Уйти нельзя остаться

Земля под ногами качается так, что Антону кажется, будто он до сих пор плывёт, хотя море осталось далеко позади. Его постоянно разбирает смех от этого факта, пусть и нельзя сказать, что ему на самом деле очень весело. Та часть сознания, которая не уплывает куда-то то вниз, то вверх, всё ещё помнит, где, как и почему его нашёл Арсений Сергеевич. Арсений… Арс. Даже мысленно называть его так дико непривычно. Антон пробует вслух, проверяя, как это ляжет на язык: — Арс, — начинает он, словно против воли всё равно добавляя: — …сений. — Повторяет снова, хихикая себе под нос: — Арсений… Сений… Сеня… Арсэн… Есенин… Арсений Сергеевич, идущий рядом, морщится, как от зубной боли. — Господом Богом прошу, Антон, только не Сеня. Уж лучше Арсэн тогда. И шагай давай, горе луковое. Антон шагает, цепляясь за него. Идти с Арсением Сергеевичем приятно, держаться за него удобно, а ещё, почему-то, совсем не страшно. Антон точно знает, что в случае чего преподаватель его поймает. Его вообще вдруг размывает, разматывает, как не разматывало очень давно, даже когда он пил гораздо больше. И Антон не понимает, почему. То ли алкоголь не очень, то ли потому что… Антон запинается и стремительно кренится в сторону фонаря, но встретиться с ним лбом не успевает: Арсений Сергеевич подставляет руки, и Антон впивается пальцами в ворот преподавателя. Тот так близко, такой тёплый… и Антон невольно думает, что не против завалиться куда-нибудь ещё. Потому что… Контроль — вот оно что. Антону всегда приходилось всё контролировать и самому заботиться о себе. А сейчас контролирует его другой, и это чувство пьянит не хуже водки.

***

Наконец они останавливаются, и Антон тупо смотрит на входную дверь в домик. Что-то тут не сходится, но он никак не может понять, что именно. Дверь похожа, но какая-то другая. Другого цвета, вроде. — АрсениСергевич, — говорит Антон, опираясь на дверь одной рукой, будто бы это может помочь говорить внятнее. — А я не тут живу. Вы что-то напутали. Преподаватель вздыхает и лезет в карман: — Правильно, ты тут не живёшь, Шастун, потому что тут живу я. Руку убери, дай открыть. Антон некоторое время сосредоточенно думает, как решить эту задачу, а потом догадывается опереться другой рукой о стену, чтобы не давить на дверь. Арсений Сергеевич вставляет ключ в замочную скважину и поворачивает его, отпирая. — Прошу, мои хоромы. Хоромы — это маленькая комнатка с односпальной кроватью, таким же небольшим окном, столом с одним стулом и дверью в туалет. Всё, больше в комнате ничего нет. Но Антон не может не заметить, что Арсений Сергеевич живёт один. Он проходит внутрь и встаёт в середине комнаты, пошатываясь и пытаясь совладать с неразрешимой задачей. Кровать узкая, и рядом больше никого не наблюдается. — АрсенСергеич, а где Максим? — спрашивает Антон, пытаясь сложить два и два. Сзади слышится звук закрываемой двери, щёлкает замок. Арсений Сергеевич проходит мимо, включая свет, и только потом оборачивается к Антону. — Максим? Что ему тут делать? — Ну как же… — силится объяснить Антон. — Ну как вы… что… отдельно? Взгляд преподавателя становится ещё более недоуменным. — Антон, я не понимаю. — Ну это, — говорит он, — вы же… это, того. — И наконец-то он находит подходящее слово: — Вы ж пидоры. Арсений Сергеевич некоторое время смотрит на него шокированно, округлив глаза, а потом вдруг закрывает рот кулаком, явно пытаясь сдержать смех. Но не может, и он всё равно невольно прорывается: — Антон, ты что? Ты сейчас серьёзно? Антон даже чувствует себя обиженным от того, насколько преподавателю весело. — Не надо ржать, — говорит он. — Я вас видел, и он по имени звал и… — Антон… — Всё «Арс» да «Арс», а ещё вы вместе из универа уходили, и я видел… — Господи, Антон… — Арсений Сергеевич смеётся уже в голос. — Твоё счастье, что ты пьяный, за такое вообще и по роже можно получить… — И добавляет: — Ну какие пидоры, он мой племянник. На то, чтобы это отдуплить, у Антона уходит достаточное количество времени, и он недоуменно смотрит в пол, прокручивая всё, что видел до этого. Дело это, конечно, в текущем состоянии не быстрое. Арсений от его озадаченного вида сгибается пополам. — Ты бы хоть спросил, — ржёт он, не сдерживаясь. — Весь университет знает, что Максим мой племянник, хотя я его и дрессирую, чтобы он мне не тыкал в универе. Но его разве убедишь, такой же упрямец, как и ты… Пазл в голове Антона наконец-то складывается: — Под-дожите… — говорит он. — Это что получается? Вы не пидоры?.. Преподаватель напротив закатывает глаза: — Нет, не пидоры, Антон. Только я. Антон какое-то время стоит, покачиваясь и пытаясь осмыслить всю новую информацию. Увиденное прокручивается в голове заново, вставая на место. Как ему вообще всё это в голову пришло? Не было же ничего такого… Размышления прерываются, потому что пустой желудок, под завязку наполненный алкоголем, решает всё-таки напомнить о себе. — АрсСерыч, — говорит Антон торопливо, — не принимайте на свой счёт то, что я сейчас… И он зажимает рот руками. Преподаватель реагирует моментально, тут же оказываясь возле двери в туалет и распахивая её: — Быстро, сюда. А потом Антона сжимает и скручивает, и он цепляется руками за холодный фаянс, расставаясь с тем, что в принципе в нём оказаться было не должно. Господи, он и забыл, как это бывает. Последний раз Антон вот так вот совершенно некрасиво блевал после выпускного в колледже. Пока он сидит на полу и медленно приходит в себя, осознавая, что завтра очередной рабочий день, Арсений Сергеевич возвращается с бутылкой воды. Сам откручивает крышку и даёт её Антону прямо в руки. — Пей, ребёнок. «Ребёнок» пить не хочет: — Меня же от неё стошнит… — И хорошо, — отвечает Арсений, — давай.

***

Происходит ещё несколько мучительных заходов, во время которых Антон даже не встаёт, чтобы не рисковать. Его поражает, насколько Арсений Сергеевич при этом умудряется быть рядом: когда на Антона накатывает очередной приступ, он тактично удаляется, а потом возвращается и встаёт в дверях, опираясь плечом на дверной косяк. Он не жалеет его, не сочувствует вслух, но и не ругает. Он просто принимает происходящее как данность. А Антон не может перестать смотреть на то, как ещё влажная футболка облепляет его стройное поджарое тело. И невольно думает о том, что ему нравится сидеть на полу, пока Арсений стоит над ним. Это очень странные мысли, пугающие, плотные, и Антон не знает, откуда они берутся в его бедовой голове. Но это так непривычно и так приятно, смотреть снизу вверх… Может быть, потому что он всю жизнь смотрит на всех сверху. А может, потому что он такой сам по себе. Шастун умышленно не меняет позу, оставаясь всё так же на коленях, только садится аккуратнее, сводя ноги вместе, и оборачивается к Арсению. И его не парит, как он сейчас выглядит, потому что… ну камон, у него отравление, ему херово. — Я блюю не потому, что вы… — он решает объясниться, но детское слово «гей» почему-то гораздо стыднее произносить, чем уличное и резкое, — пидор. Звучит так себе, и он решает добавить: — Знаете, мне иногда кажется, что я тоже немного… Ну, вы поняли. — Немного пидор? — невозмутимо уточняет Арсений Сергеевич, и Антон подспудно чувствует, что преподаватель всё ещё над ним смеётся. — Ну… да. Немного пидор. — Немного пидор — это бисексуал, — выдаёт Арсений, и Антона самого начинает разбирать смех. — Ну да, немного пидор, немного натурал, немного извращенец, — он хихикает в ладонь. — Вот такое животное, АрсенСергеич… — Арс, — поправляет его препод. — У тебя ж язык заплетается. — Ничего у меня не заблядается… — возражает Антон, но тут же отвлекается на очередные обнимания с белом другом. Арсений Сергеевич качает головой и выходит.

***

— Господи, как же хуево, — хнычет Антон в подушку, вытянувшись на кровати Арсения Сергеевича. Тошнота уже не донимает так сильно, но теперь вместо неё приходит головная боль, которая злобно ввинчивается куда-то в основании затылка. — Потерпи немного, — терпеливо говорит Арсений. Сам он сидит рядом на полу и роется в своей сумке, отыскивая что-то из вещей. — Через пару часов протрезвеешь, и я тебе дам аспирин. Он поможет. Пара часов звучит как бесконечность, и Антону ужасно хочется жаловаться на такую несправедливость. — Ну вы и садист, — тянет он жалобно. — Садистом я буду, если ты ещё раз выкинешь что-то подобное, — отвечает Арсений. И вытаскивает из своей сумки футболку и шорты. — Нашёл, держи. Сменная одежда как нельзя кстати. Антон успевает обсохнуть, пока идёт в домик и блюёт, но одежда всё равно влажная и неприятно липнет к телу. А ещё Антону поразительна мысль, что кто-то сам специально даёт ему свои вещи. Он донашивал чужое не раз и не два, особенно в детстве, когда быстро рос, и маме просто не хватало денег на новые шмотки. Но то, что происходит сейчас, — другое. Арсений даёт ему одежду, которая нужна ему самому, просто чтобы Антону было удобнее. Это очень приятно. Шаст садится, берёт вещи и сталкивается с небольшой загвоздкой: футболку и шорты переодеть не проблема, но трусы у него тоже мокрые. Просить трусы у преподавателя Антон бы не стал — это уже слишком, он понимает это даже под воздействием алкоголя. Ну хотя бы снять… К счастью, ему не приходится намекать, потому что Арсений, отыскав в своей сумке ещё один комплект одежды, покидает комнату сам и закрывается в туалете. Антон смотрит ему вслед и чувствует разочарование — как переодевается преподаватель, он бы посмотрел. Одежда Арсения Сергеевича чистая и пахнет порошком и дорогим парфюмом, но не им самим. И от этого досадно. Антон быстро скидывает всё лишнее, бросая одежду на пол неопрятным комком, и влезает в то, что ему дал преподаватель. А потом снова вытягивается на кровати. Вот подушка немного пахнет Арсением. Потом, морем, им самим. Мысли, не сдерживаемые никакими границами, всё плывут и плывут. Антону нравится этот запах. Ему нравится здесь быть, несмотря на то, что ему очень плохо. Ему приятно слушать, как в ванной что-то шуршит и падает, и Арсений Сергеевич ругается сквозь зубы. То, что делает Антон — большая наглость. Быть здесь — ещё большая наглость. Но ему сейчас всё равно, всё перестаёт иметь значение. Он лежит, чувствуя, как его всё ещё качает, и вертолёты упорно не хотят его покидать. Именно их он впоследствии винит в той гениальной идее, которая приходит ему в голову, когда Арсений Сергеевич возвращается и со вздохом начинает подбирать брошенную Антоном одежду. Именно в этот момент он выдаёт: — АрсенСергич, а вы правда до свадьбы не трахаетесь? — А ты как думаешь, Антон? — слышится сбоку, и Антон уже только по голосу понимает, что преподаватель опять смеётся. — Мне тридцать, и я ни разу не был женат. Некоторое время у Антона уходит, чтобы подвязать одно с другим, и он выдаёт следующее умозаключение: — Может, трахнете меня тогда? Шевеление рядом замирает, и замирает сам Антон, ожидая вердикта. Он не знает, зачем он это спросил, действительно ли он этого сейчас хочет, или просто хочет услышать ответ и понять, считает ли Арсений Сергеевич его вообще привлекательным. Но ставка не играет. — Бухих я не трахаю, — отвечает Арсений Сергеевич, и после паузы, словно не сдержавшись, добавляет: — Какой ты всё-таки дурик, Антоша. Антон чувствует на затылке его ласковую руку, и его словно бьёт током. Настины прикосновения даже вполовину не такие приятные.