Из Шелка и Дыма

Со смерти Шэнь Цинцю прошли годы, но для Ло Бинхэ время не смягчило остроту горя. Оно лишь углубило окружавшую его тишину. В ночной тишине он часто погружался в свои мысли, преследуемый воспоминаниями, которые никак не хотели исчезать. Он прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждый момент, проведённый с Шицзунем, словно пытаясь понять, в какой именно момент всё пошло не так. Он был уверен, и эта уверенность причиняла ему боль, что, если бы Шэнь Цинцю был жив, он смотрел бы на него не с добротой и не с презрением. Этот спокойный взгляд, в котором когда-то было терпение, теперь стал бы холодным. Шицзунь возненавидел бы его — за его неудачи, за его гнев, за то, что он был недостаточно силён, чтобы защитить человека, которого он любил больше всего. Эта мысль оставила шрам в душе (и теле) Ло Бинхэ, который он носил под поверхностью, невидимый для всех, но болезненно ощутимый. Как бы высоко он ни поднялся и каким бы могущественным ни стал, тяжесть этой воображаемой ненависти тянула его вниз. Потому что какая разница, боится его мир или почитает, если единственного человека, который когда-либо видел его — по-настоящему видел, — больше нет? «Ненавидь меня, если хочешь, — подумал Ло Бинхэ, — но, пожалуйста, просто живи. Дыши, улыбайся, ешь и обмахивайся веером. Пожалуйста, пожалуйста». Его рука задрожала, когда он коснулся холодной, безжизненной кожи своего бывшего учителя. Лицо Шицзуня было спокойным, но этот покой казался жестоким и окончательным. Ло Бинхэ прижал ладонь к груди Шицзуня и влил в него свою ци, как будто одной лишь силой воли можно было вернуть душу. Он бы всё отдал, чтобы это сработало. Все свои силы. Всю свою жизнь. Всю свою душу. Но ничего не изменилось. Ло Бинхэ всегда знал, что он неудачник. Даже не человек. Наполовину демон, наполовину зверь, наполовину... что-то ещё. Что-то нечистое. Существо, сшитое из обид и тоски, сформированное жестокостью мира и милосердием Шицзуня. Он слишком высоко забрался, слишком сильно любил, слишком многого хотел; и теперь это было его наказанием. Даже после смерти Шэнь Цинцю оставался недосягаемым для него. Он коснулся волос Шицзуня и вдохнул едва уловимый знакомый аромат. Он всё ещё витал вокруг, тонкий и нежный, как призрак былого. Ло Бинхэ медленно выдохнул, словно сам аромат мог его сломить. Это было его наказанием. Эта тихая, невыносимая близость. Обнимать тело, которое он не смог защитить. Баюкать то, чего он никогда не заслуживал. Вот что сделало его грязным. Дрожащими руками он омыл тело Шэнь Цинцю. Его движения были точными, механическими, лишёнными всякой нежности. Только так он мог позволить себе прикасаться к нему сейчас. С чем-то вроде благоговения, на расстоянии. Не как ученик, не как человек, который слишком эгоистично любил, а как слуга, выполняющий священный долг. Когда всё было кончено, Ло Бинхэ до крови натёр себе руки. Снова и снова. Как будто он мог смыть все пятна, которые остались на его коже, в его крови, в его душе. Он был слишком нечист. Слишком недостоин. Каждый раз, когда он прикасался к Шицзуню, это было грехом. И всё же он поклонялся ему — не просто как учителю, а как чему-то высшему. Богу. Родителю. Путеводной звезде. Всему, что у него было. А кем был он? Псом, подумал он. Даже хуже. Тварью, которая слишком близко подбиралась, слишком жадно любила и разрушала всё, к чему прикасалась. «Он это заслужил», — подумал он, сильнее растирая руки. Вода в тазу потемнела — сначала стала розовой, потом красной. Его костяшки побелели. Он расцарапал себе кожу ногтями. Но он не останавливался. Он не мог. Пока грязь не исчезнет. Пока воспоминания о его прикосновениях не сотрутся. Он заслужил это. Он слишком сильно надавил на Шицзуня, заставив его страдать и жертвовать собой. И всё потому, что он любил его слишком сильно, слишком собственнически... Пока эта любовь не превратилась в клинок. «Ты сделал это», — прошептал Синь Мо, окутывая его мысли, словно дым. Его голос был мягким, почти нежным. «Ты довёл его до предела. Ты смотрел, как он падает». Демонический меч слабо пульсировал у него на поясе, и его присутствие ощущалось как привычная тяжесть — успокаивающая в своей жестокости. Ло Бинхэ не сопротивлялся. Он позволил ему говорить. Он вдохнул затхлый, тяжёлый воздух Царства Демонов. От него пахло разложением и силой, давно засохшей кровью и давно проигранными битвами. Этот запах окутывал его, проникал в самое нутро. «Собака, — снова подумал он. Вот кем он был. Собакой, которая сорвалась с поводка, укусила руку, которая её кормила, и погубила своего хозяина. Собакой, которую нужно усыпить». Дверь в храм со скрипом открылась, пропуская полоску бледного, неохотно льющегося света. Внутри, там, где находился Ло Бинхэ, воздух был неподвижен и пропитан благовониями, которые давно превратились в холодный пепел. Помещение было большим. Оно было скромным, но безупречным. Каждый камень на полу был уложен собственноручно Ло Бинхэ и отполирован до блеска, так что они сверкали, как вода в лунном свете. Стены ничем не были украшены, за исключением расписных ширм, которые смягчали суровый мрак Царства Демонов. В складках шёлковых занавесок, свисавших, словно саван, витал едва уловимый аромат сандалового дерева. В центре комнаты находилось место упокоения Шэнь Цинцю. Не величественный алтарь. Не трон. Просто низкая платформа, вырезанная из тёмного дерева духов, на ложе из белого льна и серебристо-белых лепестков лотоса, которые никогда не увядают. Каждая деталь была воссоздана по памяти. Копия покоев Шицзуня на пике Цинцзин — вплоть до расположения чайной чашки, стопки недочитанных книг, зелёного халата, аккуратно сложенного на стуле, на котором больше никто не сядет. В комнате не было бронзовых зеркал. Ло Бинхэ разбил их все. Это было не место для живых. Это была святыня. Могила. Исповедь. И Ло Бинхэ, сгорбившийся над тазом с окровавленной водой, был её единственным почитателем, вечно преклонявшим колени в покаянии. Дверь открылась. Ло Бинхэ не поднял головы. Ему это было не нужно. Присутствие было слабым, нервным и совершенно незначительным. Шан Цинхуа, предатель человечества. Трус. Крыса. Ло Бинхэ не стал бы тратить на него своё внимание. Только одно делало этого человека хоть сколько-нибудь значимым: он был другом Шицзуня. Одно это давало ему место в этом пространстве, в этой тишине. Даже если Мо Бэйцзюнь... Нравился он. Ло Бинхэ не двигался. Его руки по-прежнему лежали в тазу, забытое занятие. Его взгляд был отстранённым, пустым. Он чувствовал, как Шан Цинхуа наблюдает за ним, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, словно не осмеливался войти, но и не мог заставить себя уйти. «Что в нём увидел Шицзунь?» — уныло и обиженно размышлял Ло Бинхэ. «Что в этом суетливом, вероломном человечишке, который гнулся в любую сторону, куда бы ни дул ветер, могло быть достойным в глазах Шицзуня?» Может быть, в этом и была разница. Шэнь Цинцю видел свет там, где другие видели только грязь. Он проявлял милосердие, давал шанс. Даже собакам. Даже крысам. Шицзуню всегда нравились уродливые создания. Но теперь Шицзуня не было. А Ло Бинхэ больше не верил в милосердие. «Этот господин занят», — сказал он низким и грубым голосом, словно меч, скребущий по камню. Стоя на пороге, Шан Цинхуа попытался улыбнуться. Уголок его рта неловко дернулся, но улыбка не коснулась глаз. «Цзюньшан», — осторожно произнёс он, подняв руки, словно пытаясь успокоить дикое животное. «Этот слуга не хотел вторгаться. Я просто...» — Ты это сделал, — резко перебил его Ло Бинхэ. Он по-прежнему не смотрел на него. Между ними повисла тишина, густая и удушающая. Шан Цинхуа неловко поёрзал, но не отступил. Он оглядел комнату, задержав взгляд на тщательно сохранённой фигуре на кровати из духовного дерева, на алтаре со сложенными одеждами, на полу, сияющем от усердной полировки, и, наконец, на пропитанном кровью тазу рядом с Ло Бинхэ. «Это место...» — сказал Шан Цинхуа, и её голос зазвучал тише, — «оно прекрасное. Ку... Шэнь Шисюн бы... он бы...» — Не надо, — голос Ло Бинхэ дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемых эмоций. Он наконец повернулся, совсем чуть-чуть, чтобы его затуманенные глаза увидели свет. — Не говори так, будто знаешь, что бы он почувствовал. Мужчина опустил взгляд и с трудом сглотнул. «Он... он тоже был моим другом», — прошептал он. Ло Бинхэ молча, непроницаемо смотрел на него. Такое молчание побуждает человека продолжать разговор. Ци Шан Цинхуа проникла в комнату, словно снежинка, пролетевшая сквозь щель в окне, — неприметная, едва различимая, если не присматриваться. Она не давила и не требовала места, как это делают другие. Она просто витала в воздухе, тихая и далёкая, как предгрозовая тишина. Теперь в нём чувствовалась холодность — тонкая, зимняя. Не пронизывающий, жестокий холод поля боя, а тот, что нежно окутывает обнажённую кожу, прежде чем растаять. Изысканный холод. Отполированный. Изысканный. Он окутывал его мантию, как иней, не оставляя ни запаха, ни тепла. Ло Бинхэ почувствовал это раньше, давным-давно, когда присутствие Шан Цинхуа было для него чем-то незначительным. Но теперь, после многих лет службы клану Мобэй, после того, как он погрузился в дипломатию и молчание, эта Ци изменилась. Она стала спокойнее. Резче. Как одинокая снежинка, падающая сама по себе — по-своему прекрасная, но совершенно отстранённая. В этом не было угрозы. Это не успокаивало. Это просто существовало, как и сам человек. Всегда немного не в своей тарелке, всегда старается быть незамеченным, но почему-то всё равно бросается в глаза. И в этом священном пространстве скорби и преданности даже эта нежная холодность казалась вторжением. Ло Бинхэ знал в своей жизни только одну нежность, и она была мертвой. На самом деле он повторялся. Ходил по кругу, терзался. Но все его мысли, каждый их обрывок, возвращались к одному. К одному человеку. К одному отсутствию. Его рука с влажным звуком выскользнула из раковины, и кровь закапала на пол, словно звон колокола. Он медленно, нарочито повернулся к Шан Цинхуа — словно что-то древнее пробудилось в темноте. — Есть ли у Шан Шишу... — сказал он, цедя титул сквозь зубы, словно проклятие, — «какие-нибудь новости?» Усмешка стала ещё шире. — Если нет, то убирайся. Тишина. Выражение лица Шан Цинхуа не изменилось, но его пальцы на мгновение дрогнули. Казалось, он хотел что-то сказать (ему это было нужно), но не мог подобрать слов. Тишина становилась всё более напряжённой, воздух между ними сгущался, наполняясь благовониями и невысказанными мыслями. Наконец Шан Цинхуа тихо произнёс: «Да.» Но даже это (особенно это) звучало как ложь, которая вот-вот всплывёт. Внезапно Шан Цинхуа вырос. Не в росте или силе, а в присутствии. Тревожный мужчина, который до этого был похож на тень, теперь стоял прямо, расправив плечи. Его лицо окаменело, на нём появились чёткие, резкие линии, которых раньше не было. Даже если Ло Бинхэ всё ещё возвышался над ним, всё ещё излучая грубую силу человека, который разрывал богов на части, Шан Шишу не дрогнул. Но Ло Бинхэ увидел это. Дрожь в его руках. Он крепко сжал их, как будто держал что-то хрупкое. Или прятал что-то острое. «Этот слуга...» — сказал Шан Цинхуа напряжённым, но ровным голосом, — «расскажет вам. Но только если... если Цзюньшань пообещает ему кое-что.» В комнате, казалось, всё замерло. Даже тишина притихла, наблюдая за происходящим. Ло Бинхэ прищурился. — Ты смеешь торговаться? «Да», — голос Шан Цинхуа не повысился. В этом не было необходимости. «Потому что ты всё ещё слушаешь. Когда речь идёт о нём.» Это... это... что-то промелькнуло в выражении лица Ло Бинхэ. У него перехватило дыхание. На челюсти дёрнулся мускул. На мгновение оба замерли. Затем низким и резким голосом: — Чего ты хочешь? Это была не просьба. Это было требование. Приказ от человека, который не имел права его отдавать. Но Шан Цинхуа стоял на своём, его голос был тихим и дрожащим, но чётким. «Не... не причиняй ему боль, когда будешь это делать.» Ло Бинхэ вытаращил глаза. Затем он рассмеялся. Сначала это был смешок, резкий выдох через нос, но он перерос в нечто более уродливое. Он смеялся и смеялся, и его плечи тряслись. Этот смех был на грани безумия. Он не был похож на человеческий. Потому что если бы он не смеялся, то плакал бы. А если бы он плакал, то убил бы своего Шишу на месте. «Причинил ему вред?» — прошипел Ло Бинхэ, издавая безрадостные звуки. «Думаешь, я причинил ему вред? Думаешь, я этого не делал? Думаешь, в нём осталось что-то, что я не сломал?» Его смех оборвался, как лезвие, рассекающее шёлк. «Ты опоздал, Шан Цинхуа. Я уже сделал самое худшее, что мог.» Он повернулся, его глаза горели, как два уголька, а с костяшек пальцев всё ещё капала кровь. «Я позволил ему умереть.» Шан Цинхуа не дрогнул. Но его руки сжались. Он сделал вдох. А затем очень тихо сказал: «Я знаю, как вернуть его. Или, по крайней мере, у меня есть план, как это сделать.» — Расскажи мне. «Я...» — начал Шан Цинхуа, его голос был едва слышен. Его руки терлись друг о друга в нервном ритме, пальцы подергивались, как будто они не знали, что делать, если они ничего не скрывали. Его присутствие уменьшилось. Резкость, вспыхнувшая в нём мгновением раньше, потускнела, как свеча, подхваченная ветром. Снежинка его Ци растаяла обратно в туман. Хорошо, подумал Ло Бинхэ. Пусть он уменьшится. Пусть крыса помнит своё место. «У нас был план...» — наконец сказал Шан Цинхуа дрожащим голосом. «На... случай непредвиденных обстоятельств. Если бы ситуация с... с «Без лечения» не улучшилась.» Его губы тронула странная улыбка. Кривая. Неестественная. Не от веселья. Не совсем от печали. Может быть, от чувства вины. Может быть, от того, что тихо тлело в нём годами. Ло Бинхэ прищурился. «Мы?» Шан Цинхуа не сразу ответил. Он посмотрел мимо Ло Бинхэ на неподвижную фигуру на кровати из духовного дерева. «Мы — я и Шэнь Шисюн — знали...» — сказал он наконец, «что ему не становится лучше. Что последствия защиты тебя... когда он закрыл твоё тело своим во время нападения на Цан Цюн... это... это было слишком тяжело для его слабого организма.» Его голос дрогнул. «Он не сказал тебе. Конечно, не сказал. Он бы не позволил тебе нести этот груз.» Пауза. Вдох. «Поэтому он рассказал об этом мне. И... мы составили план.» Ло Бинхэ фыркнул, и его губы изогнулись в ироничной улыбке. Это была улыбка, которая не затрагивала глаза, — выражение гордости, смешанное с чем-то более холодным. Конечно. Конечно, его Шицзунь всё продумал. Конечно, у него были планы на все случаи жизни, многоуровневая подготовка, скрытая за спокойными улыбками и чаепитиями. Таков был Шэнь Цинцю. Он всегда всё планировал. Всегда что-то замышлял. Даже от самой смерти. Ло Бинхэ почувствовал, как в груди у него что-то сжалось... Что-то вроде восхищения. Что-то вроде любви. Конечно. Но тут его осенило. Он не знал. И тут же тепло сменилось яростью. На его губах осталась улыбка, но она была горькой и жестокой. Буря вернулась в его кровь, горячая, дикая и яростная. Как он смеет. Как смел Шицзунь скрывать это от него. Как смел он передать это бремя — это доверие — другому человеку. Шан Цинхуа из всех людей. Крысе. Трусу. Существу, которое жило в тени и проскальзывало в щели. А не ему. Не его Бинхэ. Ло Бинхэ не знал, кого ему хотелось ранить сильнее: своего Шицзуня за то, что тот держал его в неведении. Или Шан Цинхуа за то, что ему доверили его место. — Ты... — сказал он низким, смертоносным голосом. Его взгляд вонзился в Шан Цинхуа, как лезвие в кожу. — Ты знал. И ничего не сказал. Шан Цинхуа заметно вздрогнул, но не пошевелился. Не убежал. «Я... он заставил меня пообещать.» «Ты даже не культиватор, недостойный и пыли на его ботинках», — прорычал Ло Бинхэ, делая шаг вперёд. «И всё же он поделился с тобой своими секретами? Доверился тебе?» Его голос стал опасным: «Почему ты?» Шан Цинхуа ответил не сразу. Он просто смотрел в пол, сжимая руки. Затем тихо произнёс: «Я не знаю.» Затем Шан Цинхуа сказал это — на этот раз более решительно, с вызовом в голосе. «Он... он был... моим другом», — повторил он более твёрдо. Ло Бинхэ снова фыркнул, резко и невесело, звук был искажён жестоким сарказмом. Друг. Такой хороший друг, с горечью подумал он. Каким хорошим другом ты был, Шан Цинхуа. Друг, который оставил Шэнь Цинцю гнить в тюрьме. Друг, который позволил втоптать своё имя в грязь, оплёванный, проклятый теми, кто был слишком мал, чтобы понять его. Друг, который стоял рядом — молчаливый, трусливый, — пока умирал Шицзунь. (Но тогда... Если Шан Цинхуа — трус, раз молчит, то кем был Ло Бинхэ?) Губы Ло Бинхэ скривились. Отвращение жгло ему горло, как желчь. Желание ударить, сломать что-то — кого-то — вспыхнуло в нём с новой силой. Его ци всколыхнулась, тёмная и тяжёлая, как надвигающаяся буря. Он мог бы прикончить Шан Цинхуа прямо здесь. Свернул бы ему шею, как сухой ветке. Пролил бы его кровь на каменный пол, где она смешалась бы с кровью самого Ло Бинхэ, уже пропитавшей потрескавшуюся кожу его рук. И всё же этого было бы недостаточно. Ничего не было бы достаточно. Но он не пошевелился. Пока нет. Потому что у крысы — этой предательницы, этой недостойной дрожащей твари — всё ещё были ответы. И Ло Бинхэ выжал бы из него все до последней капли, прежде чем позволил бы себе разорвать Шан Цинхуа на части. Рядом с ним, у его бедра, слабо пульсировал Синь Мо, голодный и нетерпеливый клинок, чей голос проникал в его разум, как дым сквозь треснувшую кость: «Убей его. Накажи его. Заставь его захлебнуться в собственной вине. Разорви его на части и найди правду внутри него.» Голод меча был постоянным, низким, грызущим чувством, но теперь он стал ярче, острее, как будто меч мог почувствовать гнев Ло Бинхэ и запах страха Шан Цинхуа, витавший в воздухе, как запах крови. «Он предал твоего Шицзуня. Лгал. Скрывал от тебя что-то. Пусть он умрёт.» «Сделай ему больно.» «Погуби его.» Ло Бинхэ на полсекунды закрыл глаза. Сделал вдох. Дал ему разлиться по лёгким. Нет. Пока нет. Когда он снова открыл глаза, они были холоднее, чем раньше. Он сделал шаг вперёд, медленно и размеренно, нависая над Шан Цинхуа, словно закрывающаяся могила. — Ты расскажешь мне... — тихо произнёс Ло Бинхэ, тщательно подбирая слова, тяжёлые, как железо, — всё, что знаешь. О плане. О том, как вернуть его. О том, что оставил Шицзунь. Его голос стал тише, в нём послышалось что-то мрачное и надрывное: — И если я хотя бы подумаю, что ты мне лжёшь... Он не закончил предложение. Ему и не нужно было. Воздух между ними стал холоднее. Синь Мо нетерпеливо пульсировал рядом с ним. Шан Цинхуа с трудом сглотнул, но каким-то образом, несмотря на дрожь в руках, кивнул. «Я сделаю это», — сказал он хриплым голосом. Ло Бинхэ снова улыбнулся — резко, без тени юмора, сверкнув зубами, как хищник, кружащий над добычей. Шан Цинхуа облизнул пересохшие губы. Его сердце колотилось, как пойманная птица, но он заставил себя заговорить, потому что молчание было ещё хуже. Молчание означало, что терпение Ло Бинхэ на исходе. Молчание означало смерть. И он начал говорить — сначала быстро, потом медленнее, по мере того как тяжесть его признания давила на него, словно камни, привязанные к лодыжкам тонущего человека. «Мы... у нас был проект...» — хрипло произнёс Шан Цинхуа, глядя куда угодно, только не в лицо Ло Бинхэ. «Мы... кое-что пытались сделать. Это было... это должно было стать лекарством... от того, что нельзя вылечить.» Ло Бинхэ прищурился. Воздух стал более разреженным и тяжёлым. — Говори прямо. Шан Цинхуа сделал короткий вдох. «Шэнь Цинцю... Шэнь Шисюн... После того, что произошло во время вторжения... Он знал, что жить ему осталось недолго.» Его голос дрогнул, но он продолжил: «Есть способ. Новый. На самом деле неизвестно. Но он существует. Выращивание... растительных организмов. Гриб «Роса Солнца и Луны», как его называют.» Выражение лица Ло Бинхэ не изменилось, но Шан Цинхуа всё равно почувствовал, как в комнате стало холоднее. «Ты имеешь в виду марионеток.» «Нет!» — Шан Цинхуа быстро покачал головой. «Не куклы. Не такие, как куклы-трупы. Не такие, как демоны. Нет, нет. Эти... они растут. Они живые. Вы берёте черенок — духовную ткань, сущность, всё, что можно спасти, — и сажаете его вместе с грибами. В специально подготовленную почву. Поливаете духовной энергией. Кормите Ци. Это... это техника совершенствования, которая имитирует жизнь... И постепенно формирует тело, которое снова может вместить душу.» На секунду воцарилась тишина. Слышно было только тихое, почти неслышное гудение Синь Мо у бедра Ло Бинхэ. «Ты хочешь сказать, что вырастил его.» Шан Цинхуа вздрогнул. «Мы пытались.» Пытался. Прошедшее время. Ло Бинхэ подошёл ближе. От давления его духовной энергии у Шан Цинхуа подкосились колени, но он устоял на ногах. «Где оно? Тело, где оно?» Шан Цинхуа слишком долго колебался. Это вызвало у него внезапное желание убить, пульсацию чего-то тёмного и жестокого, от чего у него зазвенело в ушах. «Где.» «Оно исчезло!» — слова вырвались из него криком. «Это то, что я пытался тебе сказать! Тело...» Он тяжело сглотнул. «Оно исчезло.» Ло Бинхэ замер. «Что значит «исчез»?» «Я имею в виду, что он был там... Он прекрасно рос. Мы следили за ним днём и ночью. И вот однажды утром, после того, как он... после того, как он пошел... спать, этот бесполезный слуга пошёл проверить и...» Руки Шан Цинхуа задрожали. Он прижал их к бокам, чтобы успокоить. «... и там ничего не было. Ничего не осталось. Даже отверстия в земле в форме человека. Никаких следов Ци, никаких остатков, ни единого волокна. Как будто его там никогда и не было.» Казалось, в комнате стало невероятно тихо. Ло Бинхэ долго молчал. Воздух давил на него, как крышка. Шан Цинхуа закрыл глаза.Его голос, когда он заговорил, был едва слышен. «Этот бесполезный слуга думает, что здесь нет даже души». Дыхание, вырвавшееся из груди Ло Бинхэ, было нечеловеческим. Оно звучало так, будто что-то ломалось. Синь Мо, стоявший рядом с ним, начал смеяться — тонкий, голодный звук, который эхом отдавался в его голове. «Итак, этот слуга думает... Что... что его душа больше не здесь». — Если мы не знаем, где находится его душа, — прорычал Ло Бинхэ низким голосом, дрожащим, как у зверя, бьющегося в клетке, — то этот Владыка пройдёт сквозь Небеса и Ад, чтобы найти его. Воздух вокруг него закружился, температура упала, как при снежной буре. — Шицзунь не будет спокойно спать. «Шицзунь не будет наказан кармой!» Синь Мо рядом с ним засмеялся, высоко и резко, в восторге от обещания насилия, плотнее прижимаясь к ладони Ло Бинхэ, как змея, довольная своим хозяином. «Этот господин будет вершить судьбу Шицзуня», — сказал Ло Бинхэ, и каждое его слово было подобно удару железа по наковальне, медленному, обдуманному и окончательному. «Ничто не встанет у меня на пути». На его лице были написаны страх и отчаяние. Шан Цинхуа сглотнул, и его горло заметно дёрнулось. В уголках его глаз собрались крошечные слезинки. Ло Бинхэ заметил это и получил огромное удовольствие. Это зрелище хоть немного, но успокоило что-то злобное и раненое внутри него. «Цзюньшан...» — голос Шан Цинхуа задрожал. «Этот слуга... боится, что его душа... находится в плохом месте». Он икнул и в отчаянии поклонился, прижав обе дрожащие руки к полу. «Система —» он вздрогнул, как от боли, — «я имею в виду, Небесная система! Она коварна! Непредсказуема!» Оно — оно не заботится о равновесии или милосердии, оно движется по правилам, которые понимает только оно само!» При упоминании Небес взгляд Ло Бинхэ помрачнел, но он промолчал. «Но — !» — затараторила крыса, торопясь, пока эта пауза не стала фатальной. «Но у этого слуги есть… Он знает кое-какие методы… Способы поиска потерянных душ. Это не… это не точно!» Ни в чём нельзя быть уверенным! — его голос зазвенел, как тонкое стекло. — Но шанс есть! Небольшой! Ло Бинхэ склонил голову набок и медленно, требовательно улыбнулся. «Тогда я предлагаю, — сказал он мягким, как шёлк, скользящий по ножам, голосом, — чтобы ты воспользовался этим шансом». Синь Мо заурчал у него на ладони, голодный и нетерпеливый. Всегда нетерпеливый. "Так и есть... Зеркало", - сказал Шан Цинхуа дрожащим голосом, вытирая лицо обоими рукавами. "Ну... не совсем зеркало! Скорее… водопад. Вода (хех) падает так мягко и неподвижно, что ее поверхность вращается... отражающая. Как идеальное зеркало. Не бронзовое, хотя”, - он нервно рассмеялся высоким, тонким звуком. "Как будто... это очень красиво. Очень волшебно, понимаете? А ещё там есть фея. Тоже очень красивая. Из тех, что сводят смертных с ума, если те слишком долго на них смотрят. Выражение лица Ло Бинхэ не изменилось. В комнате по-прежнему было холодно. — И... там чудовище, — пробормотал Шан Цинхуа. — Ужасное. Ну, не то чтобы ужасное. В старой сказке говорится, что это чудовище, но в сказке не говорится о том, что... на самом деле это проклятая принцесса. Она застряла там на тысячи лет. А что насчёт феи? Она очень плохая. Просто злодейка. Из тех, кто ест души ради забавы. Синь Мо слегка вибрировал, подпитываясь нарастающим напряжением. «Терпение этого Господа, —» — сказал Ло Бинхэ низким и смертоносным голосом, — «— очень, очень на исходе». Шан Цинхуа чуть не подавился. «Верно! Верно, конечно! Я просто объясняю контекст!» Он отполз на коленях на шаг назад. «Зеркало — оно называется Завесой утраченных отражений. Там есть — хм — отражения... между реальностями... если знать, как смотреть». Взгляд Ло Бинхэ стал острым, как отточенная сталь. «Тогда ты отвезешь меня туда». «Да, да, конечно!» — быстро сказал Шан Цинхуа, вытирая лоб. «Я имею в виду… что самое худшее может случиться, верно? Есть…проблема», — сказал Шан Цинхуа, так сильно прикусывая губу, что она почти кровоточила. Он бросил взгляд на Синь Мо, словно тот был живым существом с ушами. В каком-то смысле так оно и было. Ло Бинхэ прищурил глаза. «Говори». Смех, высокий и тонкий, словно пьяный призрак, спотыкающийся о руины собственного страха. «Цзюньшань… не может — не должен — использовать этот меч в Промежутке». Воздух в комнате застыл, как стекло, готовое вот-вот треснуть. «Почему?» — голос Ло Бинхэ стал низким и опасным, как медленное извивание змеи перед укусом. «Ну…» — Шан Цинхуа почесал затылок, и слова полились из него потоком, как будто он не мог их сдерживать. «Ты когда-нибудь задумывался почему Синь Мо такой…? Почему он ведёт себя не так, как обычное духовное оружие? Почему он кажется живым… с настроением и голодом и…» — И голос, — холодно перебил его Ло Бинхэ. Шан Цинхуа вздрогнул. «Да! Да, именно так! Голос. Голод. Этот слуга на самом деле мало что знает, но… есть одна история. О Кольце… в далёкой стране». Он сделал паузу, облизнув пересохшие губы. «Кольцо, которое шепчет. Кольцо, которое развращает. Кольцо, которое…» Он призывает силы тьмы и заставляет королей падать, а богов — трепетать. Глаза Ло Бинхэ сузились до щёлок. «Ближе к делу». Шан Цинхуа сглотнул. «Я хочу сказать, что… такое оружие… которое приходит из мест за пределами этой реальности… оно не действует в Промежутке. Пустота там их распознаёт. Питает их. Песня становится громче, тише. Делает их хуже. Сильнее, но неправильными. Нестабильными. Жаждущими того, что ты не можешь контролировать. Если ты возьмёшь туда Синь Мо… — Он не просто прошепчет. — Его голос дрогнул. — Он закричит. Ло Бинхэ слишком долго молчал. Синь Мо напевал что-то себе под нос, тихо и беззаботно, как будто слышал каждое слово и находил всё это ужасно забавным. Его смех снова зазвучал мягко и холодно, и на долю секунды — всего на долю секунды — Ло Бинхэ показалось, что он услышал, как тот говорит голосом Шицзуня. Жестокое, отдалённое эхо. И утешение, и проклятие. Ло Бинхэ улыбнулся, его улыбка была холодной и бескровной. «Пусть кричит». И Синь Мо смеялся и смеялся, пока даже тени в комнате не стали казаться тоньше. С губ Шан Цинхуа сорвался долгий, прерывистый вздох. Его сердце билось, как пойманная птица, но… неважно. Его мнение здесь ничего не значило. Его страх тоже ничего не значил. «Вы свободны», — сказал Ло Бинхэ ровным голосом, похожим на лязг клинка о камень. Словно тень, обученная выживанию, Шан Цинхуа низко поклонился, ниже, чем позволяло его достоинство, и поспешил прочь. Дверь за ним закрылась с тихим предательским щелчком. Последовавшая за этим тишина была страшнее любой угрозы. Ло Бинхэ долго не двигался с места. В комнате было тихо, если не считать медленного, голодного биения сердца Синь Мо рядом с ним. Но потом что-то внутри него треснуло и дало трещину, как тонкий лёд под ногами. Он упал на колени. Дрожащими пальцами он пополз по холодному полу, словно что-то сломанное, жалкое и никчёмное, пока не добрался до того места, где лежало тело Шицзуня. Мир сузился до этого: бледная кожа, к которой невозможно прикоснуться, неподвижные ресницы, навсегда сомкнутые губы. Ло Бинхэ прижался лбом к холодной груди, сжимая кулаки в белых траурных одеждах, словно мог удержать тело, просто крепко сжимая его. Слёзы начали катиться по его щекам ещё до того, как он понял, что они у него есть. Горячие, нескончаемые, горькие. «Шицзунь», — всхлипнул он. Это слово вырвалось из его груди, словно причинило ему боль. «Шицзунь… Шицзунь… Шицзунь… Шицзунь…» Он повторял это слово, как молитву. Как проклятие. Как будто это было единственное слово в мире. Труп, конечно же, не ответил ему. Он никогда не отвечал. С того самого дня. Ло Бинхэ остался там, свернувшись калачиком вокруг неподвижного тела, как умирающее животное, пытающееся сохранить остатки тепла, и держа его за руку. Но тепла не было. Кожа Шицзуня оставалась холодной. Ледяной. Непрощающей. Он поднял дрожащую холодную руку и прижал её к губам. Холод пронзил его, но он не отпустил руку. Не хотел. Не мог. В комнате стало ещё холоднее, словно сами стены жалели его. Или насмехались над ним. У Шицзуня были планы. Всегда были планы. Планы, в которых не было Ло Бинхэ. Планы, в которых он никогда не участвовал в полной мере, в которых ему никогда не доверяли, в которых он никогда не задерживался надолго. И снова его бросили. И снова он остался один. Холодно. Страшно. Пусто. Люди, конечно, перешёптывались. Пусть себе. Они думали, что господин Ло проявляет… неуважение к трупу. Шептали свою мерзкую ложь, прикрывая рты ладонями, слишком боясь сказать это там, где он мог бы услышать. Но это было не так. Не так. Ему просто… нужно было обнять его. Нужно было прикоснуться к нему. Нужно было цепляться за то, что осталось, пока он не сможет вернуть душу Шицзуня, куда бы она ни улетела. Он не закончил. Он не успокоится, пока Шицзунь не откроет глаза и снова не произнесёт его имя.