаживает мокрый стояк Чимина. — Что я должен сделать?       — Трах… — Чимин снова не договаривает и скулит, когда Чонгук давит бёдрами, входя глубже. Края ануса саднит, но Чимина трясёт от ласки спереди и тугого ощущения заполненности сзади, когда фэйри не вошёл, думается, ещё наполовину, а уже кажется, что Чимин больше не вынесет и кончит прямо сейчас.       — Я не слышу за твоим скулежом, Канарейка, — низкий баритон рассеивает сладкие мурашки по задней стороне шеи, и Чимин выгибается под ним, впиваясь пальцами в трещащую молниями простыню.       — Ядро, — вспыхивает Чимин, пока Чонгук испытывающе, медленно входит в него, грозя довести до сумасшествия как раз-таки Чимина. — Трахни меня, Чонгук. Трахни. Трахни, мать твою, меня, — сбивчиво, почти неразборчиво, пока плоть входит в него до упора, и в конце как можно громче выпаливает Чимин, тянет простыню на себя, комкает её пальцами.       — Ох, ты так просишь… — так же нетерпеливо выдаёт фэйри, когда его пах достигает чиминовых ягодиц.       Чимин низко и часто постанывает, а Чонгук даёт ему время привыкнуть. Кажется, будто плоть разрывает его изнутри, заполненностью распирает, и Чимину тяжело дышать. Остаётся лишь стонать на выдохе, пытаясь захватить лишнего воздуха и хоть малость прийти в себя.       — Блять, — вырывается из горла, когда Чонгук ёрзает и анус снова саднит, но вместе с тем ещё тяжелее становится внизу живота. — Давай…       Чонгук медленно выходит и так же медленно проникает в Чимина обратно, а тот уже совсем распластывается по постели, лишь концентрируясь на том, что происходит с ним внизу. Член снова до каменного твердеет, трётся о матрас, а Чимин кусает смятую в кулаках простыню, жмурится, пока размеренные движения доводят его до ручки.       Никогда и ни с кем такого дикого и сумасшедшего возбуждения он не испытывал. Никогда не думал, что сможет лечь под кого-то и будет сходить с ума от желания, чтобы его взяли.       Чонгук понемногу ускоряется, выбивая из Чимина новые интересные звуки, тот, привыкнув к ощущениям, понимает, что хочет больше, глубже и быстрее, но фэйри, как и сказал ранее — не торопится, растягивая секс, будто патоку.       Чимину же нужно резче и сильнее, потому он изворачивается и оказывается сверху. Плоть из него выскальзывает, и Чимин кусает истерзанные губы в нужде заполнить себя снова. Чонгук, рухнув на подушки, дико вцепляется смуглыми пальцами в чиминовы бёдра, пока тот приставляет головку к саднящему с непривычки входу. Насаживается слишком резко и шипит, тут же получая шлепок по животу и недовольное цоканье фэйри. А после, перетерпев дискомфорт, начинает двигаться сам.       — В следующий раз ты — снизу, — от реплики Чимина Чонгук хитренько растягивает губы.       — Я и так сейчас снизу, — голос Чонгука дрожит, его щёки горят бронзовым румянцем, а губы пересохли от суматошного дыхания.       — Нет, я в следующий раз трахну тебя, — склоняется ниже Чимин, вгрызаясь в чужие губы жёстким требовательным поцелуем, Чонгук отвечает ему не менее горячо и жаждуще.       Приподнимаясь и опускаясь на член, Чимин вспыхивает и издаёт громкий отрывистый звук, когда плоть фэйри проезжается по чувствительной точке внутри, доводя его до головокружения и почти болезненного удовольствия. Смекнув, Чонгук, чей лоб покрыт испариной, а зрачки почти затмили янтарную радужку, обхватывает бёдра Чимина и направляет снова и снова, через раз попадая по простате и вынуждая Чимина становиться всё громче.       — Как на лопатки меня завалишь в бою — посмотрим, — хрипит фэйри, прикусывая грудь Буревестника и оставляя на взмокшей коже след своих зубов.       — Как два пальца… — между стонами проскальзывает сорванным и осипшим голосом Чимина, прежде чем Чонгук снова изворачивается и меняет положения.       Смоляные волосы Чимина рассыпаются по постели, пальцы впиваются в металлическое изголовье, а мышцы на сильных руках сильнее проступают под золотой кожей. Обвив пояс Чонгука ногами и стиснув его, Чимин срывается на стоны, когда тот входит резче и глубже, доводя его до светящихся мушек перед взором.       — Вот когда завалишь на лопатки, — склоняется Чонгук, войдя до предела и вызывая дрожь в чиминовых икрах, — поговорим. А пока… — он не договаривает, целует свою Канарейку, пока тот сжимает бедное изголовье, вынуждая его трещать от молний, скачущих по завиткам ковки. Кусает кончик языка и несколькими движениями доводит до предела, заставляя впиться ногтями в смуглые плечи и испачкать их животы спермой.       Чонгук кусает и целует его грудь, оставляет следы на ключицах и боках, пока, вздрагивая послеоргазменной истомой, не прижимается слегка влажным телом к Чимину, обвивая руками и сдавливая почти до хруста, пока лицо его вжато в чужую шею.

◇◇◇

      Крохотная бисеринка прохладной после душа воды срывается с кончиков волос и падает на бедро Чимина, пока тот спокойно сидит, стараясь лишний раз не шевелиться. Он не двигает головой, но чувствует каждое проскользнувшее прикосновение. В комнате царит полумрак наступающей ночи и безмолвие, но оно не кажется угнетающим, лишь приносящим долгожданный покой. Чимин не помнит, когда в последний раз в его голове было так пусто, что, кажется, будто любой звук вызовет эхо. Не помнит, когда ему ещё было так до одури хорошо.       Им грозит участие в войне, и это нависает непроницаемым, не пропускающим свет куполом. У него погибла сестра, и в груди всё ещё из-за этого саднит утратой. Он не понимает, как ему быть с матерью, что принесёт ему будущий день, и лишь пульс в голове, чужой, не принадлежащий Чимину, приносит желанное умиротворение. Пульс Чонгука, постоянно находящийся внутри Чимина, как якорь, удерживающий его на дне, как канат обратно, как тропинка, способная вывести из мрака мыслей и тревог, из тягостей и неприятностей. Из боли. Откуда угодно, словно бы и с того света.       Пальцы фэйри, так же не нарушающего молчания, скользят по влажным немного вьющимся после мытья тёмным волосам Чимина. Тот, наверное, никогда к этому облику не сможет привыкнуть. Распущенные, стекающие дёгтевой волной по спине, они холодят всё ещё обнажённую кожу, когда Чонгук задевает те или иные прядки. Чимин чувствует натяжение, пока фэйри продолжает плести прежде распущенные пряди у лица в тугие мелкие косички. Искоса наблюдая за ловкими движениями пальцев, у Чимина складывается ощущение, будто Чонгук делал это всегда. Словно сотни тысяч лет назад он молчаливо и уверенно был рядом, заплетал ему волосы в десятках жизней до.       Будто Чимин всегда его знал.       Знал как цель, куда ему следует стремиться.       Знал, как покой, до которого желает добраться.       Знал как дом, куда хочется вернуться.       Чимин продолжает наблюдать за ним, пока взгляды не сталкиваются, и янтарь не опаляет сапфиры с прожилками молний. Фэйри ухмыляется уголком губ, не отрываясь от плетения и вставки в косички мелких колечек, Чимин же вдруг ощущает, как у него сдавливает от чувств рёбра внутрь. Те осколками грозят порвать внутренние органы и в особенности слегка смягчившееся сердце. Глядя на крупный нос и густые тёмные брови, Чимин осознаёт, что от теплящегося внутри ему практически больно. Глядя на ниспадающую смоляную чёлку, тоже влажную после купания и ставшую упругим локоном, Чимин понимает, что это возникло давно.       Его чувства вспыхнули, несмотря на то, что Чимин силился прикрыть их ненавистью.       В тот момент, когда смотрел на него, сидящего в доме Намджуна, прислонившись к стене спиной и выглядящего диким горным львом. В то мгновение, когда сталкивался с ним лбами, тогда, когда позволял Маковой пыли взять над рассудком и сдержанностью верх, когда целовал его.       Чимин любил его, когда Чонгук шутил, глупо, раздражающе. Чимин любил его, когда он заботился об Эве и сближался с Юнги. Когда понял, что Чонгук запросто может избавиться от оков и уйти. Когда искал его сестру и позволял спать на своих коленях, отходя от ран. Чимин был влюблён, когда Чонгук рассказывал о мече Валькирий, когда его глаза вспыхивали, стоило к стали прикоснуться. Чимин был влюблён, впервые услышав пение фэйри, увидев то, как магия пыльцой звёздного света украсила его божественно красивый облик.       Чимин любил его и знал, что любит, когда Чонгук тащил его умирающего на себе в сторону портала и умолял не оставлять, не погибать на чонгуковых руках. Чонгук его любит. И оба они молчат. Почему? От страха, нерешительности, неуверенности в будущем.       Чонгук любит его. А Чимин любит Чонгука. Давно влюбился, но отрицал, не в силах побороть предрассудки и ненависть.       Чимин готов полюбить и его мир тоже.       От этого до невозможности щиплет в груди, когда Чимин, обернувшись, обхватывает фэйри за щёку, встречаясь с демонятами в виде пламенных искр в его янтарных глазах, когда подаётся вперёд, чтобы постараться вложить толику испытываемого им в прикосновение губ к губам. Осторожное, боязливое, но чувственное. Чонгук отвечает тут же, замерев всем телом, будто способен спугнуть Буревестника, прикрывает веки, кончики ушей вибрируют. Хочется. Хочется сказать обо всём, что на душе, а по пульсу в собственном черепе понимает — иногда слова лишние.       Чонгук смотрит так, словно ничего, кроме него, не существует, а Чимин не понимает, заслуживает ли, чтобы Чонгук на него так смотрел. После всей ненависти, после обжигающей злости, колкостей и язвительности стоит ли Чимин всего того, что отражается в глазах Чонгука? Оттого и не решается сказать. Лишь приоткрывает рот, чтобы тут же его захлопнуть.       Но Чонгук не требует. Прижимается лбом ко лбу Чимина, слыша его сердцебиение внутри, ощущая вибрацию нескрываемых эмоций в кончиках чиминовых ушей и словно бы поддерживая Чимина безмолвным: «Я подожду».       Чимин надеется, что ему не потребуется вечность, чтобы наконец осознать, что Чонгук — для него просто так, а не за что-то. А пока… лишь зажмуривается, прежде чем медленно отстраниться и позволить Чонгуку доплести косички на постепенно подсыхающих волосах.

◇◇◇

      Тёмные брови Сокджина почти сходятся в единую линию на переносице, когда Тэ обращает внимание на его лицо. Фэйский воин старательно водит пальцами по поверхности портала под чутким руководством мага, а Тэхён стоит рядом, прослеживая каждое действие внимательным взором. Тэхён до сих пор корит себя за то, что произошло в прошлый раз, он не стал больше никем рисковать и обсудил выясненное с магами, занимающимися порталом, а те уже стали искать ответы на волнующие всех вопросы.       Как открыть портал с возможностью закрыть его снова и повторить действия.       Как сделать так, чтобы портал никому больше не навредил и был безопасным для прохода в любое время и при любых условиях.       Как сделать так, чтобы при открытии портала как можно меньше магии фэйри проникло в человеческий мир, подпитывая демонов.       Тэхён устал, он почти не спал в последние дни, помогая магам, чем может, и попутно выполняя свои непосредственные капитанские обязанности. И не то чтобы это было… настолько загруженным, однако Тэхён словил себя на мысли, что пытается сбежать. От собственных чувств и тревожных мыслей, а сделать это, загрузив себя работой по самое не хочу, гораздо проще, нежели бездействуя.       Тэхён, признаться, испугался вздрогнувшего от событий прошлого сердца. Испугался своего ужаса от мыслей о потере Юнги, о том, что тот мог погибнуть. Сперва гонимый Тэхёном куда дьявол не катался, он втесался в жизнь капитана Стражей насильно, поселился там и никуда не собирается исчезать.       — Ядро… — шепчет Джин устало. — Кажется, вышло.       Тэ весь подбирается; если вышло стабилизировать портал, значит, можно отправляться на разведку. Значит, можно начинать активные действия.       — Можно снова в него нырять? — раздаётся меланхоличный голос рядом, ставшая привычной хрипотца, но редко приближающаяся в последнее время из-за избегания Тэхёном, это щекочет слух.       Тэ оборачивается на застывшего в расслабленной позе Юнги. Кошачья лёгкая ухмылка украшает тонкие губы, и кончики ушей вздрагивают непреднамеренно. Сокджин внимательно смотрит за реакцией Тэхёна, белые брови того нахмуриваются.       — Ты не будешь проверять портал.       — Чего-о? — взлетают брови Юнги, и он делает несколько шагов к Тэ. — Почему это?       — Потому что я так сказал, — резко обрубает капитан, отворачиваясь.       Не может же он сказать, что не желает, чтобы Юнги собой рисковал снова? Он понимает, что охотник полезет в разведку в первых рядах, а внутри фэйри теплится желание, чтобы тот оставался здесь, в Заз, там где ему точно будет безопасно. Не скажет же Тэхён, что волнуется за Юнги и ему страшно вспоминать о том, как болезненно тот выглядел, выскочив из злосчастного прохода в прошлый опасный раз? Не скажет же он…       — Я твоим приказам не подчиняюсь, — хмыкает упрямо Юнги.       — Я сказал нет, — хмуро оборачивается на смертного Тэ.       — Почему?       — Тебе нужны обоснования для приказов?       — Я не подчиняюсь им.       Юнги буравит Тэ взглядом, повторяя его позу — сложенные руки на груди, широко расставленные ноги. Тэхён начинает откровенно злиться на его упёртость и непонимание.       — Я запру тебя в камере, — понижает голос белокурый фэйри, когда его хвост, подхваченный ветром принимается раскачиваться из стороны в сторону.       — Я тебя, конечно, люблю, капитан, но я сам решаю, что мне делать, — тон Юнги кажется насмешливым, но Тэхён чувствует в нём едва уловимую фальш.       — Ты не пойдёшь туда. Причины не обязан объяснять. — Тэ отворачивается, но всеми вставшими дыбом волосками ощущает пристальное гневное внимание охотника.       — В чём проблема обозначить причину отказа?       — Тебя мои отказы мало волнуют, к чему размусоливать.       — Я не пострадал особо в прошлый раз.       Юнги просто не знает, насколько пострадал и как велики риски в этот раз. Портал мог повредить его внутреннее ядро и новая попытка попросту убьёт глупого охотника.       — Проваливай, — резко обернувшись, выдыхает Тэхён.       Он не может выпалить Юнги всю правду, ведь тогда вскроются все смущённо ёжащиеся в нём чувства, и что останется делать Тэхёну? Не… время для всего этого. Не время, но когда оно верное-то настанет?       Юнги принимает холодный каменный вид.       — К чёрту тебя, — резко выплёвывает он, разворачиваясь на пятках и торопливо покидая Тэхёна.       Тот морщится гневно, но чувствует уязвлённую внутреннюю сторону, которую старается не показывать никому, не приоткрывать дверь во внутренний мир даже на тонкую щель.       — Зря ты так с ним, — тихо проговаривает Сокджин, вынуждая Тэ от неожиданности вздрогнуть. — Ты конечно тот ещё пеликан и не умеешь выражать свои чувства, но его-то к чему ранить? Он не понимает, так объясни ему, насколько беспокоишься.       — Я не... — взрывается Тэхён, но скептичный взгляд Джина твердит о том, что ему солгать не получится.       Он беспокоится о Юнги, он не хочет, чтобы тот пострадал, ему будет больно, если охотник погибнет. Он по-прежнему винит себя до зубовного скрежета в том, что Юнги пострадал в прошлый раз, не может себя простить и объят страхом повторения с ухудшением.       — Поговори с мальчишкой, капитан, — улыбается миролюбиво Сокджин, сверкая янтарными фэйскими глазами. Тэ только лишь поджимает губы. — Если конечно тебе не страшно его потерять не только в физическом плане, — подмигивает подчинённый и приятель, вынуждая кончики ушей Тэхёна возмущённо вздрогнуть.       Тэхён смотрит вслед Юнги нерешительно, светлые брови насуплены, а уши подрагивают. И все же Тэ делает шаг в сторону, куда умчал раздражённый охотник.

◇◇◇

      Чимин вертится с боку на бок без сна уже несколько часов. Взгляд то и дело падает на мольберт, но нет никакого желания сегодня рисовать. Внутри теплятся беспокойство и беспочвенная тревога, никак не желающие покидать его сознания. Чимин лишь смотрит в незашторенное окно, куда из-за нагрянувших туч не проникает даже лунный свет. Вздыхает, прежде чем сесть на постели и спустить ноги на подогретый магией пол. Не его ли состояние сыграло роль в изменении погоды? Чимин всё ещё не в силах свыкнуться с тем фактом, что он имеет настолько ужасающее влияние, что способен менять погоду. Это страшит.       Тревога отказывается оставлять его, а Чимин осознаёт, что больше не сумеет провести в своей комнате ни мгновения, потому, обувшись, покидает осточертевшие стены.       Ноги сами несут его прочь, вдоль тёмных стен коридоров, куда-то в неизведанное, пусть нечто глубинное обладает знанием направления. Тревога всё усиливается, когда Чимин тихо застывает у чужих дверей, когда касается их костяшками пальцев, но вместо стука просто беспардонно раскрывает створку. Чутким слухом его движения улавливают сразу, и лежавший прежде в постели фэйри присаживается и уставляет на него два мистически сверкающих янтарных глаза.       — Не спится? — осипшим, будто Чимин и вправду его разбудил, голосом спрашивает Чонгук.       — Тревожно, — морщится он, потирает грудь, всё ещё неловко признаваться во внутреннем и личном, но здесь, рядом с ним, стираются всякие границы.       Чонгук со всей внимательностью Чимина разглядывает, прежде чем похлопать по месту рядом в приглашающем жесте, Чимин, будто бы ждал этого приглашения, торопливо шагает к постели, скидывает ботинки и забирается рядом с Чонгуком. Он неловко сидит, скрестив ноги по-турецки, глядит лишь на отблески парящего над их головами магического светового шарика. Чонгук тоже молчание не нарушает, но вовсе не выглядит как тот, кому может быть дискомфортно.       — Ложись. Завтра снова тренировка, будет тяжёлый день. Быть может, всё же поспишь, ведь моё великолепное присутствие стопроцентно тебя успокаивает.       Чимин на него скептично и недовольно смотрит, но всё же укладывается в постель, пока фэйри награждает его самодовольной ухмылочкой. Чонгук хмыкает и ложится рядом, словно прислушивается к копошениям Чимина, старающегося найти для себя удобное положение. Хочется вновь фыркнуть на уже звоном пропавшую между стенами реплику засранца.       Чонгук, помедлив несколько мгновений, притискивается к Чимину, чтобы закинуть на него руку, обнимая. Легко, ненавязчиво, будто тот в любое мгновение может его спокойно оттолкнуть. Без ощущения клетки и давления, но обжигающе тепло. Его сильная рука, тыльная сторона которой увенчана выступающими венами, прижимается к чиминовой груди, а длинные узловатые пальцы поглаживают его, словно бы силясь успокоить бушующую внутри тревожность.       В разуме мгновенно вспыхивает уже успевший позабыться сон: солнцем залитая комната, сонливая разнеженность и усеянная страшными зажившими ожогами ладонь. С широкой кистью и длинными пальцами. А ещё ощущение бесконечной любви и благодарности, дорожить которыми — буквальная необходимость. Чимин спал и видел что-то, что не в силах объяснить, а сейчас его ошпаривает пониманием и толикой робкой догадки.       Он знает, чувствует, чьи руки так бережно обнимали его во сне, но не понимает многого, что даже, кажется, не способен истрактовать в этом видении. Дыхание утяжеляется, когда Чимин, протянув пальцы, обхватывает ладонь Чонгука и поглаживает, как в том сне, словно пытается реинкарнировать события. Чонгук вздыхает и приподнимается на локте. Как и тогда, в том сумрачно-солнечном видении, Чимин оборачивается. Но теперь вместо пробуждения, принесшего ему лишь ощущение глубокой утраты, над Буревестником нависает смуглокожее лицо с двумя угольками горячих живых глаз.       — Я, возможно, могу видеть события будущего и прошлого, — выпаливает шёпотом Чимин, вынуждая лицо Чонгука посерьёзнеть. — И меня это пугает.       Чонгук молчит, поджав губы, но молчание его тянется недолго.       — Ты вполне мог унаследовать часть дара своей матери. Для многих фэйри ты — самая большая загадка и коробка, полная сюрпризов.       Чимин поджимает губы. Он, пусть и стал подозревать об этом, когда только вернулась его мать, окончательно понял лишь сейчас, словно прежде отодвигал проблему этих явлений на задворки и на потом.       — Я должен поговорить с мамой, — хрипит Чимин шёпотом, пусть кроме них никого нет в помещении. — Вдруг… в моих образах-снах я могу увидеть нечто важное.       Например, Чимина волнует вопрос: правдивы ли увиденные им картинки, или же это моменты, которые есть возможность изменить? Ведь последнее видение, настигшее его перед отъездом в Пастбище, до сих пор пробивает до мурашек, пропитывает отчаянием и болью даже в некоей степени.       — Ты ведь понимаешь, что разговор меж вами окажется таким же тяжёлым, как и в прошлый раз.       Чимин долго молчит, отведя взгляд от фэйри в сторону тёмного пасмурного неба, проглядывающего в окне. Он анализирует, принимает, смиряется.       — Я должен научиться обуздывать гнев. Не просто ради разговора с матерью, но и для управления силой. И, кажется, когда я сумею это сделать, всё начнёт улучшаться.       Чонгук понятливо кивает, понимая, что к такому чрезмерно резко не прийдёшь. Чимину всё ещё нужно больше времени, чем им бы обоим хотелось для всего. А пока… Губы фэйри прикасаются к плечу Чимина, укутанному тканью одежды, а тот провожает его движение взглядом, не отпуская костяшек, стиснутых пальцами.

◇◇◇

      Юнги он замечает сидящим на лавке в отдалении от любимого пруда с рыбками. Почему охотника потянуло именно в это место, остаётся для капитана загадкой, но это то ли смахивает на его собственную паранойю, то ли имеет мистические судьбоносные начала. Тэхён передвигается неслышно, но даже его движения не укрываются от слуха Юнги; тот оборачивается, когда фэйри оказывается от него в считанных сантиметрах.       — Вы с Чимином случайно не родственники? — изгибает бровь Юнги, стоит Тэхёну присесть рядом.       — С чего подобные выводы?       — С того, что порой вам обоим стоит предельно усердно учиться выдавать свои эмоции непосредственно через рот, словами.       Юнги звучит довольно резко, да и выражение его шкодливого лица отличается от того, что привык лицезреть Тэхён. Фэйри лишь с усталостью вздыхает, заправляя белоснежные прядки распущенных уже волос за заострённые уши.       — Может, порой и стоит поучиться, однако я солдат, а у солдатов выжжены углями все доступные гражданским чувства.       Юнги смотрит на него пристально, вынуждая сердце почему-то биться гораздо чаще и глуше за грудиной. Тэхён без страха глядит в ответ, но слюну сглатывает тяжело, что не укрывается от цепкого внимания охотника. И как же сформулировать всё то, что хочется Тэхёну сказать, всё темнящееся внутри: вину, беспокойство, страх неизведанного, потому что испытываемое горит внутри фэйри впервые за всю его бесконечно долгую жизнь.       Все тысячелетия до этого Тэхён был занят выживанием, обучением и высокими целями. Стать кем-то достойным, кем-то особенным.       Фэйри, вздрогнув не просто ушами, всем телом, поднимает руки, чтобы скользнуть за водопад белокурых волос, стелющихся по его предельно ровной спине. Пальцами ловко подцепляет старую цепочку, чтобы щёлкнуть застёжкой и ослабить натяжение, снимая её. Толстенький древний кулон покачивается, привлекая взгляд Юнги, молчаливо — что непривычно — ждущего дальнейших действий Тэ. Тот же щёлкает ещё одной застёжкой, открывая сокровенный отдел с маленькой магической фотографией, слегка мерцающей и подсвеченной даже в ночном сумраке.       — Я познакомился с ними в Академии. Мой путь туда был тяжел. Я не знал, что Чонгук принц, очень долгое время, — тихо проговаривает Тэхён. — Не знал, что Хантер наследник военного рода, пока не понял, что его отец был генералом королевского войска. Я был ничем, но рядом с ними чувствовал себя… по-особенному. — Юнги внимательно слушает его. Даже не думает перебивать. — Но… сейчас не об этом. Когда ты сирота, выходец фэйского провинциального приюта, когда из возможностей у тебя лишь способность сжимать зубы и переть в нужном направлении дальше, пока твои ноги способны идти, чувства слегка притупляются.       Тэ ненадолго замолкает, на охотника не смотрит, лишь на старый снимок, где изображены они трое — ещё совсем юные и зелёные, ещё не разрушенные жизнью, которая, несмотря на счастье, обыденно обещанное, очень кровожадна. Хантер погиб в одной из войн, защищая Чонгука, и тот долгое время не мог себе этого простить. Возможно, не может до сих пор. Чонгук пропал на сотню лет, бросив его здесь.       Тэ понимает, что его суждения выглядят эгоистично, но ничего с собой поделать не может. Когда ты обретаешь негаданно самую настоящую, пусть и не кровную семью, когда сперва ты теряешь одного её члена так трагично и больно, а после лишаешься и второй части — ты делаешься чёрствым. Да, у Тэхёна были сослуживцы, Дафна, Сокджин, дело и цели, но всё это оказалось… не то. Не то, что было прежде. И он, к сожалению, не умеет находить радости в мелочах, не может легко перестроиться.       Он не может перестать горевать о Хантере, пусть минуло много столетий с тех пор. Он не может простить Чонгука до конца, пусть и должен понять его боль. Но боль Тэхёна ни в одном из миров понять больше некому, и он в ней тонет, черствея день ото дня всё больше. Каменея так сильно, что беспокойство и страх выражает грубостью.       — Ты не чёрствый, — тихо проговаривает Юнги, когда Тэхён уже молчит, слишком прибитый к земле нежданной откровенностью. — А вообще, если что-то чёрствое размочить, то оно может быть как новенькое.       Тэхён горько усмехается, силясь не создавать из-за неловкости зрительный контакт с охотником. Юнги забирает из его ладони кулон и рассматривает троих фэйри, изображенных в его нутре. Тэ же ёжится, словно его раздели догола против воли.       — Юнги, тебя сильно ранил портал, — громом звучит голос Тэхёна, и лицо Юнги становится малость восковым. — Не просто физически. Он задел твою душу, твоё Ядро.       Охотник переводит взгляд на Тэхёна, но тот смотрит вдаль, поджав сильно губы.       — Я потерял свою семью, даже не успев её узнать. Не знал матери и отца, братьев и сестёр. Я потерял лучшего друга и видел, как ему поют Прощальную Песнь. Я обозлился на второго лучшего друга и утратил даже его при жизни.       Фэйри ненадолго замолкает, уставляясь невидяще себе под ноги.       — Я не хочу больше кого-то терять. Кого-то важного для меня. И плевать там, что вас, охотников, взращивают жертвами, ясно? — резче кажется его тон, но то лишь попытки сокрыть дрожь в голосе. До слуха Тэхёна вдруг доносится тихий смех Юнги.       — Что-то я ничего не понимаю, капитан, — лукаво, совершенно хитро и по-кошачьи щурится он. — Можно подробнее?       — Я не хочу терять тебя, что тут непонятного? — вспыхивает пламенем румянца Тэхён, нахохливаясь. — Тебе что, разжёвывать всё надо постоянно?       — Нет, я просто хотел это услышать, — улыбается дёснами охотник, садясь поближе к Тэхёну, пока тот кажется насупившейся белой совой. — Приятно. Почти как признание в любви!       — Не дождёшься!       Юнги улыбается, показывая розовые дёсна, а Тэхён встряхивает головой, скрывая вибрирующие кончики ушей, пока синеватый свет подсвеченного магией пруда с рыбами бросает на их лица голубоватые блики. Почти как признание в любви. Настойчивый укус игуаны-охотника наверняка вскоре доведёт Тэхёна и до этого, учитывая, с каким ужасным ритмом бьётся взволнованное сердце, когда тот Тэхёну улыбается.