На грани

Сатору подобрал Чосо лет десять назад с какой-то помойки, которая была похожа на притон. По крайней мере, он запомнил то место именно таким: прокуренный воздух, застоявшийся запах лапши быстрого приготовления и пустые коробки из-под доставки. В комнатушке было темно, только пара мониторов освещали пространство. За длинным столом сидело несколько человек, Сатору долго вглядывался в их лица, но те казались мерзкими и отвратительными. Морды, на которые только стоит взглянуть и сразу становится как-то неуютно, а встретишь такие на улице, то перейдешь дорогу, лишь бы не попадаться таким на глаза. Тогда Сатору нерешительно сделал пару тихих шагов назад, под его ботинком что-то неприятно хрустнуло. Что-то липкое и отвратительное потянулось за подошвой. Стараясь сдержать рвотный позыв, Сатору зажал рот рукой и резко развернулся к выходу. Тут его взгляд случайно упал на парня-омегу, который скукожившись сидел в самом углу, чуть левее от входной двери. Мешки под его глазами были настолько яркими, что сложно было понять: его побили или он не спит с самого рождения. На переносице красовался черный пластырь, а волосы были собраны в два небрежных пучка. Когда Сатору впервые попытался с ним заговорить, они чуть не подрались. Чосо был хамоватым и хмурым, но трудолюбивым и умелым. За деньги готов был сделать что угодно. Позже выяснилось, что он — единственный опекун для троих младших братьев, а прокормить столько ртов было непросто. Им очень повезло повстречать друг друга: у одного были деньги, а у другого — навыки и желание зарабатывать. Виделись они редко, раз в пару месяцев. Чаще всего перекидывались короткими сообщениями в даркнете. То, что начиналось как холодное сотрудничество ради выгоды, со временем переросло в дружбу. Их встречи уже давно не носили сугубо деловой характер, скорее напоминали ночёвки у близкой подруги: вино или пиво, дурацкие телешоу, разговоры до поздней ночи. Но сегодня всё было иначе. Сатору стоял у него за спиной и никак не мог найти себе места: топал ногой, кусал внутреннюю сторону щеки, грыз губы до крови. Квартира у Чосо была тёплой, но мрачноватой. Не тёмной, как подвал, скорее приглушённой. На полу повсюду валялись провода, коробки от усилителей сигнала, тонкие катушки для сканирования внешнего трафика. Обстановка была небрежной, но всё же, по меркам самого Чосо, аккуратной. Хаос вокруг давал знать «я здесь, потому что так надо». Впрочем, квартиру нельзя было назвать уютной или удобной, наоборот, казалось, что такое место вряд ли можно назвать домом. Здесь было слишком много техники и слишком мало жизни. И всё же, в этой тишине, мягком гудении вентиляторов и мерцании экранов, он успокаивался. Здесь его никто не трогал, не оценивал и не требовал быть кем-то другим. Среди терминалов, мониторов и старых адаптеров, Сатору чувствовал себя гораздо комфортнее, чем в огромном особняке родителей. Возможно, потому что там каждый взгляд был приговором, а здесь взгляд Чосо означал лишь «свали на хрен» или «не мешай» Сатору не хотел выслушивать нотации о его поведении на благотворительном вечере, не хотел думать о том, что его хотят подложить под мерзкого, грубого, неотесанного альфу, не хотел вспоминать о том, как Мэй попыталась пристыдить его. Поэтому просто прятался здесь, у Чосо, игнорируя звонки матери. Стоял сбоку, опершись на стол, и смотрел, как тот работает: плечи чуть сутулые, волосы, собранные в два пучка, и пальцы, что двигались с пугающей скоростью на клавиатуре. — Сядь, — сказал Чосо, не отрывая взгляда от мониторов. Он выглядел крайне сосредоточенным: то хмурился, то щурил глаза, то бубнил себе что-то под нос. В общем, выглядел так, будто у него что-то очень сильно чесалось, но почесать он никак не мог. Оттого нервозность Сатору только росла. Он боялся, что у них ничего не получится. Взломать умный дом Сугуру Гето невозможно. По крайней мере, так говорили те, кто уже пытался это сделать. Однако, Сатору как никто другой знал, что «невозможно» рано или поздно станет «возможно, но». При определенных условиях и денежных вложениях всё может сработать. — Ай, ну серьезно? Издеваешься? — простонал Чосо и оглянулся. Пальцы всё так же продолжали что-то быстро печатать. Он с прищуром посмотрел на то, как Сатору беспокойно постукивает пальцами по обкусанным и кровоточащим губам. — Правильно говорят: дурная голова ногам покоя не дает. Уйди, мешаешься. Сатору промычал что-то неразборчивое и плюхнулся в кресло напротив стола. Он устало потёр глаза, сделал глоток вина и вновь уставился на друга. Теперь, под другим углом, напряжение Чосо было видно особенно отчётливо. Они готовились к этому моменту очень долго. Начинали с мелких взломов — от соседей Чосо в съемной квартире, заканчивая самыми обычными незнакомцами. Сложность росла, в ход пошли те, кто был приближен к самому Сугуру: его секретари, друзья, знакомые. До этого момента всё было как по маслу — их ни разу не ловили, они не оставляли следов. Но сейчас ситуация изменилась и Сатору прекрасно это ощущал. Слишком долго они возятся, слишком напряженное лицо у Чосо. В тревоге мышцы живота свело судорогой. Сатору торчал в этой квартире вторые сутки. Он готовил Чосо, кормил с ложки, приносил энергетики и кофе, даже массажировал плечи. Делал всё, лишь бы тот не поднимал свою задницу и продолжал упорно работать. Они отходили от компьютера больше, чем на 5 минут, лишь раз — на короткий, беспокойный сон. Вино, которое точно должно было уложить спать, лишь слегка притупило чувство тревоги. Сатору прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Было у него дурное предчувствие, от которого он никак не мог избавится. Оно тихо ползло по коже, пробиралось в поры и отравляло разум. Что если у них в самом деле ничего не выйдет? Что если он ошибся с выбором и Чосо не настолько талантлив? Что если всё вновь пойдет кувырком? Он в тревоге вцепился в подлокотники кресла так сильно, что под пальцами послышался треск искусственной кожи. Звук был неожиданно громким, почти обвиняющим. Сатору в испуге подскочил, словно кошка, которой наступили на хвост. Он удивлённо, даже растеряно, посмотрел на испорченное кресло, а затем на свои руки. Пальцы дрожали, а сердце билось чересчур сильно и быстро для такой мелочи. Чосо, похоже, ничего не заметил. Его лицо осталось хмурым и сосредоточенным, а пальцы продолжали бешено стучать по клавиатуре. Свет от мониторов показался Сатору слишком ярким, нереальным, а звуки, наоборот, доносились как будто издалека, будто он был под толщей воды. На мгновение он почувствовал себя совсем странно, словно всё вокруг лишь декорации, а он простой зритель, застрявший между сном и явью. Вдруг, неоновые вспышки, но не от экранов, а из какой-то далёкой ночи. Приятный запах чистого салона и мокрого асфальта. Маленький он сидел на заднем сиденье машины и трогал кончиками пальцев гладкое, холодное окно. Сбоку от него силуэты взрослых, их голоса глухо перекатывались сквозь шум дождя по стеклу. Он не понимал слов, только чувствовал, что его снова везут куда-то против воли. Он моргнул. Картинка исчезла, оставляя после себя липкое и противное послевкусие. Ему нужно было хоть что-то, что вернёт его в настоящее. В реальность. В понятную его голове «точку отсчета». Встряхнув головой из стороны в сторону, Сатору достал из кармана мобильный телефон. Не чтобы проверить время или полистать ленту новостей, а чтобы успокоить и убаюкать себя. Коснуться знакомого и того, что всегда спасало. В галерее было несколько фотографий Сугуру. Он хранил их, несмотря на риск быть пойманным. Этот секрет был таинством, обрядом для утешения, а сами фотографии — иконами. Пара снимков была из тех времен, когда сам Сатору еще был ребенком. Он нашел их в какой-то древней статье про бизнес и технологические стартапы. Человек, который с Сугуру знаком лично не был или следил за его жизнью не так пристально, не понял бы как сильно тот изменился. Тогда — юный, с горящим полным амбиций, взглядом. Серьёзная, но живая улыбка, в которой ощущалась теплая, почти детская открытость. Сейчас лицо совсем другое. В нём появилась тяжесть, глубина, нечто неуловимое, связанное со временем, приобретенной властью и уверенностью. Морщин не прибавилось, лишь волосы стали длиннее. Но Сатору ощущал эти едва заметные для окружающих перемены слишком ярко. Он запоминал всё, что удавалось откопать: фирму нижнего белья, предпочитаемый стиральный порошок, даже время его обеда. Он знал так много вещей о Сугуру, но ему хотелось знать еще больше. Хотелось до боли — так, что мысль об этом жгла изнутри. И это желание зудело, не давало покоя, побуждало к действиям. Отступать от своей цели Сатору был не намерен. Если у них не получится взломать умный дом, значит нужно переходить к плану «Б». Он взглянул на часы — шесть тридцать. Допив одним большим глотком бокал вина, он отправился в душ. В душе Сатору стоял долго. Горячая вода стекала по телу, но не смывала тревожные мысли, а наоборот, будто сильнее вбивала их в голову. Поток был ровным и монотонным, как белый шум, в котором тонули звуки квартиры. Мир за дверью растворился, а вместе с ним и ощущение времени. Он пытался не думать ни о Чосо, ни о Сугуру, ни о взломе, ни о том, что будет дальше. Мелькнули обрывки: руки няни, запах апельсинового сиропа от температуры, мягкий свет ночника. Горло саднило, дыхание было тяжелым и хриплым, а рядом совсем никого. Воспоминания, словно насекомые, пробирались в каждую щель уязвленного сознания. В голове одно накладывалось на другое, и всё сводилось к одному: если план «А» осуществить всё же будет невозможно, придётся действовать в открытую. Сатору вышел, надел чистую сменную одежду, высушил волосы и сел на край кровати Чосо. Он прикрыл глаза, всего на миг. Всё его тело гудело от усталости, а голова беспощадно ныла так, будто кто-то сдавливал её снаружи с огромной силой. Он почти не спал, жил на кофе, энергетиках, и безумной тревоге, которую глушил вином. Организм просто не выдерживал. Сил совсем не осталось. Он прикрыл глаза. Пространство вновь поплыло. Он не стал сопротивляться. Всё вокруг будто замерло: он больше не слышал методичного стука по клавиатуре, предметы вокруг смешались во что-то единое и непонятное, а свет из окна стал ослепляющим. В груди сильно кольнуло, словно сердце на секунду остановило свой ход, а потом судорожно несколько раз сократилось, будто пыталось нагнать пропущенный удар. Сатору сжался. Ему было семь. Он заболел. Наверно, так сильно он болел лишь раз, именно тогда. Родители были то ли на научной конференции, то ли на очередном гала-вечере. Если честно, он плохо помнил, но сейчас это никакого значения не имеет. Его как обычно оставили на попечении няни. Собственная комната казалась невероятно огромной. Он лежал в холодной постели, совсем один, в растянутой пижаме и смотрел в потолок. Сугуру зашёл тихо. Он не постучал, не окликнул, просто зашёл и сел на кровать, совсем рядом с Сатору. Будто бы был не просто гостем… а кем-то близким и родным, членом семьи. Кем-то, кому не всё равно на его существование. — Ты опять один? — его голос был мягким, с легкой хрипотцой, будто он не разговаривал весь день. Сатору ничего не ответил. — Понял. Я посижу с тобой немного, хорошо? Он долго просто сидел рядом, молчал, периодически поправлял одеяло. Сатору проваливался в сон, а потом, в испуге, что Сугуру ушёл, просыпался. Когда сонными, болящими глазами он находил его, успокаивался и снова засыпал. Он чувствовал, как его мокрые от пота волосы перебирают, как гладят по голове и тихо напевают. Тогда, в болезненной дрёме, он спросил: — А когда я вырасту… — прошептал Сатору с закрытыми глазами, — ты… заберёшь меня? Сугуру нахмурился. — Куда? — Ну… туда, куда ты всегда уходишь, — приоткрыл глаза Сатору. — К тебе домой. Или в горы. Ты говорил, что везде бываешь! Я хочу с тобой. На лице Сугуру мелькнуло что-то странное. Сожаление? Печаль? Стыд? Или это была просто обычная усталость любого взрослого человека? Тогда Сатору показалось, что Сугуру просто сомневался, поэтому сказал: — Я тогда уже буду совсем взрослым! Мне будет можно. Сугуру смотрел долго, будто не решаясь ответить. Он аккуратно убрал выбившуюся из общей копны влажную прядь, заправил за ухо, потом приложил свою прохладную руку на горячий лоб. — Если ты больше не будешь болеть, я обязательно возьму тебя с собой. Сатору чуть слышно всхлипнул, но улыбнулся. — Обещаешь? — Обещаю. Тогда он наивно полагал, что Сугуру никогда бы ему не соврал и каждое сказанное им слово надёжно. Он ждал и надеялся. Пытался стать сильнее, стать ровней ему. Он жил ради сказанных им слов. Ради «возьму с собой». Эта фраза была как невидимая верёвка, за которую он держался всё своё детство. Но он не взял его ни в горы, ни к себе домой. Он больше вообще не приходил. Тем более за ним. Сатору резко открыл глаза. Руки дрожали, а ладони стали неприятно липкими. Казалось, что он снова заболел и оказался в своей детской кровати. Сердце колотилось, как бешенное, каждый его удар болезненно отзывался в висках. Он не знал сколько времени прошло, пока он пребывал в своих воспоминаниях, которые теперь казались для него кошмаром. Сатору схватил телефон, разблокировал экран. Семь тридцать. — Врал ты тогда, Сугуру…— прошептал он. — Или забыл. Блять. Что из этого было хуже — Сатору не знал. Он потёр лицо ладонями, словно этим жестом он мог смахнуть с себя усталость, сон и всё, что осталось от этого наивного, маленького ребёнка. Хотелось закурить до дрожи, втягивать горький дым глубоко в лёгкие, чтобы пробирало до костей. Нужен был хоть какой-то способ, чтобы вернуть себе контроль. Сатору посмотрел на заблокированный экран телефона. В отражении он видел себя: растрепанные, мокрые волосы, покрасневшие глаза и губы, что были искусаны в мясо. Помятый, уставший, даже изнеможденный, но всё равно красивый. Как будто это хоть что-то решало. Какая разница, насколько красив он был, если для одного конкретного альфы внешность не значила ничего? Может, он просто не мог смотреть на него так. Или не хотел. Мысль об этом больно кольнула. Сатору устало выдохнул. Он сам не понимал, зачем он продолжал узнавать про расписание Сугуру. Зачем продолжал следить, платить людям за хоть какую-то информацию о нём. Словно это могло что-то изменить. Словно так он сможет обрести то, чего так желал и чего у него никогда не было. Сейчас он чувствовал, будто доедал объедки со стола, за которым раньше сидел. Это выматывало. Сатору, не осознавая, постоянно прокручивал в голове одно и то же: где завтракает Сугуру, во сколько выходит из дома, какой маршрут предпочитает его водитель, а какой он сам. Невольно или намеренно тот был человеком привычки. Стоило чему-то тронуть его по-настоящему — и он уже не мог отпустить. Хотя это были не просто привычки, это были ритуалы, без которых Сугуру жить не мог. И Сатору намеревался войти в них, чего бы это ему не стоило. Сатору несколько раз разблокировал и заблокировал экран. Он с волнением следил за плавно бегущими минутами. Глубоко вдохнул, а затем, наконец, встал. Он скажет, что случайно оказался поблизости. Что шёл на реабилитацию. Что зашёл перекусить в такое аутентичное место. Он будет врать, как никогда не делал этого раньше. Скажет что угодно, лишь бы правда не вскрылась: он запомнил каждый шаг, каждую деталь, лишь бы оказаться поближе.