На грани

После того дня Сатору не видел Сугуру неделю. И не потому, что тот от него прятался или избегал. Нет. Сатору завалили делами настолько, что от перевозбуждения он даже спать толком не мог. В пять тридцать у него по расписанию занятия с реабилитологом, который заставляет его страдать физически в течение часа. В семь утра у него завтрак, а уже в восемь занятия с Киётакой. И всё бы ничего, но эти самые уроки о бизнесе, о фонде, о базовых принципах корпоративных финансов, заставляли Сатору мучаться. Нет — даже страдать. Цифры, графики, термины — всё сливалось в монотонный гул. Он постоянно ловил себя на том, что смотрел в окно, на яркое солнце, на молодую траву, что колыхалась на ветру. В общем, он делал всё, лишь бы не учиться. Раньше его самой большой проблемой было решить какие носки надеть под его новые брючные шорты, а теперь…Теперь ему приходилось учиться говорить на новом, чуждом для него, языке. И выслушивать возмущение Киётаки, который даже пару раз прикрикнул на него. И Сатору бы правда понял, что всё это очень необходимо и важно, если бы в его голову не пытались запихнуть знания, которые люди получают годами. Ему приходилось целыми днями сидеть в библиотеке, слушать абсолютно неинтересную для него информацию. И, конечно, самое трагичное — не видеть Сугуру. Он чувствовал его феромоны, знал, что тот приходит домой, и от этого было ещё грустнее и мучительнее. Феромоны альфы витали в кабинетах, пропитывали воздух в столовой, оставались на спинке кресла в гостиной. Каждый вечер, когда Сатору вырубало прямо за столом среди вороха документов, кучи учебников и пособий, он надеялся, что дверь в библиотеке откроется и на пороге будет стоять Сугуру. Что он спросит: «Как успехи?» или хотя бы молча потреплет по голове. Но вместо этого появлялась горничная с чашкой чая и новыми заданиями от Киётаки. Всё это время Сатору ждал, что из часов снова раздастся голос с указаниями от Сугуру. Но те тоже говорили с ним только по делу: погода, расписание, уровень гормонов. На седьмой день часы снова подали голос, но не утром, как обычно, а глубокой ночью, когда Сатору в очередной раз перекатывался с одного бока на другой, в попытках найти лучшее положение для сна. — Господин Годжо, Ваш уровень кортизола достиг критического максимума. Рекомендуется отдых. Включить вам расслабляющие звуки дождя? Сатору сорвался с кровати, яростно натягивая на себя пижамные штаны. — Отдых? Я покажу ему сейчас отдых! Он шлёпал босыми ногами по тёмным коридорам резиденции, прекрасно зная куда и почему держит путь — к личным апартаментам Сугуру. Дверь в них была приоткрыта, сквозь щель пробивалась тонкая полоска тёплого света. Сатору заглянул внутрь. Сугуру сидел за столом, уткнувшись в документы. Он выглядел так же измотанно, как и сам Сатору. Глубокие тени под глазами, растрёпанные волосы, неприлично расстёгнутая рубашка чуть ли не до пупка. На столе, заваленном бумагой, стояло несколько мониторов, освещая со всех сторон изнеможенное, усталое лицо Сугуру. Тот поднял голову. В его взгляде не было удивления, лишь понимание. Он будто ждал, что Сатору рано или поздно придёт к нему сам. — Заходи, — кивнул он. Сатору вошёл, ощущая, как пальцы его рук дрожат и немеют от волнения. Он подошёл поближе, опёрся ладонями о столешницу и сказал: — Я больше не могу. Я не могу спать. Закрываю глаза, а в голове только цифры… Мне… — он хотел продолжить «не хватает тебя, я скучаю», но вовремя остановился, сглатывая слюну. — Я знаю, — тяжело ворочая языком ответил Сугуру. Голос его звучал тихо и хрипло. — Я знаю, что тебе тяжело. — Ну и? — Сатору поднял брови в возмущении. — Ты будешь с этим что-то делать? Сугуру тяжело вдохнул, облокотился на стол, сокращая дистанцию между ними. Он смотрел снизу вверх, однако взгляд его был таким твёрдым и подавляющим, что казалось это Сугуру сейчас нависает ним. И от этого у Сатору затряслись коленки и в напряжении свело живот. Далеко не от страха. — Нет, — он покачал головой, а затем подпёр ладонью подбородок. — Я обещал защитить тебя. Взять ответственность. Но я не могу прожить твою жизнь за тебя, Сатору. Я не стану оберегать тебя от всего. Ты должен научиться стоять на собственных ногах. Я говорил тебе, что свобода дорогого стоит. Сугуру мягко дотронулся до часов на запястье Сатору. — Я всегда рядом. — он устало улыбнулся одними уголками губ. —Помни, что нет большего… — Подвига, чем терпение, — перебил Сатору, зная эту фразу наизусть. Взгляд Сугуру смягчился, в нём промелькнула поднимающаяся волна чего-то ностальгического и дорогого душе: памяти о том мальчике, которым когда-то был Сатору. — Ты помнишь, — удивлённо выдохнул он. В его голосе звучала странная нежность. Сугуру откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по Сатору, по его взъерошенными волосам, тёмным кругам под глазами, по серой коже без присущей ей розовинке и по едва контролируемой дрожи в руках. — Ладно, — тихо сказал Сугуру. — На сегодня хватит с нас подвигов. Он выключил все свои мониторы, а затем и настольную лампу. Когда погас последний источник света, Сатору невольно сжался и задрожал, не зная чего ожидать. — Пойдём, — сказал Сугуру, аккуратно утягивая Сатору за собой, куда-то вглубь его апартаментов. Как оказалось, если миновать пару дверей и спальню самого Сугуру ( к несчастью, из-за темноты и стремительного шага, Сатору осмотреть её не успел), то попадёшь в гостиную с большим телевизором и огромным диваном, который занимал половину комнаты. Сугуру, не включая свет, плюхнулся посередине, закинул ноги в тапочках на журнальный столик и потянулся за пультом. — Садись, чего стоишь? Сатору, не ожидавший такого исхода событий, наконец, опомнился и суетливо поспешил усесться рядом. Однако как только его тело приземлилось на диван, он вновь замер, боясь пошевелиться лишний раз, чтобы не создавать неудобств. Сугуру повернулся и пристально посмотрел на него. — Ты всегда так телевизор смотришь? — хмыкнул он, почесывая подбородок. — Нет, я… — растеряно пробормотал себе под нос Сатору и откинулся на спинку, подтягивая ноги, согнутые в коленях, к груди. Сугуру со смешком покачал головой, явно забавляясь. Он выбрал какую-то старую типичную мелодраму, без особого смысла. Очевидно, что она должна была расслабить уставший мозг, заставить его перестать думать и, если повезёт, сморить. — Расслабься, — сказал он, а затем на экране показались первые кадры, заливая комнату призрачным синим светом. — Побудь здесь собой. В конце концов, я видел, как в детстве ты купал свои леденцы в луже, а потом ел их как ни в чем не бывало. Сатору сначала хотел возмутиться и сказать, что такого не было, а потом вдруг вспомнил, как однажды у него упал леденец на палочке прямо в унитаз, и он без особой брезгливости достал его и доел. Он с детства был довольно неряшливым, а из-за заскоков родителей, сладости выдавали порционно. Поэтому то, что его конфеты часто бывали сначала в луже и только потом оказывались у него во рту — звучало правдоподобно. Сатору посмотрел на идеально ровный нос Сугуру, на его волевой подбородок и четко очерченные скулы, на волосы, что резинка уже почти не держала, на широкую грудь, что медленно вздымалась. И неосознанно расслаблялся. Напряжение, что жило в теле последние дни начало таять, сменяясь теплой волной усталости. Он медленно опустил ноги с дивана, завалился поудобнее, позволяя голове аккуратно расположиться рядом с плечом Сугуру. — А я помню, как ты обещал меня научить кататься на велике. И не научил, — прошептал Сатору, смотря на экран телевизора, пытаясь вникнуть в сюжет. Сугуру хмыкнул. — Потому что за день до этого ты расшиб себе все колени просто прыгая через скакалку. С твоим талантом к саморазрушению, я подумал, что лучше тебе научиться хотя бы просто ходить. — Я так и не умею кататься на велосипеде, — как-то тоскливо подытожил Сатору. — Серьезно? — удивлённо спросил Сугуру и повернулся к нему в каком-то неверии. А когда не нашёл следов обмана и притворства на чужом лице, продолжил: — Вылечишь ногу и я тебя обязательно научу. В этот раз точно. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь звуками телевизора. Сатору внимательно смотрел на Сугуру, видел его силу и одновременно с этим истощение. Этой короткой, почти незначительной близости оказалось достаточно, чтобы физически ощутить его боль. Сердце Сатору дрогнуло, а затем забилось с такой скоростью, что стало тяжело дышать. Ему вдруг отчаянно захотелось сделать невозможное: прижать свою уставшую, измученную любовь к себе, вобрать его боль в своё тело, уткнуться носом в тёплую кожу шеи, запустить пальцы в волосы и нежно погладить, снимая одним прикосновением всё напряжение. «Наверно, его давно не жалели по-настоящему. А ему, как и всем, наверно, до смерти хочется утешения. Хочется перестать быть сильным хоть на минуту» — подумал Сатору. Его руки дрогнули, готовые с жадностью прижать взлохмаченную голову Сугуру к груди. Туда, где отчаянно сильно билось сердце, мантрой повторяя: возьми, утешь, пожалей. Однако Сатору вовремя сдержался, сжимая пальцы в кулаки. — Спасибо тебе, — произнёс он. — За тогда и… за сейчас. Сугуру ничего не ответил. Протянул руку, мягко провёл пальцами по корням белоснежных волос, слегка массируя кожу. Этот жест дался ему так просто и естественно, что у Сатору перехватило дыхание. Так они и сидели: два уставших человека, освещаемые синим светом экрана, которые позволили себе просто быть. Откинули маски, расписание и необходимость показаться лучше, чем они есть на самом деле. И в этой тишине Сатору понял как хорошо быть просто собой. Его веки тяжелели, а голова всё ближе клонилась к плечу Сугуру, пока наконец не нашла себе там уютное местечко, которое было удобнее любой самой дорогой подушки. Последнее, что Сатору почувствовал, прежде чем сознание окончательно отключилось, —лёгкое поглаживание по голове и тихий шёпот: «Спи спокойно». Следующим утром он проснулся в своей кровати, укрытый одеялом. На тумбочке стояла чашка с ещё тёплым кофе, а на экране часов горело сообщение: «Расписание на сегодня отменено. Отдыхай».