Уйти нельзя остаться

Никто во всём университете так не напрягает Антона, как Арсений Сергеевич. Гораздо больше Шастуну нравится, когда он может приходить, когда хочет, уходить, когда хочет, и сам выбирать, какие занятия он посетит. В конце концов, что такое универ? Способ получить бумажку, которая никому по факту не нужна. Ну, может быть, только его маме, хотя и в этом Антон очень сомневается. Искусству точно нужно учиться. Для того чтобы быть хорошим дизайнером, нужен талант и много практики. Очень много практики. Ежедневное рисование, поиск референсов, готовность переделывать одно и то же по тысяче раз, пока не получится удачный результат. Этим Антон занимается целыми днями дома, фрилансит, берёт всё новые заказы и пытается стать лучше и лучше. Он вписывается в разные конкурсы от иностранных компаний, даже в самые бесперспективные и дешёвые. Смотрит видосы на Ютубе о современных методах скетчинга, мировых тенденциях, и ночами сёрфит интернет в поисках чего-то совсем нового. Конечно же, университет в эту схему никак не вписывается. Университет является пережитком прошлого, попыткой всех загнать в одну колею, поставить рамки, очертить границы. Антон ненавидит границы. Границы мешают ему чувствовать себя живым и свободным. Любые. Что может предложить ему универ? Какие-то устаревшие лекции про эпоху Ренессанса, бесконечное перерисовывание кувшинов, которых он наелся ещё в художественной школе. Академические дисциплины, устаревшие тысячу лет назад. Каких наставников? Седовласых преподов, искренне считающих, что их предмет — вершина университетской эволюции, без которой нет жизни? Особенно если вдруг не сдаст физкультуру или философию, или, упаси боже, эстетику. Вот кому нужна эстетика в современном мире, когда она у каждого своя? Да это же просто потеря времени. На этом фоне Арсений Сергеевич, который обязательно отмечает всех присутствующих, назначает отработки, а на рисунке ещё и стоит за спиной и дышит в затылок, когда Антон хочет съехать и нарисовать что-то совсем своё, откровенно бесит. И всё-таки в университете есть предметы, на которые Антон любит приходить. Ему нравятся тривиальные вещи, вроде мировой литературы, которая навевает воспоминания о школе, и пропедевтика, на которой он целыми часами сидит и создаёт смешные и бессмысленные орнаменты подручными материалами: разрезанным куском картошки, высохшими фломастерами, собственными пальцами. Никакой художественной ценности он в этом не видит; это просто весело и напоминает ему третий класс начальной школы, когда они с мамой, сидя на кухне ночами, делали поделки ему в школу. Антон особенно хорошо помнит этот период, наверное, потому, что больше никогда, ни до, ни после, они не проводили с мамой так много времени вместе. Это было странное время, когда любимая бабушка Антона только-только умерла, оставив дочери в наследство однокомнатную квартиру в Воронеже, а отец год как ушёл. Тогда казалось, что никого на свете больше не было, кроме них двоих, и они могли целыми вечерами сидеть и крутить из гофрированной бумаги смешные жёлтые одуванчики и клеить их на картон. Собирать домики из спичек, составляя из них длиннющую улицу, и втыкать между ними набранные на школьном дворе сухие веточки, которые должны были стать деревьями. Как же давно это было, целую жизнь назад. Впрочем, на фоне всех остальных преподавателей, Арсений Сергеевич, на взгляд Антона, не так уж и плох. Он тоже слегка старомоден, и ему как будто не хватает этого ощущения свободы и современности, которое должно быть у дизайнера, художника и любого человека, соприкасающегося с искусством. Арсению Сергеевичу, в отличие от остальных, это как-то даже идёт — всё-таки не зря у них в университете его за глаза кличут Графом. Да и рассказывает он интересно. Наверное, потому что это искренне интересно ему самому. Все эти картины, скульптуры, фрески… Антон догадывается, что преподаватель иногда даже отходит от программы, для того, чтобы рассказать им что-то особенно любопытное: например, что и Иисус, и Иуда на картине Да Винчи «Тайная вечеря» были предположительно списаны с одного человека, или как в 1994 году картина Мунка «Крик» была украдена прямо из галереи, что превратило картину в сенсацию. «Иногда что-то становится особенным не из-за своего содержания, а лишь из-за истории», — говорит преподаватель в конце рассказа, и у Антона надолго остаётся это в памяти. К тому же Арсений Сергеевич — один из немногих преподов, кто соединяет теорию и жизнь. Помимо лекций он ведёт ещё и практические занятия по академическому рисунку, который Антон тоже не особенно жалует, но на котором периодически появляется. Подход Арсения вызывает у него уважение. Это ведь так правильно — не только знать, но и уметь. Даже если всё твоё умение заключается только в том, чтобы рисовать бесконечные гипсовые головы, развёрнутые в разные стороны. Антон мог бы отрисовать их все у себя на планшете за какую-то неделю, но разве это кого-то устроит? Разве кто-то позволит принести ему планшет на развеску? В общем, Арсений Сергеевич Антону даже нравится… До тех пор, пока он не начинает ему мешать. Антон не может сказать, что именно вдруг меняется, но меняется точно. Просто Арсению Сергеевичу почему-то перестаёт быть всё равно. Всё равно, что он не всегда приходит на занятия, что он опаздывает или, забившись в уголок, пытается нарисовать что-то совсем другое на своём планшете. Больше не всё равно, что он не посещает лекции или приходит через раз. На самом деле, положа руку на сердце, Антон не может сказать, что к нему как-то особенно придираются, Арсений Сергеевич мало кому позволяет филонить. И всё-таки он не может отрицать, что раньше было куда проще. Теперь Арсений Сергеевич часто подходит к нему на занятиях, со своим извечным карандашом, который почему-то никогда невозможно нормально стереть, и правит линии на ватмане, комментируя ошибки — глубина, перспектива, тон. От этого действительно лучше, и Венера, наконец, становится похожей на себя настоящую. Но Антону не нравится, потому что это уже не Венера Антона. У рисунка пропадает его особенная ценность, когда Шастун твёрдо может сказать: «Да, это создал я, это моё от и до». Как будто у него что-то отбирают против воли, что-то, что он ни в какую не хочет отдавать. А когда Антон начинает вполголоса бухтеть, Арсений Сергеевич, будто бы издеваясь, неизменно касается ладонью его плеча и говорит: «Ты всё равно молодец, Антон, получается всё лучше и лучше». Больше всего бесит то, что он прав. В принципе, со всем этим можно смириться. Странно было бы поступить в универ и ждать, что он получит полную свободу действий и будет рисовать только то, что он сам хочет и как хочет. К тому же любой процесс обучения имеет свои неприятные стороны. Антону бы продержаться до выпуска, ну или, на крайний случай, до конца года. А там можно купить справку и нырнуть в какой-нибудь академ, полностью погрузившись в свои личные проекты. Если бы только всё было так просто.

***

Антон стоит в дверях лекционной и искренне не понимает, почему он не может просто пройти и сесть. На самом деле, он не понимает и того, зачем он стоит здесь, когда мог бы пойти в магазин, взять себе колу и потусоваться на «лобном месте» — во внутреннем дворе универа, куда все студенты бегают курить между парами. Почему он всё-таки решил прийти? Но одно он знает точно: ему во что бы то ни стало нужно здесь остаться. Наверное, потому что он имеет на это право. Потому что в упрямстве Арсения Сергеевича ему видится какое-то смутное превосходство и утверждение своей власти, с которым Антон категорически не согласен. В конце концов, это просто лекция, а не конец света, не экзамен, не зачёт. Нечего устраивать свистопляску из-за какой-то ерунды. Всё его ощущение себя, своей свободы в это мгновение сосредотачивается на этом пороге, на Арсении Сергеевиче, на его взгляде, который Антон выдерживает, запрещая себе нарушать зрительный контакт. — Я скину тебе все материалы, Антон, — повторяет в очередной раз Арсений Сергеевич устало, и Антон внутренне ликует, чувствуя, что он почти готов сдаться. — Приходи в следующий раз вовремя, и всё будет в порядке. А сейчас я тебя не впущу. Ты и так забрал у нас слишком много времени. — По-моему, время от лекции сейчас отбираете именно вы, — парирует Антон. — Вы уже давно могли бы её продолжить. Одногруппник Серёга, который всегда сидит на последней парте, закатывает глаза. — Шёл бы ты уже, Шаст, — просит он, — упёрлась тебе эта лекция. Антон не обращает на него никакого внимания. Он думает про то, что он ужасно хочет сейчас пройти вперёд по длинному залу лекционной, между рядов, и водрузиться прямо на первую парту под носом Арсения Сергеевича. Чтобы преподаватель смотрел на него всё оставшееся время с осознанием, что Шастун — свободный человек и может делать то, что он считает нужным. Это даже мысленно звучит, как детский сад, но Антон почему-то не может выбросить эту идею из головы, его клинит. Он — как заведённая игрушка с заевшим ключом — ему нужно идти, иначе он сломается. Антон решается и делает шаг вперёд. Ну не остановит же его Арсений Сергеевич силой? Что он сделает? Пойдёт в деканат? И тут Арсений Сергеевич поднимается из-за стола, захлопывает раскрытую тетрадь, откладывает ручку и как ни в чём не бывало идёт навстречу Антону. Кромешную миллисекунду Антон даже чувствует испуг. Слишком решительным выглядит преподаватель, когда направляется к нему. Глаза Шастуна против воли округляются. Но наваждение быстро сходит, и к тому времени, когда Арсений Сергеевич достигает конца аудитории, Антон снова собран и, как ему кажется, совершенно спокоен. И шаг назад он так и не делает. Он внутренне готов к чему угодно: к тому, что Арсений Сергеевич попытается вытолкать его из лекционной или что он обогнёт его и выйдет в коридор, прекратив лекцию. Но Арсений Сергеевич ничего из этого не делает. Он просто останавливается напротив, на расстоянии вытянутой руки. — Антон, тебе правда нравится этот спектакль? Антон чувствует прикованные к ним взгляды, и от них ему становится не по себе. — А вам, Арсений Сергеевич? — Не я его сейчас устраиваю. — Ну с этим бы я поспорил. Какое-то время они просто стоят и смотрят друг на друга, и Антон почти физически чувствует утекающие в никуда минуты. Вряд ли они стоят так слишком долго, но ему кажется, что вокруг рушатся и строятся заново города. Антона бесит это холодное спокойствие. — Ты классный парень, Шастун, — говорит вдруг Арсений Сергеевич, и Антон понимает, что он всё это время взвешивал, что ему сказать. — Талантливый, упрямый, упорный, в конце концов. Комплимент настолько неожиданный, что Антон в первую секунду теряется. Это не то, что ему должен говорить преподаватель сейчас. Разве он не должен сейчас нести пургу про ответственность и важность образования? Какой к чёрту «классный парень», он смеётся над ним, что ли? И всё-таки кончики ушей начинают предательски гореть. Антон открывает рот и тут же захлопывает его, не зная, что ответить. Самое ужасное в этой ситуации то, что Арсений Сергеевич выглядит вполне искренним. А ещё то, что на них сейчас смотрят. Когда ругают прилюдно — это привычно и понятно. Как это бывало в школе, когда приходила завуч, или на улице с мамой, когда он её чем-то бесил и она вдруг начинала припоминать ему всего грехи. Но чтобы хвалили?.. Наверное, пару раз, на уроках ИЗО, когда оно у них ещё было… Арсений Сергеевич, будто не замечая его замешательства, продолжает как ни в чём не бывало: — Но твои лучшие стороны будет проще замечать, когда ты сам научишься замечать других, Антон. Антон молчит, пристыженный. До него вдруг доходит, что Арсений Сергеевич не утверждает свою власть — он просто с ним разговаривает. Он не нападает. И тогда, получается, не от чего защищаться? Шастун чувствует себя обезоруженным. — Сегодня ты опоздал, — спокойно говорит Арсений Сергеевич. — Так бывает, ничего страшного. Но слушать лекцию ты не будешь. Я тебе отправлю материалы, и приходи в следующий раз вовремя. Всё, на что хватает растерянного Антона, это открыть рот и сипло произнести: — До свидания, Арсений Сергеевич. — До свидания, Антон. И прежде, чем Антон успевает сообразить, что на самом деле происходит, он сам разворачивается и выходит из аудитории. За ним аккуратно закрывается дверь. Некоторое время он стоит в коридоре, ошарашенный, и слушает гомон сокурсников из лекционной. Проходит несколько минут, и начинает неразборчиво звучать голос Арсения Сергеевича. Видимо, тот уже вернулся за стол и продолжает свою лекцию. Антону приходит в голову, что, если он сейчас вернётся, распахнёт дверь и просто пройдёт на своё место как ни в чём не бывало, на этот раз его никто не остановит и он останется победителем. Мысль кажется соблазнительной и правильной, и Антон даже разворачивается обратно к двери, касаясь ручки. Но так и не нажимает на неё. Просто почему-то не может. Если бы на него наорали там или оскорбили, он бы не сдержался. Но так? Это даже нечестно как-то, да? Поэтому, вместо того, чтобы вернуться, Антон с размаху бьёт ногой по дверному косяку, чтобы хоть как-то выразить свой протест. Жест получается каким-то вымученным. Потому что Антон не злится на самом деле. Он хочет злиться, а это совсем другое.