Из Шелка и Дыма

«Он похож на эльфа», — сказал гном, стоявший позади остальных. Он выглядел слишком юным для такого опасного приключения. В его голосе слышались благоговение и подозрение, словно он не был уверен, хорошо это или плохо. Кто-то старый с белой бородой ударил его по голове.  Гэндальф издал глубокий, довольный смешок, похожий на раскат грома, приглушённый облаками. «Я же говорил!» — заявил он, выпуская из трубки ленивые, довольные завитки дыма. «Высокий, грациозный, загадочный, любящий подолгу молчать и обладающий таинственной мудростью. Если для вас, мои дорогие друзья, это не звучит как "эльф", значит, вы невнимательно слушали». Некоторые из гномов рассмеялись — отрывистые, лающие звуки, которые разрядили напряжение, как чирканье спички. Другие, однако, не засмеялись. Их лица напряглись, плечи расправились. Слово «эльф» казалось имело здесь вес не просто как описание, а как рана. Воспоминание. Незажившая рана. Шэнь Цинцю уловил перемену в атмосфере, как будто она была осязаемой. Смех был слишком неестественным. Последовавшая за этим тишина была слишком напряжённой. Его веер замер в воздухе, и он слегка наклонил голову, наблюдая за группой прищуренными глазами. Он не понимал. Он думал, что в этом мире эльфов часто почитают — да, они загадочны, но ими восхищаются. Культиваторы, живущие веками, в гармонии с природой и красотой. Это сравнение показалось ему лестным, даже несмотря на то, что в тоне Гэндальфа явно слышалась насмешка. Так почему же некоторые гномы выглядели оскорблёнными? Почему при этих словах их лица помрачнели? Гэндальф, тоже почувствовав перемену, слегка откашлялся и стряхнул пепел с трубки. «Ну что ж, не будем слишком расстраиваться из-за этого, — сказал он спокойным, но твёрдым голосом. — У нас есть дела поважнее, чем старые обиды и давние воспоминания». Когда напряжение, вызванное сравнением с эльфами, постепенно спало, Гэндальф сменил тему с привычной лёгкостью человека, привыкшего направлять упрямых личностей. Он оперся на свой посох и, прищурившись, выпустил тонкую струйку дыма. — Что ж, — сказал он тоном, который наводил на мысль, что он планировал это несколько дней, — давайте поговорим о нашем грабителе. Шэнь Цинцю заметил, как гномы слегка подались вперёд, и на их лицах отразился интерес. Даже тот, что помоложе, который назвал его эльфом, оживился. — Мы сделаем ему сюрприз, — продолжил Гэндальф, постукивая посохом. — Он ещё не знает, но ему предстоит принять у себя самого… неожиданную встречу. Вы будете по очереди подходить к его двери, вежливо стучать и здороваться с ним, как будто ничего не произошло. Приятный маленький трюк, не так ли? Шэнь Цинцю приподнял бровь, но промолчал. Ему не особо нравилось разыгрывать ничего не подозревающих гражданских, особенно такого милого, широкоглазого хоббита, который слишком сильно напоминал ему Шан Цинхуа. Но он также понимал, что лучше не возражать против плана, который уже приведён в действие. Гномы обменялись парой слов на своём языке. Они говорили тихо, быстро и с полуулыбкой. Шэнь Цинцю не понял ни слова, но тон был ясен: они были в восторге. Даже в возбуждении. Гэндальф слегка наклонился к Шэнь Цинцю и понизил голос, как будто делился с ним какой-то личной шуткой. «Знаешь, они любят пошалить. Возможно, не так сильно, как золото или песни, но почти так же». Шэнь Цинцю тихо, почти незаметно вздохнул, прикрываясь веером. «Этот мастер предпочёл бы не пугать маленького хоббита», — пробормотал он.  — О, с ним всё будет в порядке, — весело сказал Гэндальф. — Он растерялся, но с ним всё будет в порядке. Кроме того, это пойдёт ему на пользу. Приключения никогда не приходят тихо и спокойно к тем, кто в них больше всего нуждается. Взгляд Шэнь Цинцю устремился к горизонту, где среди холмов уютно расположился Бэг-Энд, безмятежный и ничего не подозревающий. Даже если ему это не нравится, он согласился; приключения никогда не бывают… Так всё и началось. Мало-помалу тринадцать гномов добрались до Бэг-Энда. О прибытии каждого возвещал скрип садовых ворот, стук сапог по каменной дорожке и всё более встревоженный голос Бильбо Бэггинса, доносившийся изнутри. Вскоре за этим последовали смех, звон посуды и шарканье сапог по полированному полу. Они были шумными. Навязчивыми. Шэнь Цинцю слышал всё это с улицы, и от каждого резкого смешка или скрипа стула по полу у него дёргался глаз. Ему это не понравилось. В такого рода засадах не было ничего изящного. В его мире незваными гостями были либо убийцы, либо демоны. А не весёлая компания бородатых воинов, опустошающая чью-то кладовую. Неужели Гэндальф одобрял такой хаос? В его мире (в его доме) такой визит — неожиданный, шумный и беспокойный — был бы верхом неприличия. Гостеприимство — это святое, но не менее свято и соблюдение приличий. Врываться в дом джентльмена без приглашения, громко разговаривать, есть без стеснения и вести себя так, будто это постоялый двор? Крайне постыдно. Когда Шэнь Цинцю осторожно переступил порог Бэг-Энда, стараясь не наступить на брошенные плащи или разбросанные сапоги, он пробормотал себе под нос, так чтобы услышал только он (и, возможно, Гэндальф): «在中原，这种登门方式，是要被逐出宗族的», — недовольно фыркнул он. «На Центральных равнинах за такой визит тебя бы изгнали из клана». Его веер раскрылся с тихим хлопком, скрыв слабую гримасу, исказившую его губы. Воистину, если бы кто-то из его сверстников на горе Цан Цюн увидел его в такой компании, ему бы не поздоровилось. И всё же… Он последовал за королём в изгнании и за буйным братством, пробираясь сквозь груды подушек и смех, словно призрак среди грозовых туч, тихий и настороженный. Пока что этот господин будет терпеть. Даже если его предки в могилах плачут от стыда. По крайней мере, его избавили от участия в самом худшем из всего этого. По какой-то милости (наверняка благодаря точному расчёту времени со стороны Гэндальфа) Шэнь Цинцю оказался в числе последних прибывших. Торин, естественно, был последним гномом, вошедшим в зал. Каждый его шаг был обдуманным, а присутствие — наполненным невысказанной властью. Его сопровождал ещё один гном.  Широкоплечий гном со шрамами, чьи молчаливые взгляды, обращённые к Торину, говорили о годах преданности и пережитых вместе битвах. Шэнь Цинцю уже достаточно насмотрелся, чтобы понять, что гном был не просто товарищем, а, возможно, кем-то вроде названого брата. Шэнь Цинцю уже достаточно насмотрелся, чтобы знать, что его зовут Двалин. Они шли молча, пока не увидели круглую зелёную дверь Бэг-Энда. Из окон лился золотистый свет, мерцавший, как огонь в очаге. Шэнь Цинцю разгладил рукава, поправил веер и вздохнул про себя. Он был культиватором. Верховным лордом. Это было ниже его достоинства. И всё же он здесь — вот-вот нарушит мирный вечер хоббита, как персонаж из бродячего фарса. Торин остановился прямо у двери и расправил плечи. — Готов? — спросил Гэндальф, уже на шаг опередивший нас. В его глазах всё ещё плясали эти безумные огоньки. Торин коротко кивнул. Двалин хрустнул костяшками пальцев. Шэнь Цинцю лишь медленно выдохнул. Значит, вот как вершится судьба в этом мире: не в грохочущих битвах и не в небесных карах, а в пролитом чае, сломанных стульях и перевернутых вверх дном домах хоббитов. Как это унизительно! — подумал он и последовал за ними внутрь. — Вот это весёлое сборище! Надеюсь, для опоздавших найдётся что-нибудь поесть и выпить! Что это? Чай! Нет, спасибо! Думаю, мне хватит немного красного вина, — величественно заявил Гэндальф, вступая в уже заполненный людьми Бэг-Энд. Гномы, осмелевшие от того, что их становится всё больше, и от явного одобрения их волшебного проводника, начали выкрикивать свои предпочтения. — Ещё эля! — крикнул один. — А где сыр? — Как думаешь, у него есть солёная свинина? От круглых стен эхом разносился смех, сапоги стучали по дереву, стулья бесцеремонно двигали и тянули. Это было больше похоже не на совет, а на потасовку в таверне без драк. Шэнь Цинцю застыл в дверном проёме, широко раскрыв глаза от тихого ужаса при виде этой катастрофы. Скатерть была наполовину сдернута со стола, кто-то уже опрокинул что-то ценное, а на полу валялись крошки (крошки!). Он фыркнул, изящно взмахнул веером, словно сдерживая свои суждения, и осторожно опустился на стул, который, честно говоря, был слишком мал для любого уважающего себя земледельца. Он деликатно закинул одну ногу на другую и постарался не дать унижению отразиться на его лице. Он говорил себе, что уважает Торина. Король в изгнании, уязвлённая гордость и железная воля — да, очень поэтично. Такая история задевает что-то в его душе, обращается к той части Шэнь Цинцю, которая когда-то зачитывалась романами о задумчивых героях и впавших в немилость монархах с трагической историей. Очень в духе культиваторов, правда. Но это? Это было не то. У Шэнь Цинцю дёрнулся глаз. Это была не та величественная атмосфера, в которой павший король прокладывает себе путь к славе. Это было не благородное молчание, отягощённое горем и праведностью. Это было... домашнее мероприятие, устроенное стаей духовных зверей в человеческом обличье. Он закатал рукава и вздохнул, прикрываясь веером. «Король в изгнании, — пробормотал он себе под нос по-китайски, — без чувства личного пространства». Трагично? Да. Поэтично? Совершенно нет. Ай! Ай! Какой же монарх допустит такой хаос? Даже на пике Шан Цинхуа не было такого позора! Где же чайная церемония, которая ему так нравилась? Тихий шелест бамбуковых листьев на ветру, хрустящий звук от прикосновения рукава к лакированному дереву, пар, поднимающийся из фарфоровой чашки, словно сон? Нигде. Исчезло. Вместо этого — стук сапог, опрокинутые стулья, гномий смех и Гэндальф, требующий красного вина с уверенностью человека, который ни разу в жизни не заваривал чай как следует. Шэнь Цинцю стоял неподвижно, держа в руке чашку, которую кто-то сунул ему в руки. Чай в ней был чуть тёплым и переваренным. Он даже не знал, что это за листья, но точно не что-то достойное церемонии. Чашка была с трещиной. Чашка с трещиной, как будто его перерождение было наказанием за все грехи, совершённые им в прошлой жизни. Где же хрупкое равновесие настоящего чайного сервиза? Где тепло низкого столика? Где мягкий свет, проникающий сквозь бумажные окна? Где же голос Бинхэ, который напевал себе под нос какую-то незатейливую деревенскую песенку, совершенно фальшивя, но невероятно мило? Где тот момент (такой редкий, такой душераздирающе милый), когда мальчик аккуратно наливал ему чай, благоговейно, как будто само это действие было священным? Он крепче сжал веер в руке. Никакого бамбука. Никакой тишины. Никакого Бинхэ. Просто шум. Просто гномы. Просто кухня, превратившаяся в поле боя столовых приборов и эля. Воистину, подумал он, это было настоящее испытание для совершенствования. Бильбо пронёсся мимо, взволнованно бормоча что-то о «слишком большом количестве ртов» и «больше нет чистых чашек». Шэнь Цинцю посмотрел на него, смягчившись при виде его измученного лица, и наконец встал. — Мастер Бэггинс, — мягко сказал он, кладя руку на плечо хоббита с невозмутимостью человека, спасающего тонущего, — этот мастер поможет вам. Бильбо повернулся к нему, широко раскрыв глаза от недоверия и немалой доли облегчения. Так смотрит человек, которого унесло наводнением, но который вдруг замечает лодку. Благодарность. Чистая, искренняя благодарность. Шэнь Цинцю принял её с невозмутимым кивком, как будто не он только что предложил услугу, которую считал унизительной для себя. И всё же, напомнил он себе, истинный джентльмен-культиватор помогает слабым, особенно если эти слабые — маленькие, вежливые и явно подвергаются нападкам со стороны толпы бородатых бандитов, выдающих себя за благородных воинов. По крайней мере у кого-то в этом доме есть манеры, — подумал Шэнь Цинцю, подбирая упавшую салфетку взмахом рукава. Если ему и суждено сохранить хоть каплю достоинства в этой недостойной ситуации, то он сделает это, подавая пример. Кроме того, Бильбо слишком сильно напоминал ему самого жалкого из братьев Эйрплейн. А это была опасная слабость. Кудри Бильбо подпрыгивали, пока хоббит нервно расставлял чайный сервиз, и на долю секунды Шэнь Цинцю показалось, что он увидел перед собой Эйрплейна — или, скорее, его жалкую, беспомощную версию из прошлого. Та же атмосфера нежелания сталкиваться с чем-то, что выходит за рамки его маленького уютного мирка, то же упрямство, за которым скрывалась своего рода невинность, наивность, порой граничащая с трагизмом. Та же тревога.  И эти кудри! То, как волосы Бильбо развевались вокруг его лица, мягкие и растрёпанные, напомнило Шэнь Цинцю о непослушных локонах Бинхэ. Они были мягкими, шелковистыми и такими маленькими на фоне всепоглощающего хаоса мира. Бинхэ, со всем его детским очарованием и невероятным количеством противоречий. Даже сейчас слабое эхо тех чувств отзывается в сердце Шэнь Цинцю. Пожалуйста, подумал он про себя, с трудом переводя дыхание. Я никогда не скажу этого вслух, но это несправедливо! Совершенно несправедливо! Итак, всё было так, как он однажды видел в этой абсурдно драматичной (почти BL) дораме — «Неукротимый», кажется? Его мэймэй была очарована этим. Шэнь Цинцю поднял руку, собирая тонкую нить ци на кончиках пальцев. Хаос в столовой размылся вокруг него, громкие голоса накладывались друг на друга, как волны, смех заглушал незаконченные песни. Но Шэнь Цинцю неподвижно стоял в центре всего этого. Ловким движением запястья он нарисовал в воздухе два светящихся иероглифа: 停止 (tíng zhǐ — «остановиться»). Золотые письмена повисли в воздухе, словно застывшая каллиграфия, мягко пульсируя духовной энергией. Как только они сформировались, эффект распространился во все стороны, словно круги на воде в спокойном пруду. И тут же наступила тишина. Гномы застыли на полуслове, на полувдохе, на полувыдохе. У одного кружка с пивом зависла в нескольких сантиметрах от бороды. Другой моргнул, подняв вилку с наколотым кусочком мяса, который так и не попал ему в рот. Это было похоже на сцену из тех бессмертных драм, где герой останавливает время для пущего драматизма, — и это было бы комично, если бы не было так приятно. Шэнь Цинцю двигался быстро. С элегантностью повелителя пика и сдерживаемым негодованием многострадального школьного учителя он молнией пронёсся по комнате. Его мантия едва колыхалась. Взмах рукава стряхнул крошки. Изящный поворот ладони выровнял стул. Ци плавно струилась по его телу, пока он складывал посуду, раскладывал столовые приборы, ставил на место опрокинутую вазу и (очень многозначительно) убирал со стола грязный ботинок, швыряя его в угол. Еда была убрана. Беспорядок был наведён. Комната впервые с момента его приезда выглядела цивилизованно. Когда символы растворились в безобидном свете и время возобновило свой ход, гномы моргнули и в замешательстве огляделись: всё было как прежде, тарелки стояли ровно, пол был чистым, а Шэнь Цинцю уже сидел за столом, как ни в чём не бывало. Он повернулся к Бильбо с безмятежной улыбкой, как будто только что не совершил духовный эквивалент уборки с помощью техники владения мечом. «А, — спокойно сказал он, разглаживая рукав. — Так гораздо лучше». Бильбо, всё ещё державший в руках чайник и быстро моргавший, медленно кивнул. «...Спасибо», — сказал он. Затем, немного помедлив, тихим, благоговейным голосом спросил: «Как ты это сделал?» Шэнь Цинцю лишь улыбнулся, прикрывшись веером. «Мастер очень… 严格 (янь гэ). Тьфу, наставляет своих учеников». Глаза Бильбо слегка расширились от слов Шэнь Цинцю, и на мгновение между ними возникло молчаливое взаимопонимание — оба оказались между двух миров, оба чувствовали себя не в своей тарелке в этой хаотичной сцене. «Строгий, говоришь?» — его голос звучал тихо, но в нём слышалось искреннее любопытство. «Ты… ты хочешь сказать, что ты учитель?» Шэнь Цинцю тихо, почти неслышно рассмеялся. «Да. Очень строго», — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка грусти, как будто воспоминания об этих уроках были не самыми приятными, но, несомненно, сформировали его личность. Он перевёл взгляд на гномов, которые постепенно приходили в себя и моргали, глядя по сторонам, словно не понимая, что только что произошло. Шэнь Цинцю не стал ничего объяснять. Эта часть его жизни не предназначалась для открытого обсуждения. Это было не то, чем можно поделиться с любопытными хоббитами или шумными гномами. Бильбо, казалось, почувствовал, что тон Шэнь Цинцю не терпит возражений, и кивнул, всё ещё глядя на него с благоговением. «Что ж, ты определённо избавил меня от множества проблем», — сказал Бильбо с застенчивой улыбкой и наконец сел рядом с ним, явно благодарный за воцарившуюся в комнате тишину. Губы Шэнь Цинцю приподнялись в улыбке, и он небрежно, почти лениво взмахнул веером. — Всегда пожалуйста. Гномы постепенно начали возвращаться к своим прежним выходкам, их смех стал тише, хотя в нём всё ещё чувствовалась доля озорства. Их прежняя дерзость поутихла, но не исчезла полностью. Гэндальф с лёгкой одобрительной улыбкой, казалось, заметил перемену в комнате. — Ах, молодец, мастер Цинцю, — подмигнув, сказал Гэндальф. — Я знал, что могу рассчитывать на тебя, когда нужно навести порядок в этом сумасшедшем доме. Шэнь Цинцю склонил голову в знак признательности, хотя похвала и не подняла ему настроение. Вся эта ситуация по-прежнему казалась ему слишком... Недостойной. — Ты уверен, что так должен вести себя король в изгнании? — пробормотал Шэнь Цинцю достаточно громко, чтобы Гэндальф услышал. В его тоне слышался лёгкий сарказм, когда он взглянул на Торина. Гэндальф усмехнулся, но весёлый огонёк в его глазах не погас. «Ты не хуже меня знаешь, друг мой, что даже королям иногда приходится делить трапезу с самыми неожиданными спутниками». С этим он не мог поспорить. Он взял чашку, сделал большой глоток тёплого чая, который ему бесцеремонно вручили, и мысленно поклялся, что больше никогда не окажется в комнате, полной гномов, эля и нарушителей этикета. Нет, если, конечно, в этом не было крайней необходимости. Кто-то — небеса над нами — начал петь.  «Разбивайте бокалы и тарелки!  Тупите ножи и гните вилки!  Вот что ненавидит Бильбо Бэггинс —  Разбивайте бутылки и жгите пробки!  Разрежьте ткань и топчите жир! Вылейте молоко на пол в кладовой!  Оставьте кости на коврике в спальне!  Разлейте вино по всем дверям!  Бросьте черепки в кипящую миску;  Растолките их колотушкой;  А когда закончите, если останутся целые,  Отправьте их катиться по коридору!  Вот что ненавидит Бильбо Бэггинс!  Так что осторожно! осторожно с тарелками! Стряхивай пепел с шёлковых одежд, Спотыкайся о полы в опрятных жилищах! Издевайся над его спокойствием и фальшиво пой, Ставь свои сапоги на его хороший чай! Вырывай у него расчёски и взъерошивай его волосы, Оставь свои ботинки на его стуле! Бросай крошки туда, где завариваются чайные листья, Вот что заставляет Шэнь Цинцю плакать! Так осторожно! Берегите свою честь! Или он заморозит вас всех на месте!» Когда гномы затянули свою хриплую песню, казалось, что весь Бэг-Энд вибрирует от энергии. Их сапоги стучали в такт, бороды развевались, как знамёна во время шторма, а в перерывах между куплетами раздавался смех, когда они с тревожным ликованием стучали посудой. Шэнь Цинцю застыл на месте, охваченный ужасом. Это была не музыка! Это было организованное разрушение, стилизованное под рифму. Тарелки опасно балансировали на кончиках пальцев, вилки метались, как кинжалы, а два гнома жонглировали ложками под аккомпанемент. Бильбо стоял в стороне, бледный от ужаса, и заламывал руки, глядя, как его бережно хранимую посуду ждёт неминуемая гибель. Каждая строчка песни вонзалась в сердце совершенствующегося Шэнь Цинцю, словно неуважительно тупое духовное оружие. Он чувствовал, как ци в доме отступает, как нарушается баланс с каждым лязгом и грохотом. Он на мгновение закрыл глаза. И всё же... ни один из гномов не выглядел злобным. Их ликование не было жестоким — оно было театральным, демонстративным, почти как озорная церемония. Как хаотичный ритуал, призванный сплотить отряд перед великим делом. И всё же Шэнь Цинцю боролся с желанием выхватить веер, как меч, и приказать всем сесть в тишине и медитации хотя бы на время, равное одной ароматической палочке. «Осторожно, осторожно с тарелками!» — закончили гномы драматическим жестом, складывая посуду (каким-то чудом уцелевшую) в шаткую башню, которая противоречила законам физики и здравому смыслу. Повисла пауза. Бильбо моргнул. Шэнь Цинцю выдохнул, с громким щелчком сложил веер и пробормотал: «Если они попытаются сделать это снова, этот мастер действительно остановит время. Навсегда». Это вызвало новый приступ смеха. Он был громким, безудержным и совершенно искренним. Даже Бильбо, несмотря на свою беспомощность, нервно хихикнул. Шэнь Цинцю невольно ухмыльнулся, и выражение его лица было едва заметным, но искренним. Однако в глубине души он всё ещё съеживался. Это… это была не музыка. Это не было утончённым исполнением под лунным светом или нежным перебором струн гуциня, эхом разносящимся по бамбуковым рощам. Нет. Это была тавернная песня. Хаос, замаскированный под песню. И всё же — как ни странно… она была заразительной. Его сердце разрывалось от этой разницы. Но пока он не обращал на это внимания. Совсем чуть-чуть. «А теперь немного настоящей музыки!» — сказал Торин. Его низкий голос перекрыл шум, и он вышел в центр комнаты с видом человека, отдающего приказ, а не делающего предложение. — Несите инструменты!» Тут же послышался шорох. Гномы полезли в дорожные сумки и под плащи, доставая флейты, вырезанные из тёмного дерева, маленькие скрипки, отполированные за годы использования, барабаны, переброшенные через плечо, и одну внушительную потрёпанную арфу. Комната снова преобразилась — не от хаоса к спокойствию, а от шума к чему-то сосредоточенному, мощному. Ритмичному. Шэнь Цинцю слегка напрягся, сжимая в руках веер. О нет, подумал он, глядя на растущую груду музыкальных инструментов. Они собирались снова петь. Он собрался с духом. Пожалуйста, только не ещё один боевой гимн на кухонную тематику. «Далеко за туманными холодными горами В глубоких подземельях и древних пещерах Мы должны отправиться до рассвета На поиски зачарованного бледного золота. Древние гномы творили могущественные заклинания, А молоты падали, словно звенящие колокола, В глубоких местах, где спят тёмные существа, В пустых залах под горами. Для древнего короля и эльфийского владыки Они собрали множество сверкающих золотых сокровищ Они отливали и ковали, и ловили свет Чтобы спрятать его в драгоценных камнях на рукояти меча. На серебряные ожерелья они нанизали Цветущие звёзды, на короны повесили Драконий огонь, в скрученную проволоку Они вплели свет луны и солнца. Далеко за туманными холодными горами В глубокие подземелья и древние пещеры Мы должны отправиться до рассвета Чтобы вернуть наше давно забытое золото. Чтобы отнять у него наши арфы и золото!» Но то, что раздалось в комнате, было не просто пением. Это был крик. Низкое, скорбное эхо, принадлежавшее не весёлым бардам или шумным воинам, а людям, которые носили горе как вторую кожу. Песня Туманных гор наполняла воздух медленной, щемящей печалью — не той, что требует аплодисментов, а глубокой, древней, идущей от самого сердца. Крик, рождённый пламенем, пеплом и холодным изгнанием. Шэнь Цинцю замер на месте. Хаос, нарушенный этикет, оскорбительное отсутствие чайной церемонии — всё это рассеялось, как туман под утренним солнцем. Потому что это... Это было разбитое сердце, переплетённое с мелодией. Каждый куплет был пропитан воспоминаниями. Стук молотков. Рёв сосен. Огонь, пожирающий всё. Это была история, спетая устами тех, кто ещё помнил, чего им это стоило. Гномы не плачут, Шэнь Цинцю знал это даже издалека. Но они скорбят в песнях, и эта скорбь была искреннее любых слёз. Он чувствовал это. По глубоким, размеренным нотам, по тому, как голос Торина ни разу не дрогнул, хотя боль сквозила в каждом слове. Веер в руке Шэнь Цинцю замер. «Ах, — подумал он, чувствуя, как сжимается его грудь от сочувствия, — вот каково бремя их изгнания». Забудьте о разбитых тарелках. Забудьте о громких шутках и топанье по полу. Он мог простить всё это ради такого. Даже в его мире подобные песни, в которых горе слишком велико для одного человека, были священны. Он на мгновение закрыл глаза, позволяя истории окутать его, словно дыму от древней курильницы для благовоний. И когда затих последний аккорд, оставив после себя дрожащий воздух, Шэнь Цинцю слегка склонил голову — не как гость и не как совершенствующийся. Но как одна душа, понимающая страдания другой. Должно быть, так оно и есть, — подумал он, не сводя тяжёлого взгляда с гномов, — что такое тоска по дому. Так что, должно быть, такова судьба этого ничтожества: видеть, как Цан Цюн сровняли с землёй. Секты не осталось. Никаких радостных криков учеников на утренней тренировке. Никакого порядка под Небесами. Только тишина... И прах праведников. Если позволит судьба, пусть сердце Бинхэ ещё помнит, что эта гора когда-то была его убежищем, колыбелью его становления. Пусть Бинхэ не станет Драконом. Когда последние ноты песни гномов растворились в вечернем воздухе, над группой повисла тяжёлая тишина. Воздух был пропитан невысказанными словами и общими воспоминаниями. Бильбо, в глазах которого читалась смесь благоговения и печали, повернулся к Шэнь Цинцю. «Это было... прекрасно», — прошептал он слегка дрожащим голосом. Шэнь Цинцю, всё ещё державший в руке веер, торжественно кивнул. «Действительно, — пробормотал он, глядя куда-то вдаль. — Прошлое громче, чем нам хотелось бы». Гномы, почувствовав перемену в атмосфере, начали тихо собирать свои инструменты, и их недавнее воодушевление сменилось почтительным молчанием. Торин, как всегда, был лидером и едва заметно кивнул Бильбо, давая понять, что представление окончено. Бильбо, всё ещё переживавший глубину этой песни, приложил руку к сердцу. «Я и не подозревал...» — начал он, но его слова потонули в тишине. Шэнь Цинцю подошёл ближе и ободряюще положил руку ему на плечо. «Иногда понимание приходит не из слов, а из наступившей после них тишины», — тихо сказал он. Группа стояла в тишине, погрузившись в свои мысли, но объединённая общим переживанием от завораживающей красоты песни. Торин встал и обратился к компании с официальной речью. Он похвалил Бильбо за то, что тот был смелым и достойным восхищения хозяином — «да не выпадут никогда волосы на его пальцах!» — и похвалил его еду и напитки. Бильбо, однако, был слишком ошеломлён и сбит с толку, чтобы ответить. Его назвали сообщником, что глубоко его потрясло. Торин продолжил свою пламенную речь, сообщив, что они собрались, чтобы обсудить планы на путешествие, которое может оказаться настолько опасным, что никто из них, кроме, возможно, Гэндальфа, не вернётся. Он сказал, что большинству уже известна их цель, хотя Бильбо и молодым гномам, таким как Кили и Фили, возможно, придётся разъяснить детали. Шэнь Цинцю тихо сидел у костра, аккуратно спрятав руки в рукава. Речь была многословной, драматичной и изобиловала цветистыми выражениями. Этот (немного) знакомый тон был привычен для любого культиватора, привыкшего к тому, что старейшины сект говорят три курильницы благовоний, чтобы сказать: «Мы отправимся в горы или умрём, пытаясь это сделать». Тем не менее он вежливо слушал и лишь слегка наклонил голову, когда Торин назвал Гэндальфа единственным, кто, скорее всего, выживет. Торин ещё не договорил, как что-то внутри Бильбо оборвалось. Слова «может никогда не вернуться» стали последней каплей. Внезапно Бильбо издал пронзительный крик, похожий на свисток поезда. Гномы от неожиданности подпрыгнули и опрокинули стол. Посуда зазвенела, кто-то наступил на ботинок, а у Шэнь Цинцю дёрнулся глаз. Гэндальф осветил свой посох волшебной синей вспышкой, отбрасывающей причудливые тени на потолок. В ярком свете они увидели Бильбо, лежащего на коврике у камина. Он дрожал от ужаса и снова и снова повторял: «В меня ударила молния!» Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, Шэнь Цинцю уже был рядом с Бильбо. Он с изящной лёгкостью опустился на колени рядом с хоббитом и легонько надавил двумя пальцами на его запястье. «Его ци нестабильно, — спокойно сказал он. — Страх, а не одержимость». Его прикосновение было лёгким, почти нежным, пока он спокойно оценивал ситуацию. Гномы в замешательстве смотрели на него, на их лицах читалась смесь недоумения и любопытства. Термин «ци» был им незнаком. Они не могли его понять. Для них это слово было таким же бессмысленным, как если бы оно было из древнего эльфийского диалекта. Они переглянулись, не зная, что и думать о словах этого незнакомца. Даже Гэндальф, казалось, не понимал, что стоит за этим утверждением, и задумчиво прищурился. Шэнь Цинцю не возражал. Он был здесь не для того, чтобы что-то объяснять. Сейчас для него важен был только стоявший перед ним хоббит. Бильбо, который был на грани того, чтобы рухнуть под тяжестью собственного страха. Шэнь Цинцю не был членом Цянь Цао, но он разбирался в ци. В конце концов, он был мастером. Поток энергии внутри живых существ. И, как он надеялся, этого было более чем достаточно, чтобы справиться с ситуацией. Он чувствовал дисбаланс внутри Бильбо, опасную рябь в духовной энергии хоббита, которая грозила разрушить хрупкий сосуд, которым было его тело. Он уже видел такое много раз. Страх, паника, эмоциональный шок, который может сломить человека, если вовремя не принять меры. Шэнь Цинцю не стал терять времени. Его движения были быстрыми, отточенными и точными: он по очереди надавливал пальцами на точки пульса Бильбо. Ему не нужно было объяснять свои действия. Ему не нужно было сообщать о своих намерениях. Каждое его движение было продуманным и направлено на восстановление баланса нестабильной энергии хоббита. Его разум очистился от всего лишнего, и он полностью сосредоточился на потоке ци в хрупком теле Бильбо. Шэнь Цинцю отметил, что страх — самая нестабильная из энергий. Он может легко выйти из-под контроля и превратиться в нечто гораздо худшее, если с ним немедленно не разобраться. Его руки двигались с ловкостью мастера, а энергия в теле хоббита теперь была в его власти. Остальные гномы не замечали происходящей тихой битвы, слишком занятые собственными планами. Но Шэнь Цинцю сосредоточился исключительно на текущей задаче. Он слегка нахмурился, сосредоточившись, и мягко вернул баланс на место, направив дрожащую энергию в спокойное, ровное русло. Пока он работал, время, казалось, растянулось. Комната вокруг него исчезла, остались только пульсация энергии Бильбо и тихое дыхание. Медленно, но верно сильная дрожь в теле Бильбо начала утихать. Неистовая тряска, которая когда-то была такой беспорядочной, сменилась спокойным, размеренным ритмом. Кризис миновал. Шэнь Цинцю выпрямился и едва заметно кивнул, показывая, что процесс завершён. Бильбо всё ещё был потрясён, но его дрожь уже не была неконтролируемой. Он сделал всё, что мог. Всё, что нужно было сделать. Гномы в замешательстве наблюдали за происходящим, не понимая всей глубины того, что только что произошло. Они чувствовали, что случилось что-то важное, но не имели ни малейшего представления, что именно. Шэнь Цинцю вернулся на своё место, и на его лице снова появилось привычное спокойное безразличие. Он заварил чай. Соблюдая все правила, он подал чай. Он не смотрел на гномов. В этом не было необходимости. Им не нужно было знать подробности его действий. Важно было лишь то, что Бильбо больше не был в опасности. Он спас хоббита от гораздо худшей участи, но ему не хотелось ничего объяснять. Когда Бильбо мирно захрапел на диване, гномы вернулись к своим планам, всё ещё не понимая, что только что произошло. Шэнь Цинцю сделал глоток своего напитка, довольный тем, что худшего удалось избежать. Ещё один кризис предотвращён, и ему не пришлось об этом говорить.