На грани

Решение о переезде в резиденцию Сугуру приняли той же ночью, сразу после тяжелого разговора в машине. Перед тем, как изнеможенный Сатору вырубился на кожаном сиденье, с его запястья сняли дорогие часы. Это был подарок от отца на совершеннолетие, теперь же — ненужный символ прошлой жизни. На их месте появились другие. — Прототип, — прозвучало краткое пояснение, а затем щелкнула застежка. — Таких нет ни у кого. Часы были тяжелыми, с темным матовым корпусом и едва заметным свечением циферблата. Это был непростой аксессуар. Встроенный в ремешок сенсор считывал все физические показатели, начиная от пульса, заканчивая уровнем гормонов. Конечно, в нём был и GPS-трекер, и микрофон, и динамики. Часы напоминали те, что родители дают детям, чтобы контролировать их в школе. Однако с более сложным механизмом и поддержкой Тароса. Сатору подарок оценил, прекрасно понимая зачем он ему нужен. Сугуру таким образом проявлял заботу и внимательность. Хотел быть в курсе, что с ним всё хорошо и он в порядке. Поэтому в моменты, когда холодный металл плотно прилегал к коже, Сатору странным образом успокаивался. Однако тогда он ещё не подозревал как хрупок был этот самый покой и тишина. В ту ночь часы мерцали ровным светом, будто отсчитывали последние секунды нормальной жизни. На следующее утро общественность загудела, точно рой пчёл, а часы на запястье Сатору впервые подали тихий, предупреждающий сигнал: «Обнаружено резкое повышение уровня кортизола. Рекомендуется медитация и контроль дыхания». Новости, газеты, форумы — всё кричало об одном. Как Сугуру и предсказывал, на время Сатору стал злодеем, разрушителем семьи и последним человеком на планете Земля. Его обвиняли, поливали грязью и называли чуть ли не угрозой для общественности, ведь тот совершал «преступление против нравственности», позорил Японию на весь мир. В то время как Мэй жалели, всячески пытались поддержать и возводили в ранг святых. Утечка информации была такой же стремительной и точной, как удары профессионального бойца. Очевидно, что это был не случайный слух. Провокация, попытка надавить и заставить подчиниться. Приказ наверняка поступил напрямую из кабинета Хитоши Годжо. Общественность захлебывалась скандалами. Сначала все узнали про отвратительно сорванную помолвку, и не кем-то свободным, тогда это можно было бы счесть даже в какой-то мере романтичными, а Сугуру. Несвободным Сугуру. Тем, у кого прекрасная, успешная невеста. А он мало того, что посмел пустить свою загребущую руку в чужую семью и бизнес, так ещё и унизил свою идеальную женщину. Теперь же всплыло и то, что Сатору живёт под одной крышей с Сугуру. Точнее в его части резиденции. Так что, да. Скандал был таким сочным, что проигнорировать было невозможно. В нём было всё, что люди любят: деньги, власть, секс и предательство. Жизнь Сатору и он сам лишились какой-либо приватности. Все его фотографии, посты в социальных сетях, даже прошлый скандал с неконтролируемым выбросом феромонов обсуждали, превращая относительно спокойную и размеренную жизнь в какой-то цирк. Кто-то говорил, что Сатору жертва обстоятельств, кто-то, что он расчётливый интриган и вертихвост. Но если обобщить и сказать коротко, он стал самой ненавидимой личностью в Японии всего за неделю. Первые дни Сатору провёл, зачитываясь статьями и комментариями, переходя от истерического, безумного хихиканья к полному отчаянию и слезам. Он бесцельно бродил по дому, а часы то и дело вибрировали, напоминая об учащённом сердцебиении, всплеске гормонов и необходимости отдохнуть. Сугуру наблюдал за этим со стороны, давая ему время на адаптацию. Но когда он в пятый раз за вечер застал Сатору в столовой, бессмысленно смотрящим в стену с остекленевшим взглядом, а часы на его запястье выдавали тревожную стабильность депрессивных показателей, терпение лопнуло. Он отправил его спать, намечая расписание Сатору на завтра. «Несладко же ему придётся», — промелькнуло в голове у Сугуру. Он прекрасно понимал, что забота — тоже власть, но в другой форме. Однако поступить по-другому всё равно не мог. Оказалось, что слово «несладко» не совсем подходило под описание. Утро Сатору впервые началось с небольшого разряда тока, который исходил от часов на запястье. Конечно, удар был несильным, но ощутимым. Сразу после него послышалось не пение птиц, как привык Сатору, а мягкий механический голос: — Доброе утро. Погода в Токио: десять градусов тепла, облачно с прояснениями. На часах: пять часов утра. Господин Гето ожидает Вас в спортивном зале через пятнадцать минут. Он даже не сразу понял, что произошло и откуда доносился звук. Спросонья, Сатору попытался стянуть с себя часы, которые не переставали вибрировать. — Господин Годжо, я не рекомендую снимать устройство. Согласно показателям вашего тела… — Да помолчи ты! — застонал Сатору, поднимаясь с кровати. — Я встал-встал… Спортзал встретил его прохладным воздухом. Он был пропитан терпкими, дымными феромонами и едким, животным запахом пота — чистым, концентрированным ароматом мужского тела и напряжения. Сугуру стоял спиной, и Сатору ненадолго замер в дверях любуясь развернувшейся картиной. Он был в простой серой футболке, которая насквозь промокла и прилипла к телу, как вторая кожа. Облегающая ткань откровенно подчеркивала каждую мышцу, не оставляя даже намека на полёт фантазии. Наблюдая, как под футболкой наливаются силой мышцы, как напрягается его торс, Сатору едва сдержал низкий, предательский стон. Он впервые видел Сугуру таким: с него капало, волосы были мокрыми и растрёпанными, кожа покраснела, а вены налились кровью. Таким неидеальным. Таким… сексуальным. Потным, лохматым, пахнущим, до дрожи в коленях, прекрасно. От этого зрелища у Сатору похолодели пальцы, а внизу живота всё сжалось и заныло томительным, постыдным голодо Сугуру закончил подход и, обернувшись, увидел Сатору в дверях. Тот стоял, прикованный к месту, чувствуя, как раскраснелось лицо, наливаясь кровью. Часы на его запястье мягко вибрировали, предупреждая о скачке пульса и выбросе гормонов. Сатору стыдливо спрятал запястье за спину. — Сядь, — голос был низким и ровным, без одышки. В руках у него была знакомая эластичная лента для кинезиотейпирования. Сатору растеряно огляделся, а затем, ощущая на себе пристальный, выжидающий взгляд Сугуру, подчинился. Тот присел перед ним на корточки, его шорты задрались, оголяя напряжённые мышцы бёдер. В голове у Сатору мелькали пошлые, вульгарные картинки: эти мощные бедра, раздвигающие его ноги; эти крупные руки, сжимающие его горло; этот крышесносный, вязкий запах феромонов, смешанный с потом и естественным ароматом тела; Он представлял, как Сугуру такой же потный и лохматый нависает над ним и вколачивается в его тело, грубо и глубоко, как голос, что сейчас давал команды, шептал бы ему на ухо грязные, развратные слова. Сатору задержал дыхание и замер. Близость парализовала, была такой оглушительной, что ему на миг захотелось испариться с этой несчастной лавочки. Он видел как крупные капли пота падали с его влажных волос на лоб, скатывались по шее. «Наверняка он слышит вибрацию этих дурацких часов» — пронеслось в воспаленном, взбудораженном сознании.— «Чувствует моё возбуждение. Чувствует, что я фантазирую о нём и его теле. Как стыдно…Матерь Божья» Сатору замер, пытаясь так откровенно не пялиться. Однако в своем напуском приличии он был настолько неестественен, что только наоборот подчеркнул своё смущение и возбуждение. А часы. Эти дурацкие, отвратительные часы не прекращая вибрировали, будто насмехались над ним и его отвратительно-падкой звериной, примитивной натуре. Сатору решил, что снимет их сразу же, как Сугуру отвернется. Нет, не просто снимет. Растопчет, сожжёт, а потом выкинет на мусорную свалку, чтобы никто и никогда не подвергся подобному позору. — Дай ногу. Пальцы Сугуру обхватили щиколотку. Грубые, шершавые и слегка влажные, точно кошачий язык. Прикосновение было таким приятным, что обжигало кожу, и Сатору невольно дёрнулся, смущённый этой внезапной волной наслаждения. — Больно? — голос прозвучал приглушённо, будто Сугуру и сам понимал, что дело точно не в боли или неприятных ощущениях. Сатору боялся, что открой он рот, вместо слов сорвётся стон. Поэтому покрепче сжимая губы: он просто отрицательно мотнул головой. Не дождавшись ответа, Сугуру продолжил. Его большая ладонь легла на икру, прижимая ногу к скамье. От этого влажного тепла по всему телу пробежался сладостным трепет. Он с особым усилием заставлял себя не дрожать и оставаться неподвижным. Вес, тепло, сила и текстура чужой кожи — все это обрушилось на него разом. Он представлял, как эти руки скользят по его телу, с жадностью сжимают бёдра, притягивая поближе к себе. Тем временем Сугуру отмерил и оторвал кусочек ленты, совсем не обращая внимания на то, как Сатору то краснеет, то белеет. — Почему ты не занимался своей ногой? — интонация была не осуждающей, наоборот, заинтересованной и мягкой. Сатору замер. Голова, что была набита эротическими фантазиями, отказывалась думать, а язык, который всегда жил собственной жизнью и мог отдельно от мозга найти выход из любой ситуации, превратился в бесполезный кусок мяса. Гулко сглотнув, Сатору облизал пересохшие губы и, наконец, ответил: — Я танцевал ради одной цели, — его голос дрогнул, становясь совсем тихим. Сатору посмотрел куда-то за спину Сугуру, будто заглядывая в своё прошлое. — Цели, которую так и не сумел достичь. Ну раз уж так сложилось, то и нога мне ние к чему. Хромая, здоровая — какая разница? Лицо Сугуру вытянулось в изумлении и даже в каком-то неверии. А затем, когда он понял, что Сатору нисколько не врал, а говорил лишь правду, в его глаз вспыхнуло что-то похожее на жалостливое отвращение к такой жестокости по отношению к собственному телу. — Ты действительно так думаешь? — его голос стал низким и опасным. — Ты же не кусок мяса, твоё тело ценно не только как инструмент. Очень многое зависит от того, как уверено ты стоишь на ногах. Будешь ползать, если заболит, раз уж она тебе сейчас и не очень-то нужна? Он наложил первую полосу тейпа чуть ниже колена, растянув его, надежно приклеивая к коже. Движения были быстрыми и уверенными, будто он уже имел дело с подобными травмами. Каждое новое касание больших рук вызывало в Сатору трепет. Не в силах больше смотреть на мужчину, что сейчас сидит между его ног и с особой аккуратностью приклеивает клейкие ленты на кожу, Сатору прикрыл глаза. Однако лучше не стало. В голове вновь всплыли эротические картинки. Пальцы, скользящие не по голени, а по внутренней поверхности бедра. Выше. Ещё выше. Туда, где стало неприлично влажно… — Дыши, — спокойный голос вырвал его из фантазий. — Ты задержал дыхание. Сатору резко выдохнул, осознавая, что правда на какое-то время перестал дышать. Он был уверен, что Сугуру всё замечал, но почему никак не реагировал? И запах, и красное лицо, и тяжелое, короткое дыхание, да даже эти дурацкие часы — всё это кричало о том, что Сатору возбуждён. Вместо хоть какой-то реакции на происходящее, Сугуру наклеил вторую полосу поперек голеностопа, создавая стабилизирующий крест. Пальцы с лёгким, едва ощутимым нажимом прошлись по краям ленты, разглаживая её. Это было похоже на пытку. Сладкую, прекрасную пытку. Каждое прикосновение усиливало возбуждение, распаляло желание и фантазии. Сатору хотелось вскинуть бёдрами, схватить Сугуру за влажные от пота волосы и ткнуть лицом в свою текущую промежность. Чтобы он приласкал, чтобы с особым наслаждением вылизывал его пульсирующую киску, которая так отчаянно нуждалась во внимании. Но Сатору оставался неподвижным. Ему хотелось, чтобы эта пытка закончилась. И чтобы она не заканчивалась никогда. — Готово, — Сугуру оторвал последний край ленты. Его пальцы ещё на мгновение задержались на затейпованном голеностопе, будто проверяя проделанную работу. — Попробуй встать. Сатору медленно поднялся, ощущая непривычную поддержку в больной ноге. Но сейчас ему было всё равно и на свою травму, и на правильность наложенных эластичных лент. Его внимание было сосредоточено на Сугуру, который остался сидеть на корточках между его ног. Он смотрел снизу вверх. Взгляд его был тяжелым, но ясным. Однако было в нём и то, что Сатору прочитать не смог как бы не старался. Сугуру медленно поднялся. Теперь его взгляд смотрел уверенно прямо. Расстояние между ними было таким ничтожно маленьким, что Сатору ощущал исходящее от альфы тепло, вдыхал сконцентрировавшиеся у его шеи феромоны, теперь смешанные с его собственными. В прохладном помещении вдруг стало душно и жарко. «Поцелуй меня», — отчаянно просилось наружу. «Притяни за шею. Вылижи мой рот. Искусай мои губы. Сделай хоть что-нибудь». Но вместо этого Сугуру поднял руку и… провёл большим пальцем по его запястью, прямо над часами. По коже, которую Сатору, сам того не замечая, расцарапал на нервах, пытаясь избавиться от позорной вибрации устройства. — Не ломай то, что создано тебя оберегать, хорошо?— его голос прозвучал как ласковый укор, а палец задержался на пульсирующей вене. Сатору смущенно кивнул в ответ. — Не стыдись, ладно? Я хочу правильно о тебе позаботиться. Позволь мне помочь. Сугуру не убрал палец. Этот лёгкое, почти невесомое прикосновение парализовало Сатору больше, чем любые доминантные феромоны или грубая сила. Часы на его запястье, те самые «дурацкие» часы, вдруг перестали вибрировать с упреком, наоборот стали стучать в такт его безумным надеждам. — Я… — голос Сатору дрогнул. Он не знал, что хотел сказать и в чём признаться. Да и стоило ли? Сугуру ведь и так всё понимал. Казалось, он читал каждую его мысль и при этом не осуждал. Более того, в его глазах плескалась не жалость или отвращение, а нечто более опасное и сложное — понимание. И, возможно, едва заметная тень того же желания, которое сводило Сатору с ума. — Я нанял реабилитолога. Лучшего в стране. Она уже ждёт тебя в соседней комнате, — наконец произнёс Сугуру, убирая руку. — Будь умницей, ладно? Дождавшись ещё одного кивка в знак согласия, Сугуру развернулся и стремительно вышел из комнаты, оставив Сатору стоять с бешено колотящимся сердцем, насквозь мокрыми трусами и этими отвратительно вибрирующими часами, которых он перестал стыдиться. Ведь они связывали их ещё сильнее. Теперь как бы Сатору не захотел соврать, спрятаться за маской или отыграть роль, всегда будет человек, знающий правду — Сугуру. Он уже увидел его униженного, возбужденного, отчаявшегося и всё равно не отвернулся. Воздух ещё хранил его запах, а кожа — тепло его пальцев. Сатору аккуратно погладил тейп на больной ноге. По тому самому месту, где вся его слабость, наконец, нашла опору. «Я хочу правильно о тебе позаботиться. Позволь мне помочь», — отозвалось в голове. Сатору мягко улыбнулся, решая доверять всю свою жизнь этому мужчине.