Из Шелка и Дыма

На десятый день уже невозможно было притворяться, что это всё ещё тайна. Об этом знал весь город. Слухи распространялись со скоростью лесного пожара. Через рыбаков в доках, сплетничающих портных, торговцев, доставляющих зерно, и стражников, которые слишком много слышали. К этому моменту все, от нищих в переулках до торговцев в дорогих одеждах, знали одно и то же: Бард Дракона собирается выступать в Лихолесье. Конечно, это должно было остаться между Шэнь Цинцю, компанией из Озёрного города и эльфами. Неприкосновенное, личное дело. Одолжение между друзьями, тихое, как снежинка, падающая на неподвижную воду. Что, естественно, означало, что все уже знали. Старухи на рынке сплетничали, многозначительно ухмыляясь. Дети бегали по улицам и кричали, что «мастер Шэнь собирается петь для деревьев!». Торговцы начали продавать зелёные шёлковые ленты и грубые деревянные флейты как «инструменты для очарования эльфов». Даже в местных тавернах стали предлагать дешёвое вино с названиями вроде «Плач Зелёного Леса» или «Последняя Песня Дракона». Шэнь Цинцю стоял у окна гостевого дома, прижав два пальца ко лбу и чувствуя приближение головной боли. Почему. Почему каждый раз было так? Шэнь Цинцю уже пожалел, что проснулся в то утро, когда они втроём загнали его в угол прямо в коридоре. — Братан, — сказал Шан Цинхуа таким тоном, который не предвещал ничего хорошего. Его глаза были широко раскрыты и полны возмущённого недоверия. — Что, чёрт возьми, такое «Бард Дракона» и почему ты такой? Ци Шан Цинхуа была яркой, как ртутная стружка. Стая воробьёв на рассвете, чириканье, то усиливающееся, то затихающее в нервном возбуждении. Слышен шорох рассыпающихся в спешке бумаг, лёгкий звон чайных чашек, дрожащих на подносе, и внезапный хлопок захлопнувшейся двери, когда кто-то понимает, что его вот-вот поймают. Однако под всем этим беспокойным шумом звучала тихая, искренняя нота, словно нежное перебирание струн лютни в тихой комнате, почти неуловимая, но тёплая и настойчивая. Этот звук, казалось, смеялся и спотыкался, иногда становясь пронзительным, иногда — нежным, но всегда полным отчаянной энергии человека, пытающегося выжить в истории, которая гораздо масштабнее его самого. Шэнь Цинцю отвернулся в сторону, оглушённый шумом. Ло Бинхэ стоял позади него, скрестив руки на груди, и выглядел как разъярённый вулкан, готовый извергнуться. Его взгляд был тёмным и непроницаемым. Мобэй Цзюнь, стоявший с другой стороны, выглядел так, будто был готов в любой момент вызвать кого-то на дуэль. Его ледяной взгляд был острым и подозрительным. Шэнь Цинцю сделал долгий, усталый вдох. «Для начала говори потише». — Нет, — прошипел Шан Цинхуа, театрально указывая на него пальцем. — Ты хандришь, вздыхаешь у окна, как трагическая героиня, за ужином становишься каким-то странно поэтичным, и теперь весь город называет тебя романтичным героем-менестрелем! Ты хоть знаешь, что люди делают ставки на то, заставишь ты деревья плакать или нет?! Выражение лица Ло Бинхэ помрачнело, явно не в восторге от этой мысленной картины. Он посмотрел на Шэнь Цинцю своими глубокими красивыми глазами, и Шэнь Цинцю чуть не стошнило. Мобэй Цзюнь раздражённо прищёлкнул языком. Шэнь Цинцю провёл рукой по лицу. «Это просто… дипломатия. Эмоциональное манипулирование через искусство. Ну, ты понимаешь. Обычная штука». «Нормально для тебя , может быть!» — воскликнул Шан Цинхуа. «Для остальных? Совершенно ненормально!» Шэнь Цинцю страдальчески вздохнул и позволил себе криво улыбнуться. «А ты знал, что мы победили дракона, потому что я спел My Way Фрэнка Синатры, чтобы разозлить его?» Долгих, славных десять секунд Шан Цинхуа просто... смотрел. Пустота. Обработка. У него дёрнулся глаз. Тогда - Он сдавленно фыркнул. Он закрыл лицо рукой, словно это могло остановить неизбежное, но не помогло. Он расхохотался, сначала тихо, а потом во весь голос, как будто кто-то только что сказал ему, что небеса сами споткнулись о свои одежды. " Что?! " Мобэй Цзюнь медленно моргнул и перевёл взгляд с одного на другого, словно сомневаясь в каждом жизненном выборе, который привёл его сюда. Ло Бинхэ просто смотрел на Шэнь Цинцю, словно заново оценивая реальность. Ни один из них не понимал, о чём речь, это было очевидно. Шэнь Цинцю невозмутимо пожал плечами. «Что? Это сработало.» · Ты спел "И теперь конец близок" дракону? Шан Цинхуа хрипел, в уголках его глаз уже выступили слёзы. "Типа, серьёзно? Просто откровенно ... спел?" Шэнь Цинцю скрестил руки на груди и с наигранным достоинством вздёрнул подбородок. "Конечно. Я собирался создать китайский шедевр, но, честно говоря? Он бы не понял тонкости оскорбления. Никакого культурного контекста." Шан Цинхуа чуть не упал со смеху. " Братан, никогда не меняйся. " Стоявший сбоку Ло Бинхэ низким и опасным голосом, словно допрашивая подозреваемого, спросил: «Кто такой этот Фрэнк?» Когда он произнёс это имя, все поморщились: у него был ужасный акцент. Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа на мгновение замерли. Затем, идеально синхронизировав движения, как будто репетировали годами, они одновременно произнесли с невозмутимым выражением лица: "Никто. " Шэнь Цинцю вздохнул и почесал затылок, сидя на низкой скамейке у берега озера. Шум оживлённого города доносился до него отдалённым гулом. Ло Бинхэ и Мобэй Цзюнь стояли над ним, как два осуждающих демонических зверя, а Шан Цинхуа всё ещё фыркал от смеха. “Ну ... раз вам всем так любопытно”. Шэнь Цинцю посмотрел сначала на Бинхэ, затем на Мобэй Цзюня и, наконец, на Шан Цинхуа. “Дело не только в том, что я хотел унизить дракона внеземной балладой ... Хотя, честно говоря, это было частью этого”. Он глубоко выдохнул. “Послушай, проведя достаточно времени среди этих эльфов и всей этой их штуки с "пение — это волшебство", я начал думать ... Их "Песня мира" и наше совершенствование Ци .... вероятно, это одно и то же. Разные системы, разные названия, но они по-прежнему управляют потоком жизненной энергии вокруг нас”. Бинхэ нахмурился, словно пытаясь распознать ересь. «Ты хочешь сказать… их «песня» — это… что-то вроде передачи духовной энергии?» Шэнь Цинцю даже не посмотрел в его сторону. Он чувствовал, как от взгляда Бинхэ горят его щёки, но держался твёрдо. “ Именно, ” кивнул он. “Они просто озвучивают это. Мы циркулируем нашу Ци с помощью дыхания, позы и внутреннего потока. Они делают это с помощью мелодии, слов, намерения и чистого исполнения. Честно говоря, это броско и непрактично, но ... это работает .” Мобэй Цзюнь издал тихий, равнодушный звук, словно всё ещё раздумывал, верить этому или нет. «Значит, ты спел , чтобы направить Ци в дракона?» — снова спросил Шан Цинхуа, всё ещё не до конца веря своим ушам. — Да, — горько усмехнулся Шэнь Цинцю. — Я использовал свой даньтянь и меридианы, как при обычной культивации, но звук действовал как… ну… вспышка меча или намеренная атака. Шан Цинхуа выглядел так, будто съел что-то кислое. «И ты выбрал… эту песню?» «Это было драматично! И вообще, — Шэнь Цинцю встал, отряхивая одежду с большей гордостью, чем того требовала ситуация, — это сработало. Дракон мёртв. Я всё ещё стою. И теперь я, видимо, «Бард Дракона». Шан Цинхуа закрыл лицо руками и снова затрясся от смеха. Мобэй Цзюнь просто хмыкнул, как будто этот разговор был глупым и недостойным его. А вот Ло Бинхэ... он просто продолжал смотреть на Шэнь Цинцю с напряжённым, непроницаемым выражением лица. «...Я больше никогда не позволю тебе петь одной», — наконец пробормотал Шан Цинхуа. — Хорошо, — ухмыльнулся Шэнь Цинцю. — В следующий раз будет дуэт. Итак, настал тот день, когда принц Леголас стоял на краю Лихолесья, окутанный бледно-зелёным туманом, который окутывал деревья, словно вуаль. Тауриэль стояла рядом с ним, настороженно глядя по сторонам, её поза была напряжённой, а плечи — натянутыми, как тетива лука. Она посмотрела ему в лицо с выражением боли на лице, но оно тут же исчезло. Когда Шэнь Цинцю подошёл ближе, он был не один. Позади него... толпа людей. Десятки — нет, сотни — смертных и гномов следовали за ним, как паломники за пророком. Торговцы с повозками, дети с самодельными бумажными флажками, женщины с цветами в волосах и даже несколько лесных эльфов, которые сбежали с работы, чтобы увидеть его . Человека, который песней убил дракона. Так называемого «Барда Дракона». Тауриэль медленно выдохнула, не веря своим глазам, и крепко скрестила руки на груди. Её голос был сухим, как потрескавшаяся земля, но в нём слышались юмор и что-то похожее на благоговение. «Ты стал знаменитым», — сказала она почти с обвинением в голосе. Шэнь Цинцю провёл рукой по лицу, словно человек, доведённый до отчаяния. “ Я пытался их остановить! ” — сказал он напряжённым, обороняющимся тоном, отчаянно жестикулируя, словно загнанный в угол преступник, обращающийся с последней мольбой. “Я умолял! Я спорил! Я даже угрожал сбежать в лес на рассвете, как какой-нибудь трагический поэт! Ничего не сработало!” Губы Тауриэль дрогнули, словно она пыталась то ли улыбнуться, то ли нахмуриться. — И всё же они здесь. «Я знаю!» — простонал Шэнь Цинцю, в полном отчаянии запрокинув голову. — «Ты хоть представляешь, сколько их было, кто просил меня подписать их детей ?» Это вызвало у неё тихий, удивлённый смешок. Но затем её взгляд смягчился. «Ты что-то в них изменил, — тихо сказала она. — Ты дал им надежду, когда они думали, что всё, что у них осталось, — это разруха. После Смауга, после Хозяина, после войны… Им нужен был кто-то, за кем можно следовать. И ты… дал им голос». Эти слова ранили его сильнее, чем он ожидал. Шэнь Цинцю с трудом сглотнул, глядя на людей позади себя — на их нетерпеливые лица, на их усталые глаза, в которых всё ещё горел огонёк. Он повернулся к Тауриэль и попытался пошутить, чтобы скрыть своё беспокойство. «Что ж… может быть, в следующий раз ты будешь бардом дракона, а я буду твоим молчаливым другом поддержки». Тауриэль одарила его холодным взглядом. «Тебе не удастся выкрутиться шуткой». Леголас, который всё это время молчал, просто приподнял золотую бровь и сказал: «Нам нужно действовать быстро. Из-за твоего... сопровождения нас легко отследить». С этими словами Шэнь Цинцю снова застонал и последовал за ними в сторону леса. Шум толпы нарастал позади него, как волна. Путешествие в Лесное царство, без сомнения, было самым утомительным за все две (три?) жизни Шэнь Цинцю. Люди, следовавшие за ним — небеса, как же это утомительно, — пребывали в удивительно приподнятом настроении для группы, направлявшейся в древний лес с привидениями, известный тем, что он пожирает путников. И что ещё хуже, они не переставали петь. Это была даже не самая подходящая песня для марша. Из всех возможных вариантов они выбрали «My Way» Фрэнка Синатры и повторяли её снова и снова с фальшивым энтузиазмом. Они пели с рваным ритмом, неправильным текстом и слишком сильными эмоциями — половина из них вообще не понимала слов, но это не мешало им распевать припев так, будто от этого зависела их жизнь. Каждый раз, когда звучал припев — «I did it… my way…» — кто-нибудь смотрел на него со слезами восхищения на глазах или, что ещё хуже, начинал безудержно хихикать, как дети, ставшие свидетелями чего-то одновременно священного и нелепого. Шэнь Цинцю хотел зарыться в землю и никогда не выбираться наружу. Зачем он рыл себе яму, если его похоронили заживо? А потом появились эльфы. Лесные лучники, стоявшие вдоль границы, словно безмолвные призраки, вышли из-за деревьев и уставились на него с тихим, жутким изумлением. Они смотрели на него, как на редкую, хрупкую птицу, сбежавшую из далёкого дворцового сада. Как будто он в любой момент мог снова запеть и сдвинуть землю у них под ногами. Даже сами деревья казались... другими. Ветви расступились перед их группой, словно лес решил почтить его, проложив для него тропу. Густой мрак Лихолесья рассеялся ровно настолько, чтобы на его плечи и макушку, словно корона, упали лучи тёплого золотого солнца. И Леголас — О, Леголас заметил. Каждый раз, когда свет падал на кожу Шэнь Цинцю, серебристо-голубой взгляд принца устремлялся на него и задерживался чуть дольше, чем следовало. Леголас тут же опускал голову, словно ругая себя за то, что пялится. Это было уже слишком. Если бы Шэнь Цинцю был из тех, кто пьёт в дороге, он бы напился в стельку, лишь бы справиться с этой атмосферой. Вместо этого он продолжал идти, крепко сжимая веер в кулаке, выпрямив спину и сохраняя на лице невозмутимое выражение, как будто ничего не происходило. Но внутри? Внутри у него всё кричало. Когда они подошли к воротам, король Трандуил стоял на ступенях своего тронного зала, окутанный бледным, холодным светом, который проникал сквозь хрустальный навес над головой. Его мантия переливалась, как жидкое серебро, а выражение лица, как всегда, было нечитаемым — если не считать изящной брови, которая взметнулась к небу, когда он увидел толпу, идущую за Шэнь Цинцю. Его взгляд медленно скользнул по любопытной смеси из жителей Озёрного города, гномов и горстки его сородичей, которые всё ещё напевали остатки той песни. Затем он посмотрел на культиватора, стоявшего во главе их, бледного и сияющего в свете, словно странствующий бессмертный. Трандуил открыл рот и со всем изяществом и сдержанным раздражением человека, который за свою жизнь повидал немало глупостей, произнёс: «...Это что, парад?» На мгновение воцарилась тишина. Тауриэль кашлянула и отвернулась, прикрыв улыбку рукой. Леголас заметно поморщился. А Шэнь Цинцю, собравшись с духом, низко поклонился с натянутой вежливой улыбкой и ответил: «Это вышло случайно, Ваше Величество». Холодный взгляд Трандуила скользнул по группе, словно лезвие ножа. Сначала он посмотрел на обожжённое лицо Шэнь Цинцю (НЕ СМОТРИ НА НЕГО), не отводя взгляда несколько секунд. Его губы дрогнули, и он медленно моргнул. Затем он посмотрел на Шан Цинхуа, который, казалось, отчаянно хотел исчезнуть, на Мобэй Цзюня, стоявшего неподвижно, как высеченная из камня статуя воина, и, наконец, на Ло Бинхэ, чьё гнетущее, тяжёлое присутствие практически искажало воздух. Выражение лица Эльфийского Короля почти не изменилось, но его ноздри слегка раздулись, а голова едва заметно наклонилась, что говорило о многом. Он увидел, что у них другая форма глаз, длинные волосы, заострённые уши и клыки. После долгого, напряжённого молчания Трандуил приподнял бледную бровь и произнёс голосом, похожим на туго натянутый шёлк: « …Это твой народ?» Он не стал комментировать шрамы от ожогов. Это был не совсем вопрос. Это было больше похоже на обвинение. Шэнь Цинцю подавил стон. Шан Цинхуа нервно рассмеялся, как человек, которому осталось совсем немного до виселицы. Мобэй Цзюнь нахмурился и прищурился. А Ло Бинхэ… улыбнулся. Его улыбка говорила: Пожалуйста. Назови мне хоть одну причину. Я знаю, что они выглядели как кучка бесполезных хулиганов, но у них есть характер и честь, сэр! Ло Бинхэ медленно и грациозно шагнул вперёд, каждым своим движением напоминая хищника на охоте. Воздух в большом зале сгустился, а температура понизилась из-за его присутствия. Его мантия развевалась за спиной, словно тень и шёлк. Трандуил прищурился, и его взгляд стал острым и холодным, как иней. Шэнь Цинцю мысленно закричал, уже предчувствуя надвигающуюся катастрофу. Ло Бинхэ слегка наклонил голову и медленно улыбнулся волчьей улыбкой. «Король», — сказал он на ломаном общем языке с низким голосом, в котором слышался иностранный акцент, из-за чего каждое слово казалось тяжелее, чем должно было быть. У него был сильный акцент. «Ты… судья?» Трандуил моргнул. Ло Бинхэ подошёл ближе, сократив расстояние между ними ровно настолько, чтобы обозначить границы, но не пересечь их. «Ты… считаешь нас… плохими?» «Опасно?» — он улыбнулся шире, но улыбка не коснулась его глаз. «Может быть... правда». Эльфы дружно ахнули. Шан Цинхуа подавился воздухом. Мобэй Цзюнь медленно выдохнул, почти забавляясь. Шэнь Цинцю чуть не потянулся, чтобы оттащить его за воротник. «Но, — продолжил Бинхэ, наклонив голову в другую сторону и глядя на Шэнь Цинцю тёмным, мягким и в то же время пугающим взглядом, — мы... защищаем... Шицзуня. Всегда». Затем он посмотрел в сторону, прямо на Шэнь Цинцю, с чем-то вроде чистого, непоколебимого чувства... смешанного с такой опасной энергией, что половина зала застыла от тревоги. Взгляд Трандуила стал ещё холоднее, словно он оценивал количество яда в прекрасной змее. "...Очаровательно ," — наконец произнёс король эльфов голосом, тонким, как бумага. "Воистину." Шэнь Цинцю на мгновение замер. Подожди. Неужели Ло Бинхэ только что...? Его сердце замерло в груди. Это был... это был первый раз, когда Бинхэ назвал его Шицзунь в лицо с тех пор, как они попали в этот нелепый чужой мир. Не насмешливая ухмылка. Не холодное, безразличное обращение, брошенное с горечью. Не шёпот под нос, пропитанный обидой. НЕТ… это Бинхэ сказал так, как будто ... как будто это снова что-то значило. Как раньше. Как будто Шэнь Цинцю всё ещё был тем самым человеком. Они заставили Шэнь Цинцю закрыть глаза. Он притворялся? Он притворялся, что дружит с Шэнь Цинцю? Что Бинхэ от этого выиграет? Его уши запылали, и на полсекунды он почти забыл, что Трандуил здесь, что они находятся во дворе, полном крайне осуждающих эльфов, что Мобэй Цзюнь наблюдает за происходящим, как ястреб, а Шан Цинхуа, казалось, вот-вот упадёт в обморок от смущения. Шэнь Цинцю кашлянул в кулак, выпрямился и заставил себя говорить легко, почти по-дружески. «Защищаешь своего шицзуня, да?» — сказал он с сухим смешком на их родном языке, не обращая внимания на то, как у него краснеет шея. «Тогда постарайся в следующий раз не устраивать межпространственный дипломатический инцидент, Бинхэ». Бинхэ… улыбнулся. Медленно, едва заметно и очень довольно. Как будто они снова стали кем-то большим, чем просто это. Бинхэ положил руку на плечо Шэнь Цинцю и сжал его почти собственнически. И в кои-то веки Шэнь Цинцю был не против. Король Трандуил вёл их по величественным извилистым коридорам Лесного королевства, пока они не вышли на обширную открытую поляну в самом сердце Лихолесья. «Сцена» не была похожа ни на что из того, что Шэнь Цинцю видел раньше. Это была не какая-то рукотворная платформа и даже не каменное сооружение, как в городах людей. Вместо этого сам лес был преобразован с особой тщательностью. Пологий земляной холм образовывал естественный амфитеатр, окружённый древними деревьями, чьи стволы, изогнутые, как изящные колонны, тянулись к кронам. Их ветви переплетались и изгибались, образуя сводчатый потолок из золотистых и зелёных листьев. Сквозь просветы пробивались лучи света, окрашивая воздух косыми лучами, которые сверкали пылью и пыльцой, словно парящие звёзды. В центре пространство для выступлений было покрыто гладким мхом и плотно переплетёнными лианами, достаточно мягкими, чтобы по ним можно было ходить босиком. По краям цвели небольшие соцветия, а пол пах землёй после дождя. Деревья, стоявшие ближе всего к сцене, слегка наклонились внутрь, как будто весь лес собрался послушать. Высоко на ветвях располагались резные деревянные платформы, служившие смотровыми галереями для эльфийской знати. Их перила были тонкими, как кружево, и выглядели воздушно и изящно, чего можно было добиться только благодаря многовековому мастерству. И даже воздух словно замер в ожидании — тихий, но плотный от всеобщего затаённого дыхания. Шэнь Цинцю поднял взгляд на Трандуила, который стоял на краю пространства, словно холодная серебряная статуя, с непроницаемым выражением лица, как всегда. — Лес слушает, — наконец произнёс Король эльфов холодным, но звучным голосом. — Не разочаруй её. Они оба знали, что это не лекарство, а средство от симптомов. Пение не избавит от пауков, но освежит раны. Итак, с достоинством и самообладанием, которых можно было ожидать от главы пика Цинцзин, Шэнь Цинцю вышел на сцену, как и на любое другое представление в своей жизни. Холодная, отстранённая маска высокомерного бессмертного с привычной лёгкостью легла на его лицо, безмятежное и непроницаемое. Под ним собралась странная, почти смехотворная толпа: эльфы в лунно-зелёных и серебристых одеждах, гномы, похожие на резные каменные изваяния, с толстыми косицами и железными поясами, и усталые жители Озёрного города, от которых всё ещё слабо пахло водой и дымом. Даже деревья Лихолесья, казалось, придвинулись ближе, а их листва зашелестела, словно затаив дыхание. «Искусство действительно объединяет людей», — подумал Шэнь Цинцю, и в уголках его губ появилась сухая улыбка. По такому случаю он надел одно из своих лучших одеяний — мягкое, струящееся, из серо-зелёного и бледно-серебристого шёлка, расшитое изящными узорами в виде облаков и извивающегося бамбука. Края одеяния мерцали слабым блеском жемчужной нити, а широкие рукава тянулись за ним, словно клубящийся туман. На талии у него был серебряный пояс, украшенный маленькими нефритовыми подвесками, которые тихо позвякивали при каждом его движении. А потом... появились его волосы. Обычно он укладывал волосы в простой пучок в стиле Цинцзиншань, закрепляя его одной заколкой из белого нефрита. Но сегодня Фили настояла на том, чтобы помочь ему. Принц-гном аккуратно заплела пряди волос Шэнь Цинцю в маленькие символические косички, которые, как с удивительной нежностью объяснила Фили, имели особое значение: защита и исцеление. Косички были тонкими, но аккуратными и лежали на затылке Шэнь Цинцю, словно маленькие обещания. Шэнь Цинцю сначала возражал — ворчал и сверкал глазами, — но в конце концов позволил Фили работать. Теперь, когда Шэнь Цинцю стоял под рассеянным солнечным светом, серебряная нить, которую Фили вплела в последнюю косу, сверкала каждый раз, когда он поворачивал голову. Зрители притихли. Сцена ждала. И Шэнь Цинцю вздёрнул подбородок, готовясь к очередному испытанию. На этот раз не просто ради выживания… а ради надежды. «Каждую ночь в моих снах...» Воздух мгновенно изменился. Толпа, и без того притихшая, замерла. Птицы перестали петь, листья перестали шелестеть, и даже ветер, казалось, остановился на краю сцены. «Я вижу тебя... Я чувствую тебя...» Голос Шэнь Цинцю был прерывистым и тихим, поначалу почти хрупким. Он пел так, словно медитировал, глубоко погружаясь в свой даньтянь, позволяя воздуху медленно и размеренно проходить через горло, чтобы каждое слово было наполнено смыслом и весом. «Вот откуда я знаю, что ты продолжаешь...» Где-то в зале кто-то ахнул — резкий, короткий вдох, прорезавший тишину. Шэнь Цинцю слегка приоткрыл глаза, чтобы полюбопытствовать, и увидел Шан Цинхуа. Этот ублюдок закрыл лицо руками и трясся от едва сдерживаемого смеха, его глаза были широко раскрыты и блестели от невыплаканных слёз, вызванных чистым неверием. Плечи Шан Цинхуа дрожали от напряжения, он явно был на грани того, чтобы либо расхохотаться, либо расплакаться. Шэнь Цинцю пришлось крепко зажмуриться, чтобы не видеть этого, и прикусить губу, чтобы не рассмеяться и не испортить всё настроение. Он медленно вдохнул, собрался с духом, как и подобает повелителю пика... и продолжил петь. «Далеко-далеко… и между нами пропасть…» Шэнь Цинцю мягко произносил слова, его голос был ровным, но в нём слышалось что-то надломленное. Пока он пел, слова песни неожиданно тяжело давили ему на грудь. Он подумал о времени, которое провёл вдали от дома, — о том, как он плыл по течению в чужом мире, среди чужих людей, участвовал в битвах, которые были не его делом, пел драконам, выживал, полагаясь на инстинкты и удачу. Он подумал о Бинхэ — своём Бинхэ, — который пересекал миры, прорывался сквозь саму реальность, чтобы найти его. Может быть, он был настроен серьёзно. Может быть, это было нечто большее, чем просто месть. И где-то глубоко в сердце, где он тщательно скрывал все свои чувства под слоями гордости и самоконтроля, он почувствовал резкий и горько-сладкий укол. Укол горя, вины, тоски — и упрямой, мучительной любви. Всё, что он мог делать в те долгие одинокие ночи... — это выживать. Это двигаться вперёд. Это... Продолжать. «Вы пришли... чтобы показать, что идёте дальше...» В конце фразы его голос слегка дрогнул, но он быстро взял себя в руки и вдохнул побольше воздуха перед следующей нотой. Он не осмеливался снова открыть глаза. Шэнь Цинцю пел с открытым сердцем, позволяя мелодии передать каждую эмоцию, которую он слишком долго скрывал. Его ци двигалась вместе с ним, расцветая и простираясь далеко за пределы его физической формы. Как туман, стелющийся по лесу, как свет, пробивающийся сквозь листву после дождя. Это была не острая, отточенная духовная энергия культиватора меча в бою — она была мягкой, широкой, всеобъемлющей. Он чувствовал каждое живое существо в округе. Каждый лист, дрожащий на деревьях, каждую травинку под ногами, каждый корень, скрученный глубоко в земле. Он чувствовал пульс кроликов в их норах, птиц, сидящих на ветках, и даже тихое жужжание насекомых, которые замирали, чтобы прислушаться. Их жизненная энергия — называйте её ци, сунь или как-то иначе — поднималась и опускалась вместе с его дыханием, следуя ритму его голоса, подобно волнам, притягиваемым луной. Солнце нежно и тепло коснулось его кожи. Земля под деревянной сценой жила своей жизнью. Ветер шелестел в листве, словно невидимые пальцы поглаживали воздух. На одно невозможное мгновение Шэнь Цинцю показалось, что весь лес... дышит вместе с ним. Где-то в толпе, едва различимый в наступившей тишине, Шэнь Цинцю уловил едва слышный шёпот, доносимый ветром. Одно слово, произнесённое тихо, но с такой болью, что казалось, будто его выдохнул сам лес. Голос эльфийского короля, стоявшего среди своего народа с царственным видом, дрожал от чего-то первобытного и древнего. Имя. Имя, произнесённое как молитва, как рана, как стук сердца, которое разбивается после долгого заточения. Шэнь Цинцю не понимал языка, на котором было произнесено это имя, но эмоции, стоявшие за ним, были настолько очевидны, что глубоко тронули его. Тот, кого Трандуил любил. Тот, кого больше нет. Музыка нарастала вокруг него, как приливная волна, дыхание леса сливалось с пульсом земли под его ногами. Шэнь Цинцю наполнил лёгкие воздухом, выравнивая дыхание, как делал перед тем, как направить свои тончайшие нити ци, — только теперь это было нужно не для удара мечом или защитного построения, а для этого... для них. Его голос зазвучал ясно и громко, наполняя жизнью всё вокруг: «Ты здесь, и мне нечего бояться, и я знаю, что моё сердце будет биться дальше...» Он отчётливо слышал, как кто-то в толпе открыто рыдает, прерывисто вздыхая между строфами. Где-то ещё чей-то голос срывался в такт его голосу, словно человек пытался сдержать слёзы, но у него ничего не получалось. Другие дышали вместе с ним, как будто подпевали, хотя с их губ не слетало ни слова. Шэнь Цинцю попытался повторить те же движения, что и во время ритуала очищения. А затем, в последний раз взмахнув рукавом и прошептав «净化» (Цзин хуа — «Очищение») на своих голосовых связках, он высвободил свою ци. Воздух казался одновременно тяжёлым и лёгким — наполненным горем, надеждой и мучительной тоской. Где-то за сценой, за деревьями, даже ветер затих, чтобы прислушаться. Когда затихла последняя нота, на всей поляне воцарилась звенящая тишина. Воздух казался тяжёлым и плотным, как перед первым дождём после долгой засухи. Земля под их ногами словно гудела — тихо, медленно, как будто что-то глубоко в корнях пробудилось после долгого сна. Внезапно по деревьям пробежал лёгкий, но ощутимый ветерок, который погнул ветви и зашуршал листьями, как будто весь лес только что выдохнул. Болезненный жёлто-серый оттенок, годами сохранявшийся на стволах и листве, начал меняться. Листья стали зеленее и блестящее. Мох на земле разросся и стал мягким. Из земли показались новые побеги, как будто они ждали именно этого момента. Даже свет изменился: солнце, пробивавшееся сквозь кроны деревьев, стало теплее, словно на зелень пролился золотой дождь. Там, где раньше росла лишь хрупкая трава, начали распускаться крошечные упрямые цветы. Откуда-то из глубины леса доносилось пение птиц — тихое, но отчётливое. Жизнь, так долго находившаяся во власти тьмы, возвращалась. Толпа разразилась аплодисментами, смехом и радостными возгласами. Кто-то хлопал в ладоши. Кто-то неистово ликовал. Кто-то открыто и без стеснения плакал. Шэнь Цинцю густо покраснел и быстро раскрыл веер, спрятав лицо за знакомыми складками, словно за занавесом, скрывающим смущённого актёра после выхода на поклон. И где-то в этом море голосов Шэнь Цинцю показалось (всего на мгновение), что он услышал, как сам лес с облегчением вздохнул. Лицо Шэнь Цинцю по-прежнему было наполовину скрыто веером, а уши горели от аплодисментов и одобрительных возгласов, разносившихся по лесу. Воздух был наполнен жизнью и песнями, и как только он осмелился опустить веер, рядом с ним раздался глубокий, весёлый смешок. Гэндальф стоял там, и в его глазах светилось что-то среднее между озорством и нежностью. Его посох лежал на плече, как старый друг. — В тот самый миг, как я увидел тебя, — сказал волшебник низким и звучным, как раскаты грома, голосом, — блуждающего под этими траурными ветвями, говорящего с мёртвым деревом с нежностью влюблённого, прощающегося с ним... Я понял. — Гэндальф улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки. — Я понял, что где-то в твоём израненном сердце осталось достаточно упорного света, чтобы пробудить даже этот старый, уставший лес. Он легонько, но решительно постучал посохом по земле. «Иногда достаточно одной заблудшей души... чтобы напомнить другой, как жить дальше». Шэнь Цинцю, всё ещё красный от смущения и пережитого духовного напряжения, резко щёлкнул, закрыл веер и ударил им старого волшебника прямо по голове. «Ты!» — прошипел он, и в его голосе прозвучала праведная ярость, на какую только способен Верховный Лорд. «Ты хоть немного представляешь, сколько дерьма мне пришлось пережить из-за тебя? Дракон!? Переворот?! Эльфийская политика?!» С каждым обвинением его веер снова и снова ударялся о него, словно ставя возмутительные знаки препинания. Гэндальф, ничуть не смутившись, расхохотался ещё громче — раскатисто и гулко, словно далёкие грозовые тучи, сгущающиеся на горизонте. Эльфы, стоявшие поблизости, вздрогнули от вспышки гнева Шэнь Цинцю, но несколько жителей Озёрного города заулюлюкали, словно наблюдая за уличным представлением. Даже Торин ухмыльнулся в бороду, а Тауриэль прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Шан Цинхуа, стоявший неподалёку, с плохо скрываемым восторгом прошептал Мобэй Цзюню по-китайски: "Братан теряет самообладание." А Ло Бинхэ… ну, Ло Бинхэ наблюдал за всем этим прищурившись, и уголок его рта подёргивался, выражая то ли гордость, то ли ревность, то ли что-то ещё. Шэнь Цинцю никогда не мог понять, что на уме у этого нового Чёрного Лотоса. Шэнь Цинцю скрестил руки на груди и сердито посмотрел на старого волшебника. «И где ты вообще был? Чаёвничал с богами, пока меня чуть не зажарили заживо?» Гэндальф усмехнулся, и в его глазах заиграл этот раздражающий, всезнающий огонёк. «Ах, мой дорогой мастер Шэнь, — сказал он, разводя руками с приводящей в бешенство безмятежностью, — одни из нас призваны двигать армии, другие — раскачивать воздух перед бурей... Заставлять облака двигаться, разрыхлять землю, чтобы семена могли пустить корни». Он легонько постучал посохом по земле, словно ставя точку в своей туманной поэтической бессмыслице. Шэнь Цинцю прищурился. «Так… что? Ты был «помогал воздуху двигаться», пока я истекал кровью внутри дракона?» Гэндальф медленно и лениво улыбнулся. «Всему своё время в великом замысле, мой мальчик». Шэнь Цинцю снова поднял веер, и в его глазах появился опасный блеск. "Тебе найдётся место. Прямо под моим веером." И он ударил Гэндальфа. И делал это снова и снова. Это был не удар в порыве истинного гнева, а лёгкое, как пёрышко, прикосновение веера — резкое по смыслу, мягкое по исполнению — точно так же, как он бесчисленное количество раз делал это с Шан Цинхуа, когда тот вёл себя как идиот. Гэндальф лишь рассмеялся, как будто выговор от Владыки Пика был самым ярким событием дня. «Что делает уважаемого волшебника необыкновенным, — сказал Шэнь Цинцю, каждое слово которого было пропитано сарказмом, когда он резко сложил свой веер (он также выучил это слово «необыкновенный» с Бильбо), — так это то, что он знает что-нибудь о грядущей войне?» Улыбка старого волшебника не исчезла, но его взгляд стал отстранённым, как будто он уже смотрел за деревья, за границы Лихолесья, на далёкие горы и более тёмные небеса. «Воздух отдаёт железом», — пробормотал Гэндальф почти про себя. «Тень движется быстрее, чем я надеялся. Да... война приближается». Шэнь Цинцю глубоко вздохнул, скрестив руки на груди от усталости и неизбежности. «Конечно, это так, — пробормотал он. — У вас, людей, никогда не бывает только одной катастрофы. И... что теперь?» Гэндальф лишь улыбнулся своей старой, понимающей, сводящей с ума улыбкой человека, который повидал слишком много эпох и войн. Он поднял взгляд к кронам деревьев, где солнечный свет пробивался сквозь распустившиеся листья, окрашивая зелень в золотой цвет. — Мы поступаем так же, как и все смертные, — сказал волшебник тихим голосом, в котором слышались благоговение и сожаление. — Мы готовимся, как можем... и надеемся, что, когда разразится буря, мы будем достаточно сильны, чтобы встретить её. Что, когда поднимется тёмная волна... мы помним, что ещё есть за что бороться. А потом… мы идём дальше. Шэнь Цинцю тихо фыркнул, но в том, как он закрыл веер и посмотрел на далёкий горизонт, было что-то хрупкое. — Надежда, — пробормотал Шэнь Цинцю почти себе под нос, но достаточно громко, чтобы старый волшебник услышал. Его пальцы слегка сжали край веера. — Надежда есть всегда. Улыбка Гэндальфа стала ещё шире, в ней читалась тяжесть веков. «Упрямая штука, — сказал волшебник тихим, как кружащийся пепел, голосом, — но я обнаружил... что она склонна задерживаться в самых неожиданных местах».