На грани

Обещанные полдня Сатору отдыхал. Однако отдых для него оказался странным, мучительным испытанием. Сон не шёл, тело гудело от перенапряжения и тревоги, а мысли сказали с темы на тему. Тогда Сатору взялся за книгу, но поймал себя на том, что уже десятый раз перечитывает одну и ту же страницу, прислушиваясь к шагам в коридоре. К вечеру его спас тот, кто и обрёк на эту пытку. Сначала Сатору услышал знакомый звук шагов, а затем и стук в дверь. — Войди, — сердце скорчилось в судороге от радости. Сугуру вошёл с двумя бокалами и бутылкой элитного виски. Он выглядел уставшим, но удовлетворённым, точно полководец, после выигранной битвы. — Хватит торчать в комнате. Пойдём, посмотрим что-нибудь, — он кивнул в сторону гостиной. Сатору отчаянно сильно хотелось, чтобы это вошло в привычку. Сидеть вдвоём в полумраке, делать вид, что их взаправду интересует кино, а не просто две одинокие души пытаются найти утешение в обществе друг друга. Коротать вечера в компании живого человека гораздо лучше, чем одному, ведь так? Сегодня Сугуру выбрал какой-то бесконечный документальный сериал о космосе. Сатору не видел ни одного кадра. Всё его внимание было сосредоточено на точке соприкосновения их бёдер. На тепле, что проникало сквозь тонкую ткань пижамных брюк и плавно разливалось по всему телу. На том, как палец Сугуру лениво кружит по краю бокала. И зрелище это было сродни порнографическому фильму, заставляя Сатору захлебываться в собственных фантазиях. Он старался дышать как можно тише, чтобы не выдать собственное вожделение. Красивый, аккуратный палец плавно скользил, периодически останавливалась. Вряд ли Сугуру вкладывал в это действие хоть какой-то умысел, но голодный, вульгарный зверёк, что сидел внутри Сатору, опошлил это невинное ничего незначащее движение. Сатору почувствовал прилив стыда. Ему так хотелось чистоты связи, той, что была у них в детстве. Однако его тело и мысли предавали его, превращая желанную близость душ в что-то грязное и порочное. Но Сугуру был так близко. Достаточно, чтобы почувствовать мягкий запах тела и феромонов. Сонный, домашний, успокаивающий. Сатору сидел, боясь пошевелиться и разрушить эту атмосферу, что сейчас витала в воздухе. — Киётака очень доволен твоим прогрессом, — вдруг нарушил молчание Сугуру, не отрывая заинтересованного взгляда от экрана. — Неужели? — голос Сатору прозвучал чуть насмешливо, едва заигрывающе, побуждая к продолжению разговора. — Думаешь, я вру? — сказал Сугуру и отпил из бокала, даже не поморщившись. — Киётака противный, — пожаловался Сатору, пряча лицо в ладонях. — Постоянно ворчит. То ему то не так, то эдак. Удивлён, что он может не только ругаться, но и хвалить. Сугуру, удивлённый прямолинейностью Сатору, тихо рассмеялся, отставляя бокал. — Зато он хороший учитель, — парировал он и, наконец, повернулся. — Не переживай, он говорит, что ты очень способный. — Теперь ты точно придумываешь, — застонал Сатору и откинулся на спинку дивана, притворно дуя губы. —Клянусь, — Сугуру широко улыбнулся и протянул мизинец. В этот момент казалось, что весь мир перестал существовать. Остались только они вдвоём, в запахе смешанных феромонов и даже монотонный голос диктора больше не было слышно. На миг Сатору показалось, что сможет сдержать свой унизительный внутренний порыв, но, не контролируя собственное тело, вздрогнул и издал какой-то странный булькающий звук. Однако выдало его радостное волнение вовсе не звук, что вырвался из чуть распахнутых розовых губ, и даже не искаженное лицо, а дурацкие часы, что вновь зафиксировали аномальную температуру тела и учащенное сердцебиение. Всё дело было в этом жесте. В нём жило то самое детское чувство — щемящая радость, как от первого снега, по которому ещё никто не ходил. То самое, когда внутри всё щемит и сжимается, щекочет и взрывается, как пузырьки шампанского. Это был их с Сугуру жест. Их клятва. Глупая, детская, но для Сатору — самая крепкая в мире. Сильнее любой магии. Казалось бы, ерунда. А выходило, что именно этот дурацкий жест позволял ему быть откровенным. И Сугуру верил ему на слово. Беспрекословно. Ведь это была не просто игра — это было обещание. Разрешение на откровенность. Гарантия, что Сугуру поверит ему без единого вопроса. Ведь это был нерушимый обет. Руку Сатору била мелкая дрожь. Он медленно, с благоговением, которое может почувствовать только грешник, впервые соединяющийся с богом, обвил своим мизинцем его палец. Кожа была приятной, тёплой и чуть шершавой, точно такой, какой Сатору её и запомнил. Руки, что не боялись физического труда, поэтому ладони и пальцы почти никогда не были мягкими и гладкими. От этого простого прикосновения, что отбросило Сатору в детство, пробежались мурашки, но не вульгарного возбуждения, что пару минут душило его тело, наоборот, это наслаждение было совсем иного толка. Чистая, невинная любовь пронзила его тело. Палец Сугуру, обвитый его мизинцем, стал точкой отсчёта новой реальности. Всё, что Сатору проживал до этого, показалось ему лишь подготовкой к этому самому моменту. Тепло из точки соприкосновения кожи к коже перестало быть просто физическим ощущением. Оно переродилось в поток чистого света, что медленно пополз по руке вверх, разлился внутри груди, наполняя её таким блаженством, что Сатору едва не застонал. Новая энергия, новое чувство, что было похоже на горение священного благовония, каждое дуновение которого очищало его душу от скверны одиноких ночей и низменных мыслей. В его памяти стали всплывать обрывки буддийских притч, которые он когда-то слышал лишь мимоходом. О просветлении, о нирване, о прекращении страданий. Он всегда думал, что это что-то невыносимо сложное, почти непостижимое для обычного человека, требующее многих лет аскезы. Но оказалось, что путь к его просветлению лежал через простое прикосновение к шершавой коже чужого пальца. В это мгновение Сугуру предстал в его сознании бодхисаттвой. Тем, кто обрёл просветление, познал истину, но остался в этом мире, чтобы направлять и учить. Его мягкая, понимающая улыбка была мудростью, его смех — молитвой, а его простые, но в то же время наполненные смыслом поучения — священными ритуалами, через которые Сатору познавал суть бытия. — Сатору? — голос Сугуру прозвучал точно звук сёмё — сакральный напев, доносящийся сквозь толщу воды. Сатору медленно поднял свой взгляд на него. И увидел не простого мужчину. Ему показалось, что он видит сияние. Не метафорическое, а самое что ни на есть настоящее. Ему явилось мягкое, золотое свечение, исходящее от его кожи. В этом завлекающем своей красотой свете можно было увидеть каждую пору на лице, каждую ресницу, превращая Сугуру в живое божество. Сатору не знал молитв. Он никогда в своей жизни не молился. Но сейчас вся его сущность и физическая, и душевная, обратилась к этому свету с одной-единственной мольбой: «Пусть это длится вечно. Пусть я стану твоим самым верным слугой, твои храмом, твоей землей, по которой ступают ноги. Пусть это чувство никогда не покидает меня». И в ответ на эту беззвучную молитву, Сугуру, не убирая собственного мизинца, повернул ладонь и мягко, почти невесомо, обхватил руку Сатору. Это был непростой жест. Это было благословение. Мир не просто перестал существовать, он трансформировался, переродился в то, что обычному человеку никогда не понять. Голос диктора, тепло чужой ладони, ритмичное пищание часов — всё это растворилось в новом гимне безмолвия, где никакие звуки были не нужны и значения не имели. Сатору понял, что такое быть спасённым. Его не нужно было спасать от чего-то ощутимого, физического. Его нужно было спасти от самого себя, от этого невыносимо одиночества. И Сугуру сумел это сделать одним лишь прикосновением. И дело было даже не в самом контакте, а в том, какое значение он имел. Сугуру одни лишь жестом подтвердил, что тоже помнит, что тоже тоскует и бережно хранит в своём сердце воспоминания о тех днях. Сатору этого было достаточно, чтобы уверовать и приободриться. Сугуру же чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс Сатору: частый, неровный. Словно птичка, запертая в клетке. Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук. Он видел, как дрожала тощая, бледная рука, и в его груди что-то надломилось, сводя в спазме живот. После этого пришло осознание: «Он застрял там». Их клятвы были для Сугуру тёплым воспоминанием. Важным, дорогим, но оставшимся в далёком прошлом. Но сейчас, глядя на Сатору, который смотрел на их переплетённые мизинцы с благоговением, будто касался чего-то хрупкого и бесконечно ценного, Сугуру, наконец, понял: для Сатору прошлое никогда не кончалось. Оно жило в нём, подчиняло своим законам, определяло его настоящее и будущее. Когда он повернул ладонь и обхватил его руку, это был порыв, диктуемый инстинктом. Желанием унять эту дрожь, стать опорой и поддержкой. Этот жест не значил слишком много, потому что был настолько крохотным, что едва ли мог кого-то приободрить. Так он подумал сначала, но почувствовал, как после него тело Сатору успокоилось, обмякло в молчаливом, безоговорочном доверии. А этот взгляд… Сугуру часто видел влюблённых, видел людей, что были страстно поглощены своим любимым делом, видел безумных фанатов… Но всё это не шло ни в какое сравнение: было сильнее и глубже. Абсолютная вера. От этого стало и тепло, и страшно. Сугуру ощутил, что держит в своей ладони не просто руку, а чужую, невинную, беззащитную открывшуюся ему душу. Что с ней делать он не знал, ведь всегда ценил только разум и контроль, сейчас невольно стал объектом иррациональной, детской веры. Только богом никаким Сугуру себя не чувствовал, ощутил лишь тяжесть ответственности за ещё одну чужую жизнь и, как это ни странно, щемящую нежность. Он прикоснулся лбом к виску Сатору, ища в этом жесте ответы на собственные вопросы и немного утешения. — Какой же ты глупый, — прошептал Сугуру. В этой фразе не было ни насмешки, ни цели обидеть или задеть, наоборот, он соглашался со своей ролью. Однако роль его была не божества, а опоры. Не идеала, а того, кто не подведёт. И когда чуть подвыпивший Сатору опустил свою голову ему на плечо, сдаваясь и доверяясь окончательно, Сугуру, что долгое время был властителем чужих судеб, привычного триумфа не почувствовал, лишь покой, будто так и должно было случиться. Будто всё встало на свои места. Его мир сузился до тяжести головы на собственном плече, до тихого, ровного дыхания, постепенного сливающегося с его собственным. — У тебя завтра много дел, отдохни как следует, — едва слышимо прошептал Сугуру, боясь разрушить чужой покой. Он больше не смотрел на экран. Он смотрел в потолок, ощущая всем телом исходящее тепло от Сатору, и думал о том, что быть чьим-то миром наверняка очень утомительно. Но, возможно, именно к этому он всегда и стремился — статья якорем для того, кто без него затеряется в открытом океане. *** Следующим днём, едва только рассвело, часы вновь выдали лёгкий разряд. Сатору помнил, что в расписании у него значился визит в один из кризисных центров, потому что там пройдёт первый попечительский совет с его участием. Однако всё это было запланировано на час после полудня, а до этого в его расписании не значилось ровным счётом ничего. Несмотря на негодование и уже некое отвращение к этим часам, особенно к их садистским методам, Сатору чувствовал в большей степени покой и умиротворение. Вчерашнее открытие вымотало его эмоционально настолько, что он впервые проснулся без желания откусить кому-то голову. Когда горничная постучала к нему в комнату, Сатору понял почему его так рано разбудили часы. Киётака, его любимый учитель, оставил ему целую кипу документов на изучение перед встречей. И вот в чём странность: даже после этого Сатору не впал в привычное отчаяние. Напротив, принял душ, поел, а затем со спокойной душой, словно после долгих часов медитации, принялся перебирать бумаги. Все эти отчеты, цифры, графики и диаграммы были частью мира, что создал Сугуру. Он сам жил в нём и приглашал в него Сатору. Теперь каждая строка воспринималась не как пытка, а как путь к постижению системы, которую придумал Сугуру, чтобы помогать таким, как он. Вчерашнее прикосновение будто очистило его восприятие. Теперь, слова, что раньше мучали его сознание и ум своей сложностью, вдруг обрели ясность. За сухими цифрами он, наконец, стал видеть чужие судьбы. В статистике первых поступивших омег в кризисный центр, узнавал свою судьбу и историю. Это наполняло его жизнь новым смыслом, а его тело — позабытой уверенностью. Когда несколько часов спустя за ним пришёл Киётака, чтобы сопроводить его в кризисный центр и помогать на совете, Сатору облачился в строгий брючный костюм, что совсем не шёл его утонченной внешности. Однако, несмотря на это, каждый его шаг был уверенным, а взгляд — чистым. Теперь он ощущал себя монахом, что служил высшей цели, своему божеству. И вот что было ещё более странным в это день: Киётака, что обычно доставал его нравоучениями, сказал, будто невзначай, будто между делом: «Господин Годжо, Вы проделали колоссальный труд, я как учитель, очень Вами горжусь. С сегодняшнего дня я стану вашей правой рукой и дополнительной парой глаз». Тогда Сатору хотелось посмеяться от неловкости, что исходила от Киётаки, однако стерпел и, выказывая свою благодарность за неловкие, но тёплые слова, склонил голову, как и подобает ученику. И в этом жесте не было ничего уничижительного, лишь осознание своего места в иерархии, что выстроил Сугуру. Дорога до кризисного центра прошла в непривычном, но очень приятном молчании. Сатору смотрел в окно, на серость дорог, на деревья, у которых уже появилась яркая, зелёная листва. И впервые за долгое время его не мучала тошнота и потливость от переживаний и волнений. Внутри сохранялась та самая благословенная тишина, что осталась после вчерашнего прикосновения. Его душа, всё внутри, было подобно храму после служения, пустому, но напитанному благодатью. И когда они вошли в конференц-зал, его взгляд уже не искал спасения в Сугуру, сидевшего в стороне. Он просто отметил его присутствие, как настоятель отмечает место хон-до в знакомом пространстве храма, и занял своё место во главе длинного стола. Прямая спина, расправленные плечи. Сейчас в его позе почти не было видно той жалкой сущности потерянного щенка, наоборот, всё в ней говорило о его уверенности и преданности делу. Именно это новое, непривычное достоинство в его осанке заставило Мэй, что сидела напротив, чуть приподнять бровь. Её ледяной взгляд скользнул по нему с едва уловимым интересом, будто пытаясь понять, что именно изменилось и почему. Сатору встретил её взгляд спокойно, без прежней ненависти или зависти. Он был почти у цели: Сугуру уже впустил его в свой дом. Следующими пунктом будет сердце и постель. Там, где Сатору самое место. И Мэй с этим ничего не сможет сделать. Совет начался с отчётов. Сатору слушал и отвечал на вопросы, мысленно благодаря Киётаку, что прислал ему документы с утра и дал возможность подготовиться. Он и сейчас стоял позади, вовремя подавая нужные документы, прикрывая Сатору с тыла. Вдруг, без стука отварилась дверь. — Прошу прощения за опоздание, господа. Срочный звонок из Пекина, сами понимаете, — раздался бархатный, самоуверенный голос. В зал вошёл высокий мужчина, с острыми, аристократичными чертами лица и насмешливыми, даже чуть-чуть надменными глазами. Он был облачён в коричневый костюм от-кутюр. Его терпкие феромоны, с тяжёлыми нотами табака, кожи и виски тут же заполнили пространства, вступая в невидимую дуэль со сдержанной аурой Сугуру. Он прошёлся глазами по залу, отмечая для себя присутствующих на совете. Мужчина равнодушно кивнул Мэй, будто та была пустым местом, затем с ехидной улыбкой отсалютовал Сугуру, и только потом его взгляд нашёл Сатору. — Господин Годжо, — его губы растянулись в наглой, полной обаяния, улыбке, — для меня большая честь наконец встретиться с Вами. Позвольте представиться, — мужчина глубоко поклонился, выказывая уважение, — Наоя Зенин. Сатору вежливо склонил голову в ответ, хотя внутри всё сжалось от лёгкого испуга. Зенин. Родственник Фушигуро. — Господин Зенин присоединяется к совету в качестве представителя семейного фонде «Зенин Групп», — сухо пояснил Киётака. — Они стали нашими ключевыми партнёрами. — В точку, — Наоя занял свободное место рядом с Сатору, вальяжно развалившись в кресле. — Это не просто благотворительность ради пиара или дешёвого маркетинга. Мы действительно заинтересованы в проекте. Он повернулся к Сатору, игнорируя всех присутствующих. Его взгляд, оценивающий и в то же время крайне заинтересованный, скользнул по нему. — Господин Годжо, Вы не поверите, но я Ваш страстный поклонник. Видел все Ваши выступления в столице. Ваш «Умирающий лебедь»… — он сделал театральную паузу, — выше всяких похвал. Это была магия. Самое настоящее волшебство. Такая хрупкость, но одновременно с этим нечеловеческая сила духа и тела… Я много раз хотел пройти за кулисы, выразить своё восхищение, но не решался потревожить гения. Сатору почувствовал, как кровь приливает к щекам. Это были не те дежурные комплименты, которые он слышал миллионы раз. Наоя говорил с искренним, фанатичным жаром. И хвалил он не директора фонда, а артиста. Именно ту часть его души, которую он считал похороненной навсегда. — Я…— начал Сатору, пытаясь подобрать уместные слова в ответ, но спустя всего секунду продолжил: — благодарен. Это очень ценный комплимент, но… Наоя тихо рассмеялся, перебивая Сатору. — Комплимент? Господь милостивый! Так вы не только гений, но ещё и скромник! — он воодушевленно воскликнул. — Это просто факт. Как жаль, что мир лишился такого таланта! Но, — Наоя многозначительно посмотрел на Сугуру, а затем снова на Сатору, — возможно обрёл что-то более ценное. И я очень, — с нажимом произнёс он, — очень рад , что могу поддержать ваше новое начинание. надеюсь, мой скромный вклад поможет позабыть о той навозной куче, что посмела претендовать на ваше нежное сердце. Этой фразой он подчеркнул, что к Фушигуро, своему кровному родственнику, он относится точно так же, как и все присутствующие в комнате, то есть с той же степенью отвращения. Сугуру, сидевший в тени, не шелохнулся. Но Сатору, что украдкой кинул на него взгляд, заметил, как побелели его костяшки пальцев, сжимающие ручку. Его феромоны, обычно находившиеся под контролем, на мгновение сгустились, стали тяжелее, ощутимее. Это была инстинктивная реакция на вторжение другого альфы на его территорию. Наоя, почувствовав это, лишь хмыкнул в каком-то садистском наслаждении и продолжил, вновь обращаясь к Сатору: — Я изучил вашу программу реабилитации. Гениально. Правильно говорят, что талантливый человек талантлив во всём. Но мне кажется, что ей не хватает размаха. Я готов удвоить, нет, даже утроить взнос, если мы откроем ещё два центра. Под вашим чутким руководством, разумеется. Мне бы хотелось почаще совещаться с вами лично, господин Годжо, чтобы обсудить детали или… или вдруг вам понадобиться дополнительное финансирование. Но это, конечно, без лишних… посредников. Это было открытое пренебрежение, абсолютно не прикрытое ничем. Воздух в зале стал тяжелым, искристым. Мэй наблюдала за этой сценой с лёгкой, холодной улыбкой. Её явно забавляла вся эта ситуация. Киётака же смотрел на Сугуру, с напряжением ожидая его реакции. А Сатору сидел, разрываясь между смущением от навязчивых комплиментов, щемящей радостью, что несмотря на завершение карьеры, о нём помнят, и леденящим страхом от нарастающего напряжения, исходящего от Сугуру. Краем глаза он видел, как напряглась его челюсть , как его взгляд, обычно такой проницательный и спокойный, теперь был прикован к Наое с немым, но яростным предупреждением. Совет продолжился, но подтекст был ясен всем. Началась не просто деловая встреча, а охота. И Сугуру, сам того до конца не понимая, уже вступил в бой, ведомый слепым, первобытным инстинктом альфы, который шептал ему одно: «Моё».