На грани

Конечно, Сатору ещё много раз пожалел о том, что он лежал и ничего не делал почти сутки. Казалось, что Киётака стал относиться к нему не только, как к ученику совсем неспособному к обучению, но ещё и как к лентяю и лодырю. Каждую минуту отдыха пришлось отрабатывать втройне. Сатору вспоминал то, как много ему приходилось учиться и работать раньше. Невольно он стал понимать как быстро человек учится лени и как сложно потом снова взять себя в руки. Однако эти философские мысли посещали его исключительно тогда, когда он должен был впитывать информацию и стараться, чтобы Сугуру потом не было за него стыдно. Но Сатору оправдывал себя: «Я человек искусства, мне не до всей этой чепухи. Точные науки для дураков, вот то ли дело искусство! Не каждому дано понять… не каждый, как я, развит в равной степени и интеллектуально, и эмоционально!». Тогда в голове, где-то совсем тихо сознание шептало: «Кроме Сугуру». Поэтому каждый раз стоило ему хоть немного начать себя жалеть, Сатору душил это в зачатке, не позволяя расслабиться. Во всей этой суматохе было одно маленькое «но». Помимо умственных нагрузок и реабилитолога, который по всей видимости имел такие же садистские наклонности, как и Киётака, Сатору спал отвратительно. И не потому, что заснуть не мог. Нет. Теперь каждую ночь его мучали совсем не кошмары и цифры, а потный, лохматый Сугуру, который чередовался с уставшим Сугуру в распахнутой рубашке. И этому не было конца. В какой-то момент Сатору подумал, что его имплантат опять сломался, однако Тарос, который следил за состоянием устройства в организме, ошибок не выявил. И не было бы никакой проблемы в этом. Он взрослый, здоровый омега. Он должен испытывать сексуальное желание. Но раньше у Сатору было довольно слабое либидо. Он упахивался до седьмого пота, почти не ел и постоянно был в нервном напряжении. А теперь? Теперь Сугуру следит за тем, сколько Сатору ест, как отдыхает и как учится. И этот постоянный присмотр и забота казались в тысячу, нет, в миллионы раз хуже любого стресса. Раньше он забывал о своем собственном теле, морил голодом и нагружал тренировками; загонял в угол и заставлял молчать. Теперь это тело, его собственное тело, сытое, отдохнувшее и преданное, начало мстить ему за годы пренебрежения, подсовывая по ночам образы, от которых пот пропитывал простыни, смазка — трусы, а кровь закипала и приливала к щекам с такой силой, что он был готов провалиться сквозь землю. Самое ужасное было в том, что не все сны были эротическими или развратными. В каких-то Сугуру приходил с работы уставший, снимал пиджак и, широко расставив ноги, приглашал Сатору к себе на бёдра просто пообниматься. В одних ласково трепал его по волосам, в других — молча уходил, разочаровавшись. И Сатору был готов пройти девять кругов Ада, лишь бы они больше никогда не расставались. После таких снов, он становился послушным и сдержанным, переставая дурачиться. Он терпел и Киётаку, и реабилитолога, и повара, который с каждым приёмом пищи подсовывал ему всё больше еды. Поэтому его сексуальное желание, которого раньше особо не было, стало проявляться и душить с такой интенсивностью, что Сатору не мог думать ни о чём другом. Приближающаяся презентация, а затем и интервью спасением не стали, хотя Сатору рассчитывал именно на это. Говорить, улыбаться и быть очаровательным он умел лучше всего. Однако узнав, кто будет его интервьюировать, Сатору свой энтузиазм поубавил. Дело в том, что Кайдзи Танака был не простым журналистом, он был псом с отменным нюхом на ложь. Обычно люди из высшего класса стараются пойти к тем, кто был прикормлен, кто давить или налегать сильно не будет. Сугуру же свой выбор объяснил тем, что скрывать им нечего. Тогда эти слова повисли в воздухе, а лицо Сатору перекосило в попытке показать притворное понимание и одобрение. В его голове же стучало яростное: « Как это нечего?!». Ему было что скрывать. Танака обязательно спросит об их взаимоотношениях, о том, что сам Сатору думает, что чувствует и почему вообще во всё это ввязался. Скроить правду оказалось задачей куда более сложной, чем вызубрить теорию вероятностей. Каждая улыбка, каждый смешок и взмах ресниц должны были быть продуманными настолько, чтобы смогли защитить и спрятать удушающую одержимость. И вот он сидит в отвратительно уютной студии, залитой мягким светом. Напротив него — Кайдзи Танака, уже сверлит его взглядом, хотя добродушно улыбается, пытаясь расположить к себе. А где-то в тени, прислонившись к косяку двери, стоял Сугуру. Наблюдал. Его подавляющую доминантную ауру ощущали все в комнате, поэтому немного сторонились, пытаясь не попадаться ему на глаза. — Итак, господин Годжо, начнём с самого простого, но и сложного вопроса. Поделитесь, как так получилось, что вас заинтересовал балет? Сатору в этот момент был готов встать и уйти. Возможно, ещё разреветься где-то по дороге. Было у него дурное предчувствие, не зря он так переживал. У него был ответ, но подходил ли он для интервью? Конечно, нет. В голове стучало: «Как так получилось? Я увидел, как Сугуру смотрит «Лебединое озеро», и в его глазах было столько восторга и любви, чистой, прекрасной, что мне впервые в жизни настолько сильно чего-то захотелось — стать источником этого восторга и любви, стать тем, на кого он будет так смотреть. Всё просто». И это был бы самый честный ответ из возможных. Некрасивый? Уродливый? Жадный? Да, возможно. Но честный. Мысль так и осталась мыслью, глубоко запертой в сознании. Запертой мягкой улыбкой; тонкими, аккуратными жестами, которые Сатору репетировал перед зеркалом перед интервью. Время неумолимо ускользало, чем дольше он тянет с ответом, тем больше будет подозрений, поэтому он решился рассказать полуправду. — Знаете… — начал Сатору, пытаясь потянуть время, в голове от нервов стало так пусто, что слышался гул ветра, — в моём детстве был человек, которому очень нравился балет. Точнее не просто нравился, он восхищался так, будто видел подобное впервые. Я запомнил этот восторг на всю жизнь. Через призму чужого восприятия мне тоже полюбился балет. Не сразу, конечно. Но именно чужая любовь подтолкнула меня. Танака понимающе кивнул, продолжая мягко улыбаться. — Наверно, это был очень важный человек. Мы все должны сказать ему спасибо, ведь благодаря его усилиям мы можем наслаждаться вашими выступлениями. Как ваши родители отреагировали на такое решение? Наверняка, у них были другие ожидания. Сатору медленно кивнул в согласии. — Да, они не очень обрадовались тому, что я решил посвятить себя творчеству, а не науке. — И всё же разрешили, несмотря на недовольство? — Именно так. — Очень щедрое решение с их стороны, — заметил Танака, и в его глазах промелькнул тот самый охотничий инстинкт, которого Сатору так боялся. — Особенно для семьи с такими… строгими правилами. Вы ведь тогда были совсем юны, чтобы принимать решения самостоятельно. Как вы думаете, почему ваши родители прислушались к детскому желанию? Воздух с каждым произнесённым словом становился тяжелее и гуще. Сатору отчетливо понимал в какую сторону их диалог продвигался. Танака с особым талантом загонял его в ловушку, в которую не попасть было невозможно. Живот свело в судороге, а в голове пронеслось: «Почему разрешили? Потому что я захлёбывался в слезах и вымаливал, стоя на коленях. Ползал за матерью и хватал в мольбах брюки отца. Я вкалывал так, что все остальные стали считать меня гением. Я учился на отлично по 14 часов в сутки, и поэтому мои родители разрешили». Он не выбирал, вспоминать или нет. Отрывки, образы сами всплыли так живо, будто это было вчера. Сатору помнил унизительный холод пола, горячие, жгучие слёзы, что сбегали по разрежённой коже щек, плотную ткань отцовских брюк и свое отражение в его начищенных до блеска ботинках. Вместо того, чтобы быть откровенным, Сатору вновь решил рассказать только часть правды, умалчивая об истинных причинах: — У нас с родителями была сделка. — Зная деловую хватку Хитоши Годжо, нельзя было подумать иначе, — Танака снисходительно улыбнулся. —Даже ребёнок должен понимать, что все капризы чего-то стоят. Какую же сделку вы заключили? «Они должны были меня продать. Это, наверно, слишком грубое слово, да?Но именно такой и был договор. Свобода — тогда, рабство — потом. Чтобы хотя бы иметь шанс достичь свою мечты, мне пришлось согласиться на собственную продажу», — чуть не вылетело у него изо рта. Он вовремя прикусил язык, не позволяя вырываться мерзкой правде наружу. Никому нет никакого дела до его истории. — После завершения карьеры я должен вернуться домой и выйти замуж. Лицо Танаки сделалось притворно грустным и понимающим. Его отвратительную актерскую игру вызывали глаза, что горели огнём. — Но что-то пошло не по плану? Сатору медленно перевёл взгляд с лица Танаки куда-то ему за спину. Казалось, что время остановилось. Он был готов к этому вопросу. — Я вернулся домой, как и было оговорено. Я очень серьезно отношусь к своим обещаниям, — взгляд Сатору потяжелел, а улыбка опала. Он всем своим видом показывал серьезность своих слов. — Но в этом договоре было то, что я, будучи ребенком, просчитать никак не мог. Брак мне казался чем-то далёким и непонятным. Как ребёнок может осознавать на чём строится семейная жизнь? Как выбирается хороший партнёр, что станет надежной опорой и защитой? — Сатору ненадолго замолчал, задумываясь над собственными словами и над тем, что стоит сказать дальше. А затем, покачав головой, продолжил: — Я многого не понимал. Думаю, было нечестно заключать с ребёнком, пусть словесный, но договор. Но… — Сатору улыбнулся, — это никого не волнует. Поэтому несмотря на всю мою честность и добросовестность, одним пунктом договора мне пришлось всё же пренебречь. «Сбежать. Слово «пренебречь» слишком чистое, слишком расчётливое. На самом деле я сбежал. Сбежал, как трус, потому что жизнь без него — не жизнь. Поэтому сейчас прикрываю свой побег высокими словами о несправедливости устройства мира». В студии повисла тишина, нарушаемая тихим жужжанием аппаратуры. Танака медленно, словно змей, пододвинулся вперёд. Его голос стал тише, а каждое слово наоборот обрело болезненную остроту. — Пренебречь… хорошее слово вы подобрали, потому что выбор родителей Вас явно не устроил. Вы ведь нашли более влиятельного покровителя. Того, кто не побоялся открыто вступиться и взять за вас ответственность, — Он сделал паузу, нагнетая обстановку. — Как так получилось, что человек, абсолютно далёкий от интриг и скандалов, всё же заботливо взял Вас под своё крыло? Сатору позволил себе лёгкую, ностальгическую улыбку. «Потому что я манипулировал, потому что я обманывал, потому что намеренно сыграл на его жалости и чувстве вины. И он поддался». — Знаете, иногда самые важные решения принимаются не из просчёта, а потому, что по-другому просто невозможно. Господин Гето человек принципиальный, с чёткими убеждениями. Думаю, в моей ситуации «интриги» и «скандалы» его волновали меньше всего. Он видел несправедливость и захотел помочь, — Сатору ненадолго замолчал, продолжая улыбаться так мягко, словно эти воспоминания и слова делали его счастливым и радостным. — Он, как вы сказали, не «взял под крыло», а протянул руку. Я, вопреки всем правилам морали и приличия, эту руку не просто взял, а ухватился так, будто другого шанса не будет никогда. — Какие у вас… — Танака помедлил, — неоднозначные отношения, если их можно так назвать. Наши источники сообщают, что господин Гето посещал ваш дом, когда вы ещё были ребёнком. Мог ли он стать ключевой фигурой в выборе вашей профессии? Всем известно насколько сильно он любит искусство, особенно балет. «Ключевой? Он был единственной причиной. Всё, что я делал после расставания с ним, было только ради, за и из-за него. Моя успешная карьера, мои победы, даже каждый прожитый день — всё это длинное, уродливое признание в любви, адресованное ему». Сатору почувствовал, как в судороге сжался его желудок, провоцируя тошноту. Холодный пот крупными каплями стекал вдоль позвоночника. Сатору медленно перевёл взгляд на Сугуру, и время будто замерло. Тот не двигался, лицо было серьезным и сосредоточенным, но в глазах Сатору всё же смог прочитать приободряющее: «Соберись. У тебя всё получится». — Да, господин Гето сильно повлиял на формирование моей личности. Он поучал меня тогда, делает это и сейчас, — невинно хихикнул Сатору, пытаясь немного сбить напряжение. Танака хоть и улыбнулся, однако очевидно пытался прочесть между строк. И читал он успешно: каждый взгляд, мелкое дрожание уголка губ в улыбке, движение пальцев и даже количество вдыхаемого воздуха. Однако Сатору держался отлично, почти идеально. — Вот как, — неоднозначно кивнул Танака. — Значит именно в то время между вами завязались такие крепкие отношения, — он уже не спрашивал, а утверждал, будто подводя итог. — Тогда может дело вовсе не в принципах и морали, а будь на вашем месте другой омега, он бы не помог? «Нет. Не помог бы. И в этом моё грязное, постыдное превосходство над всеми остальными. Я особенный. Я стал тем, кого он захотел спасти. И этот эгоизм, эта животная жажда быть для него одним единственным, разъедает меня изнутри». — Вы ошибаетесь, господин Танака, — аккуратно начал Сатору. — Из своего желания помогать омегам, и не только мне, господин Гето помог с реализацией благотворительного фонда. А если вы помните, — Сатору широко улыбнулся, однако в этом натяжении губ виднелось что-то дикое и первобытное, готовое защищать честь и достоинство своего альфы, — то и Тарос очень часто помогает омегам из-за вшитой в него функции. — Помогая вам, господин Гето заставил свою невесту пройти через публичное унижение. Многие омеги не простили бы своего альфу. Поступок очень сомнительный с моральной точки зрения. Если помощь вам, господин Годжо, мы все можем понять, всё-таки вы не чужие друг другу люди, но вот помощь кому угодно — скорее лукавство с вашей стороны. Как Мэй отнеслась к происходящему? Сатору и самому было бы интересно узнать. Он не видел её с самого прибытия в резиденцию Сугуру. Он улыбался, и эта улыбка сейчас казалась ему инородным телом, натянутой маской, под которой кожа горела огнем. Кажется, если он продержит ее еще хоть минуту, она навсегда останется на его лице. — Мэй волевая и сильная омега. Она прекрасно понимает, что нужно помогать тем, кто в этом нуждается. Я с ней согласен, поэтому возглавляю фонд. Затем посыпались предсказуемые вопросы, к которым Сатору готовился, которых ждал. Конечно, Танака пытался поймать его со скандалом из-за нестабильности феромонов, продавливая идею о том, что их с Сугуру связывает гораздо большее, чем они рассказывают. Однако получив исчерпывающие и обширные ответы на эти провокационные вопросы, Танака успокоился и сбавил темп. Наконец, главной темой обсуждения стал фонд, то, кто его спонсирует и почему вообще важно помогать сейчас омегам. Сатору послушно отвечал на все вопросы, но без конца поглядывал на часы, представляя как славно будет обнять Сугуру и вдохнуть его запах. Ему хотелось поскорее оказаться дома. В его картине мира, он вообще не хотел ничем руководить. Разве что Сугуру в постели. Ему хотелось быть хорошеньким омегой для своего мужа. Готовить ему обеды и завтраки, носить конфеты в офис и делать смачный отсос под его рабочим столом. Но реальность была такова, что он сидел в душной студии, потел, как свинья, и отвечал на вопросы о его должности директора. Интервью плавно подходило к концу, и Сатору, что уже еле мог заставить себя смирно сидеть на стуле, чувствовал, как его образ уверенного и вызывающего доверие «директора фонда» начинал таять под натиском поднимающегося раздражения. Разговоры о квотах, программах поддержки и социальной ответственности отдавались в висках тупой болью. Его истинное «я», что буквально несколько часов назад фантазировало о том, как Сугуру ослабляет галстук, небрежно собирает волосы в хвост, встаёт на колени и жадно вылизывает его киску прямо в машине, сейчас протестовало как никогда раньше. И казалось, что каждое приличное слово, слетавшее с его уст, было предательством по отношению к тем грязным, честным фантазиям, что плясали у него в голове. Когда, наконец, Танака замолчал, исчерпав свой запас ядовитых и самых скучных вопросов на земле, а где-то сбоку послышалось громкое: «Снято!», Сатору, едва сдерживая порыв броситься к дверному проёму, где стоял Сугуру, медленно встал, разминая ватные ноги. Затем вежливо поклонился всем членам команды, благодаря их за усердный труд. И только потом, медленно подошёл к Сугуру. Он стоял всё там же, в тени. Поза выглядела расслабленной, а взгляд, что был прикован к Сатору выражал что-то совсем новое, похожее на крайнюю степень удовлетворения или признания. Сатору до конца не смог разобрать, но его тело отреагировало мгновенно: по влажной спине пробежались мурашки, а внизу живота запульсировала приятная, знакомая тяжесть. Они молча вышли из студии, и лишь когда за ними закрылись двери лифта, Сугуру заговорил: — Ты умница. Справился превосходно, — его голос прозвучал низко, с легкой хрипотцой, после долгого молчания. — От начала и до конца ты был прекрасен. Киётака будет доволен. Сатору хотелось спросить: «А ты? Ты доволен? Расскажи, что ты думаешь. Похвали меня». Однако вовремя сдержался и вместо этого сказал: — Я… — голос дрогнул. Он прикусил щеку, пытаясь немного успокоиться. В уставшей голове, что пульсировала от боли, зажужжали новые, разъедающие мысли: «Я ненавижу эту роль. Это не я. Я солгал почти обо всём». — очень устал. Лифт плавно остановился. Буквально за несколько секунд до открытия дверей, Сугуру подошёл к нему так близко, что Сатору почувствовал успокаивающий запах феромонов и исходящее от него тепло. — Знаю, — горячее дыхание опалило щеку Сатору, вызывая новую волну мурашек. — Поэтому сегодня ты будешь весь день отдыхать. Они вышли из лифта, молча продвигаясь по подземной парковке. Сугуру то и дело кидал на Сатору тяжелые, удовлетворенные взгляды, которые будто говорили: «Я всё видел. Видел, как ты сражался, видел, как не позволил дать себя в обиду и выставить дураком. Видел, как ты победил». Когда Сатору со стоном уселся в кожаное сиденье машины, закрыв уставшие от яркого света глаза, он понял, что ради Сугуру он стерпит всё. Ничего не изменилось. Ему хотелось заслужить хотя бы ещё одно «Ты умница». Хочется увидеть ту странную и непривычную смесь голода, гордости и признания, от которого его тело покрывалось мурашками, а сердце колотилось как сумасшедшее. Ради таких маленьких и, для кого-то очень незначительных действий, Сатору был готов вытерпеть еще сотни таких интервью, возглавлять десятки фондов, до конца жизни заниматься тем, что он не любит, и притворяться тем, кем он никогда не был и не будет. Если эта жертва требовала задушить в зачатке ту маленькую, крохотную надежду на то, что Сатору хоть когда-то будет понятым — что ж, он готов согласиться и с этим. Часы на запястье стали тяжестью, бременем, которые отсчитывали теперь минуты чужой жизни, а не его собственной. Он вновь отрекался от себя. Отрекался от надежды, рожденной тяжестью часов на запястье; от мечты, что его примут настоящим; от права на правду, которое он добровленно променял на одно-единственное "ты умница". И в этом отречении, в этой добровольной капитуляции, Сатору нашёл свою извращённую, горькую свободу — свободу принадлежать только Сугуру, даже если он сам исчезнет навсегда.