Уйти нельзя остаться

Впервые за долгое время Антон чувствует себя счастливым. Парадоксально, потому что долги по учёбе всё ещё висят и явно не собираются растворяться. Он до сих пор не знает, что чувствует к Насте, а объятия с Арсением Сергеевичем только запутывают его ещё больше. И всё равно — ему хорошо, как не было очень давно. Впервые за долгое время кажется, что он со всем разберётся, ему нужно только немножко больше времени. Очень скоро он увидит Чёрное море. Впервые в своей жизни. Да, там конкурс, но подумаешь… Раз Арсений Сергеевич так сильно в него верит, значит, точно всё сложится. И, может быть, вообще Максиму не предложат ехать. Или он не пройдёт конкурс. А если и поедет, так чёрт с ним. Мало ли в жизни таких неприятностей? На каждом шагу. Главное то, что поедет сам Антон, и Арсений Сергеевич поедет тоже. Он не знает, что именно сделал с ним преподаватель, но в субботу утром он просыпается с чувством, что его завернули в огромное тёплое одеяло. И чувство это неотступно преследует его весь день, даже когда он уже вылезает из постели. Антон пьёт пустой чай, не в силах заставить себя нормально позавтракать, и садится рисовать логотип для строительной компании. Заказчик хочет какую-то банальщину, вроде каски с молотком, но сейчас Антона это даже не раздражает, и он работает, от усердия закусывая кончик языка, так, что тот потом даже болит. Днём, когда живот совсем уж скручивает от голода, Шаст выползает на улицу и добегает до магазина. И всё это время, выбирая продукты, стоя на кассе и грызя свежеиспечённый хлеб на первой ступеньке лестницы, Антон вспоминает Арсения Сергеевича и его тёплые руки у себя на спине. Антону хочется думать, что Арсению Сергеевичу тоже понравилось его касаться, что это было ему важно… Правда ли это, он не знает. Впрочем, ему нравится сама мысль о том, что преподаватель был готов обнять его просто ради него самого. Кажется, Антону ещё никогда не было так спокойно. Всё будто бы многократно усложняется, потому что теперь он понимает себя ещё меньше, и одновременно становится гораздо проще. Это ведь так правильно — захотеть кого-то обнять и действительно обнять. Антон возвращается в общагу и доедает булку, заедая её паштетом прямо из банки под остывший чай. Потом ему звонит Настя, и он впервые за долгое время болтает с ней без напряжения и без мыслей о том, что она чего-то от него ждёт. Они обсуждают учёбу, вечеринку на следующей неделе и долги, которые она тоже никак не может закрыть. Антон рассказывает ей про «Арт-Курорт», и Настя сокрушается, что её Арсений Сергеевич не позвал. Антон подозревает, что он, в принципе, мало кому мог это предложить: команды там заявлены до шести человек.

***

Впервые за долгое время у Антона появляется желание что-нибудь приготовить на студенческой кухне, а не перебиваться сухомяткой. Кто-то из соседей уехал домой на выходные, кто-то занят, Витя сидит за компьютером, не поднимая головы, так что время самое удобное. Антон скидывает браслеты с рук, чтобы они не мешали, и начинает чистить картошку, напевая себе под нос песни группы «Пикник». Ему хочется именно жареной картошки с луком и салом, как когда-то давно жарила бабушка, когда она ещё была жива. Правда, сала у него нет, так что он использует кусочек колбасы, который подрезает у Вити. Подумаешь, зато он с ним картошкой поделится. Он делает всё по правилам: сначала слегка обжаривает кольца лука, пока они не станут полупрозрачными, затем добавляет толстые кругляшки колбасы, чтобы она выделила жир, который потом впитает картошка. Аппетитный аромат вызывает урчание в животе. Даже Витя на секунду вылезает из комнаты, чтобы посмотреть, что такого аппетитного готовит Антон. В кармане требовательно вибрирует телефон. Антон собирается проигнорировать вызов, но что-то его останавливает. Он деловито вытирает ладонь о штаны, лезет за смартфоном и кидает взгляд на дисплей. И в первую секунду не верит своим глазам. Но то, что он видит, однозначно. На телефоне большими чёрными буквами высвечивается знакомое «Мама». Ему резко становится не по себе. Он не помнит, когда мама сама звонила ему в последний раз. На Новый год? Раньше? Нет, чёрт возьми, он не помнит. Сердце невольно сжимает колючими коготками страха от нехорошего предчувствия. Может быть, что-то случилось? Или она случайно? Антон сглатывает неприятный комок и выжидает секунд десять, думая, что звонок вот-вот оборвётся, но надоедливая трель продолжает раздаваться в абсолютной тишине. Тогда он всё-таки делает над собой усилие и снимает трубку. — Да, мам, привет. — О, Антоша! А что ты там, занят? Голос мамы звучит довольно бодро, она явно не при смерти и не в слезах. И не пьяная. От этого уже становится немного легче. — Да нет, полностью свободен, просто не слышал, — бессовестно врёт ей Антон и побыстрее переводит разговор на другую тему: — Как ты там? Какие новости? — Ой, сынок, всё хорошо, — щебечет мама радостно ему в трубку, так что Антон даже на секунду отрывает её от уха — слишком режет слух. — Тут наш сосед женился, меня на свадьбу пригласили, я гуляла. Владик предлагает к нему переезжать, на работе вот отгул взяла, чтобы вещи перевезти, так они там на этой работе ещё такие рожи скорчили… Она рассказывает ему про всё подряд, неразрывным плотным потоком, особенно не вслушиваясь в его вежливые вставки вроде «Здорово, мам!» и «Поздравляю вас с Владимиром». Антон говорит эти фразы просто так, чтобы совсем не чувствовать себя стеной, с которой разговаривают. И всё-таки ему радостно, что она вдруг позвонила, и он, зажав трубку ухом, продолжает помешивать картошку под её счастливый трёп. Обрывается он неожиданно. — Ой, что я о себе и о себе, — говорит она вдруг и ласково спрашивает: — Антошенька, а ты как? Как в университете дела? У вас экзамены? Если бы телефон не был плотно зажат между ухом и плечом, он бы точно выпал. — Я? — Вопрос простой до невозможности, но, кажется, Антон впервые не знает, как на него ответить. Матери про себя он уже давно ничего не рассказывает, привыкнув, что ей всё равно. Впрочем, она, как правило, и не спрашивает. — Ну я… В конкурсе вот выиграл университетском в прошлом семестре. Премию небольшую дали, вроде мелочь, а приятно… Он говорит это и не верит, что она слушает, только сердце почему-то начинает колотиться где-то в горле. — Ой, какой ты умница у меня, — говорит мама и звучит даже искренне. От нежности в её голосе Антону кажется, что он сам начинает цвести, как кактус, который полили. — А ещё меня берут на творческий форум на Чёрное море, — говорит он, игнорируя ощущение, что это неуместно и он просто хвастается. — В начале июля на целую неделю… Он умышленно не говорит ей про пропуски и проблемы с деканатом, про долги и нехватку денег. Ему кажется, что стоит ему проговориться, и магия куда-то исчезнет. Голос мамы станет привычно холодным и отстранённым: «Сам виноват, Антон. Ну ты же справишься?» Только не это, пожалуйста. — Ну надо же, Чёрное море, — говорит мама с придыханием. — Какой ты молодец, Антоша. Я на Чёрном море в последний раз была ещё до твоего рождения. Значит, ты пока приехать не сможешь? Это всё похоже на неправдоподобно счастливый сон. — Не смогу, к сожалению, — Антон вздыхает и отходит к окну. — Но я приеду после. В конце июля. Хорошо? — Конечно, сынок, — покладисто соглашается мама. — Только не тяни, пожалуйста, я соскучилась, и дела надо кое-какие поделать… — Какие? — легкомысленно спрашивает Антон. Лучше бы он молчал. Мама на том конце провода словно спотыкается и на секунду замолкает, взвешивает слова. Внутри что-то неприятно поджимает. — Да сущий пустяк, — говорит она. — Надо выписаться из квартиры, хочу её продать. Ну сам посуди, Антош, ты уехал, зачем она мне одной, если я у Владика буду жить?.. А так пенсия мне на старость. Антону кажется, что его ударяют под дых. Тогда ощущение точно такое же: головой точно знаешь, что умеешь дышать, только никак не получается сделать вдох, он застревает где-то в солнечном сплетении болезненным комком. Улица размывается в мешанину цветов. — Мам… — произносит он едва слышно. — Как продать?.. Она чувствует его настрой. Она, сука, в такие моменты почему-то точно понимает, что с ним происходит, и начинает говорить очень быстро: — Ну а зачем она нам? Ты ведь не будешь больше в Воронеже жить, в Москве куда интереснее. Будет она пустая стоять. Кому это нужно?.. А так продадим, квартплату платить не будем, денежка появится… — Мам, — повторяет он тихо. Ему не верится, что ей нужно это объяснять. — Мне прописаться негде. Ты к Владимиру пропишешься, а я буду… — Слово застревает в горле, но он всё-таки его выталкивает: — Буду бомжом. Повисает короткая пауза. — Ой, Антош, не говори ерунды, — говорит мама, хотя её голос звучит довольно смущённо. — Каким ещё бомжом? Ты в общаге живёшь всё-таки. Потом снимать будешь. Ты же умница у меня, выйдешь на работу, возьмёшь ипотеку, всё у тебя будет хорошо, сынок. Она всё понимает — вдруг осознаёт Антон. И при этом не хочет понимать. В упор. — Мама… Он несчастно мяучит в трубку, а в голосе чуть ли не слёзы. — Антош, давай не будем торопиться! — говорит женщина на том конце провода торопливо. — Подумай, взвесь всё. И приезжай в июле, я соскучилась. Целую тебя! И прежде, чем он успевает ответить, в ухо ввинчиваются короткие гудки.

***

В кухню врывается Витя. — Шаст, мать твою, что у тебя тут горит?! Ты нас всех сейчас удушишь! Сосед кидается к сковородке, хватается за ручку, орёт от боли, и хватается снова уже полотенцем. К потолку поднимается дым. Антон равнодушно думает, что теперь у него всё равно нет аппетита.